Глава 24. У черты

Открытие себя ? Борьба с собой ? Исповедь по телефону ? «Мы родились в один день!» ? Поздравление от Козы ? «Поговори со мной!» ? «Депрессия – баловство?» ? Дизайн… могилы ? «Ты слишком красива, чтобы тебя рисовать» ? «Скоро подохну!» ? «Роман в театре? Никогда!» ? Жажда уюта ? Актерство сжигает душу? ? Роковая воронка ? «Меня няней не звали…» ? «Сколько надо – бери!» ? «Мой дом – твой дом!» ? «Позвоните Клариссе!» ? Перечитывая дневник… ? «Я не умер!» ? «Защитный скафандр» ? «Неужели, Юра, это ты?» ? Таинственная незнакомка

Мы приступаем к грустным, но неизбежным главам. Истории ухода – странного, безвременного, даже нелепого. Но сначала – о некоторых обстоятельствах жизни героя, которые пока маячили в тени.

– Говорить об этом трудно, это больное, – задумывается Александр Адабашьян. – Это связано, скажем так, с его нетрадиционной ориентацией. Свою «непохожесть» Юра переживал очень болезненно, в отличие от нынешних звезд, которые этим даже бравируют. Сейчас ведь даже люди нормальной ориентации с удовольствием прикидываются гомосексуалами – это модно, престижно, практично, – они ведь дружны между собой…

А Юра это «открытие» в себе сделал очень поздно, врастал в это как-то очень болезненно… Он очень страдал по этому поводу, от того, что он не такой, как все… Пил, совершал в пьяном виде всякие глупости, от которых потом безумно страдал и которых стыдился… Это добавляло ему еще как бы дополнительный комплекс вины.

Но, думаю, дал бы Бог ему здоровья побольше – кончилось бы и его вегетарианство надуманное, и пьянка… Если бы он сжился наконец со своей, скажем, «странностью»…

Но это было сильнее его. Это не было ни распущенностью, ни модой. Это было действительно отклонение, с которым он пытался бороться, победить которое никак ему не удавалось.

Жизнь тогда нас периодически сводила и разводила – у каждого из нас было очень много дел. Я часто уезжал, не звонил… А Юра сразу делал вывод: вот, мол, ясно, почему не звонишь, почему не появляешься… В последнее время он почему-то считал, что отношение людей к нему зависит от его проблем…

Иногда ситуация усугублялась. Пьяный, он звонил ночью, начинал извиняться за что-то, уговаривать, иногда даже бывал в этом агрессивен. У нас появилась какая-то непростота в отношениях.

Наташа Гундарева его уговаривала: «Успокойся, да, ты не такой, как все, но это твоя индивидуальная особенность. Ты разве кому-то хуже делаешь? Ты кого-то заставляешь страдать? Кому это мешает? Это твое – и все».

Но тем не менее он болезненно переживал. Я ни в коей мере не сопоставляю, но думаю, что это в большой степени похоже на то, что происходило с Чайковским. Он тоже переживал свою «инородность» очень болезненно, тоже очень страдал от этого. Тогда все эти внутренние муки не выносились на сцену – как сейчас в помпезном театральном шоу Бориса Моисеева, который лежит в гробу в колготках…

Юра, как человек другой культуры, понимал, что это все-таки некое отклонение от нормы в широком понятии…

* * *

Знаменитый российский модельер Слава Зайцев запомнил своего Богатырева:

– Мне трудно с точностью до дня сказать, когда я лично познакомился с Юрой… Это было время, когда я волею судьбы вошел в театральный мир (в начале 70-х годов). И мои кумиры, доселе недоступные, стали моими друзьями, близкими и дорогими сердцу.

Юра был одним из тех людей, общаться с которыми было и желанным, и волнующим.

Он был красив, вальяжен, доброжелателен. Он был интересный собеседник, прекрасно разбирался в искусстве, сам рисовал, да притом удивительно, профессионально, завораживающе. Юру любили, пожалуй, все, кто его знал.

А познакомившись с его актерскими работами и в театре (мне удалось посмотреть несколько спектаклей из репертуара театра «Современник» 70-х годов с участием Юры), и в кино, я был потрясен его искренностью, естеством воплощений, открытостью. Работы в кино – яркие, характерные, точные, без фальши и наигранности, добрые. Его герои запоминались, вызывали теплое чувство, даже отрицательные… И мое восхищение его актерским мастерством стало толчком к дальнейшему общению в жизни.

К тому же Юра был блестящим художником, чем-то напоминающим мастеров начала XX века. В его рисунках подкупало отточенное мастерство линии, изысканной и выразительной. Его портреты были артистично, с большим вниманием к изображенному персонажу, вырисованы. Великолепная композиция, убедительное цветовое решение, утонченный декор. Все говорило об удивительно талантливом человеке, художнике – и было печально, что этим он мог заниматься только в свободное от работы время. А его было мало.

К сожалению, я не был свидетелем его творческого процесса рисования. Дома у него не приходилось бывать. Ну, может быть, один-два раза на улице Гиляровского…

Но он тогда был в несколько другом состоянии души, он был одинок, и люди, которые его окружали, не всегда способствовали его творческим озарениям.

Один из его близких людей – Василий Росляков, – пожалуй, единственный человек, который пытался быть ему полезным.

Иногда Юра звонил мне поздно ночью в диком отчаянии от одиночества и исповедовался. К сожалению, наши жизненные позиции разделялись, и я не мог оказать ему достаточного внимания.

Сейчас, вспоминая его, я исполнен глубокой нежности и признательности этому человеку – человеку доброму, щедрому, светлому, любвеобильному как на сцене, так и в жизни.

* * *

Зайцев продолжает:

– Мы с ним родились в один день – 2 марта – и поэтому всегда поздравляли друг друга в этот день. Ия Саввина была также вовлечена в эти поздравления.

Причем Юра у меня не одевался, но консультировался. Иногда заходил в Дом моды. К моде он относился с уважением, но никогда не делал культа из одежды. Он был скромен и деликатен.

…Однажды в 1978 году, в декабре, 26-го числа, приехав с похорон моей мамы, я у себя среди газет и писем обнаружил поздравление с Новым годом – годом Козы, написанное и нарисованное Юрой. Настроение у меня было ужасное. Я потерял единственного любимого человека – маму, и мое одиночество стало невыносимым.

Новый год я встретил дома один, никого не хотел видеть. Ночью после метаний по комнате я остановился возле рабочего стола.

Среди бумаг, писем, рисунков лежало и поздравление от Юры – рисунок Козы и слова душевные. Присел. Взял бумагу. Отчаяние одиночества обволакивало душу, тело… Какие-то слова рвались на волю, необходимо было поделиться с бумагой. И вот что получилось.

Боюсь я одиночества и темноты боюсь.

Воспитанный с рождения в страхе ночи,

Невольно понимая разумом

Нелепость глупостей, что залезают в голову,

Лишь только тишина отчаяньем заполнит мой очаг,

Я забиваюсь в уголок к свету

И напряженно жду…

Что кто-то или что-то

Вдруг неожиданно ворвется в дом

Или рука

Из ничего или ниоткуда

Коснется моего плеча.

Весь съежившись от напряжения

Ужаса мгновенья – я замираю

И жду.

И в этом состоянии я пребываю и пишу…

В столовой форточка грохочет глухо.

Себе я объясняю – это ветер,

И тут же думаю,

Что-то рвется в дом, пустить необходимо.

Согреться просится душа,

Что затерялась в холоде Ночи, —

Бог милосердный, нельзя и нам гневить Его.

Глаза Козы с рисунка

Странно, напряженно следят за мной,

Сверкая блеском отражения света,

Что заполняет комнату молчаньем.

Разбросаны бумаги на столе.

Ищу чего-то.

Цифры, телефоны, фразы…

Но нет того, что мне сейчас необходимо.

А что? Чего я жду?

Ответ готов.

Хочу тепла,

Хочу согреться о кого…

Но нет того, кто подарить мне мог бы

Покой душе и нежность,

Светом озарить…

Как быстро улетает счастье…

Так долго ждем его,

Находим вдруг и думаем, что вечно, —

Теряем, не успев запомнить.

И вновь бредем по времени.

И одиночество среди толпы,

Чужой и равнодушной,

Мне по сердцу как острие ножа.

1978, XII

* * *

– Иногда Юра приходил к нам и с женщинами, но это были случайные знакомые, не из театральной среды, – вспоминает Владимир Стихановский. – Он мне как-то сказал: «Как только у меня завяжется с кем-нибудь роман в театре – об этом будет знать вся Москва».

Он этого совсем не хотел. По-моему, для него была важна прежде всего человеческая личность. То, что эта личность оказывалась женщиной, для него было вторично. Его привлекала именно неповторимость натуры.

И все же я понимал…

Он хотел такой же семьи, как у меня. Домашнего уюта. Тепла и заботы.

Но при этом все же не желал, чтобы у него была жена из театральной среды… Не хотел снова оказаться на виду. Он уже устал от лишних разговоров. Поэтому, наверное, он больше дружил с посторонними людьми, не из мира театра и кино. Там было проще. В театре же его слабость раздули бы до каких-то невероятных величин… Он это знал, и ему было бы больно.

Надо сказать, я отношусь нормально ко всем сексуальным меньшинствам, считая, что все это природа, а человек лишь несет крест. Сейчас это все не ново…

Тогда же «нетрадиционность» Юры его мучила… Он испытывал внутренние страдания – и поэтому тянулся к семье, в которой все органично… К такой семье, как наша. Ему у нас было душевно комфортно. Ведь цирковые артисты меньше лезут в душу. Это открытые люди, у них другая психология, чем у драматических актеров…

Юра хотел, чтобы люди не вмешивались в его творчество, а только заботились бы о нем, помогали ему. И мы старались. Его очень любила моя сестра Наташа, могла долго беседовать с ним. У нас к тому же его всегда вкусно кормили. Он расслаблялся тогда невероятно. У нас сохранилось фото – он плачет, стоя на коленях перед моей женой Региной…

Буквально за два дня до его смерти я уезжал на гастроли. Я заехал к нему домой, сказал, что позвоню, когда вернусь. Там было застолье… Помню соседа-милиционера Аркадия, которого распирала такая ложная гордость – вот, мол, у меня друг-актер…

Кстати, зря говорят, что Юра много пил. Если бы много пил – столько бы не работал… У него было нормальное отношение к алкоголю. Помню его творческий провал – когда он снялся сразу в двух плохих фильмах… Юра пил чаще в это время, но никогда не было такого, чтобы он ходил в магазин, покупал себе водки, закрывался и пил один. Хотя он мог дома разрядиться с товарищами, если на следующий день не было съемки или спектакля. У него был и постоянный собутыльник – Андрей Мартынов…

А в тот день Юра чувствовал себя совершенно нормально. Готовился к спектаклю, еще пожаловался мне: смотри, у меня все дни заняты. У меня, кстати, тоже – я играл по два-три спектакля в день…

* * *

Я похоронил многих друзей… И в происшедшем с Юрой я виню только врачей. Я знаю, что в этой ситуации ни в коем случае нельзя было делать успокаивающий укол… А они сделали… Как мне сказала сестра: «Его успокоили».

А его можно было запросто спасти. Его, наоборот, нужно было стимулировать. Кстати, Юра часто жаловался на боли в сердце – и его жалобы оправдались. Вскрытие показало, что у него было сердце как у шестидесятилетнего человека…

Юра мне не раз говорил: мол, после моей смерти многие будут еще долго зарабатывать на моем имени, на моих картинах… Так и вышло.

Его родственники объявились только после смерти. Когда ему было плохо – никаких родственников рядом не было…

* * *

– Юра по душе своей был очень гармоничный человек, – считает Наталья Варлей. – А физически он жил негармонично… Это факт. Он все время пытался с собой бороться, ломал себя, но ничего не мог с собой поделать. Ему становилось все хуже и хуже…

Когда он, наконец, получил свою квартиру на улице Гиляровского, с одной стороны, у меня была радость за него, а с другой… Он же был человеком очень открытым, незащищенным… Помимо друзей-приятелей, к нему поползла туда всякая нечисть… В своей собственной квартире он стал заложником своей доброты и открытости. И уже ничего не мог с этим поделать… Туда шли все кому не лень, пользуясь его расположением, добротой, наивностью. У него ночевали какие-то случайные люди. Он продолжал сниматься в кино, блистательно играл в театре, получал неплохие деньги – но все они уходили на компании, на выпивки…

Мы в студенчестве все понемножку выпивали. Но предположить, что Юра и еще несколько человек с нашего курса впоследствии станут серьезно пить, было невозможно.

Говорят, соседи по лестничной площадке в его доме на улице Гиляровского очень часто слышали, как Юра ночами плачет… Ему, видимо, было очень одиноко…

* * *

– Юра вряд ли был человеком религиозным, – продолжает Наталья Варлей. – Если был бы, думаю, нашел бы все-таки опору. Хотя он крещеный и его отпевали, но… Если бы он был воцерковленным человеком, наверное, ему было бы легче.

Спустя много лет я разговаривала со своим духовником о том, сколь богоугодна профессия актера – она ведь действительно, как молох, сжирает душу и развивает в человеке качества, которые считаются смертными грехами: тщеславие, зависть в разных проявлениях, гордыню, себялюбие…

И он сказал – поскольку профессия кормит, надо работать. Но стараться не делать того, что не полезно людям. Предлагают тебе роль, ты понимаешь, что, сыграв ее, соблазнишь на что-то очень вредное, – надо стремиться отказываться. Но всякое бывает. Работая в театре, ты не можешь просто так отказаться от роли. Если это не получается, то должна быть четкая граница: вот сцена – там игра, а вот жизнь – тут правда. То есть, сходя со сцены, ты должен возвращаться к жизни по заповедям, к жизни, наполненной любовью к ближнему.

У Юры было много в душе перемешано – мы же атеистическое поколение. Подсознательно душа его просила жизни по светлым заповедям, а жил он совершенно по-другому: тут и профессия, и круг общения… Были в его жизни люди, которых он любил, с которыми хотел и работать, и видеться, и общаться, и разговаривать. Но окружали его какие-то… полукриминальные элементы.

Он жил не так, как он достоин бы жить. И был окружен не теми людьми, с которыми ему нужно дружить. Выпивать – наверное, да. Он все реже оказывался со своими настоящими друзьями – по сердцу, по душе. Стал жить среди случайных людей. Как бы попал в воронку, которая затягивала все глубже, глубже…

Юра делился со мной своими переживаниями.

С одной стороны, его тянуло в ту сторону, но он упирался – ему хотелось идти и в другую… И расплачивался здоровьем.

Подорванное здоровье – от чего? От дисгармонии существования. От чего рвутся сосуды? скачет давление? колотится сердце? Не только от образа жизни. Но и от того, что этот образ жизни не совпадает с твоей эстетикой… А Юра был эстетом… Он, наверное, самым первым из наших сокурсников стал народным артистом… И ушел первым.

Если человек начинает падать, если у него нет сил подняться самому, значит, кто-то должен взять его и поднять. А Юра уже начал падать.

Ему было от этого плохо, отвратительно, противно.

Незадолго до своей смерти он мне позвонил:

– Натуль, ты знаешь, мне так плохо, так одиноко, так хочется с тобой увидеться.

Я сказала:

– Юр! Ну приезжай!

– Нет, я приеду немножко попозже, когда у тебя чуть-чуть подрастет Сашка…

Может, ему хотелось самому вырваться из этой воронки, а не приходить снова ко мне с бутылкой, чтобы плакаться на свою жизнь? Не могу сказать точно… Но ощущение собственной вины у меня осталось. Хотя не могла же я бросить грудного младенца и бежать его спасать? Да, в общем, нянек никто и не звал туда. А сам Юра прийти не захотел:

– Давай ребеночек начнет ходить, и ты сможешь освободиться…

– Ну, мы ребеночка спать положим, приходи, Юрочка, поговорим.

– Нет-нет, немножечко попозже…

А ему уже было плохо. Это было за месяц до смерти.

* * *

Варлей рассуждает:

– Если бы ему удалось вырваться из того порочного круга, из того способа существования! Не знаю как. Может, уехать в другой город… Переменить образ жизни… Если бы нашлись люди, которые бы его увезли, поменяли квартиру! Он бы попал в другую атмосферу… Или если бы он получил какую-то грандиозную роль у Никиты Михалкова?

Как можно вылечить алкоголика или наркомана? Его отправляют в больницу и успешно там лечат. А потом он возвращается домой, и в первый же вечер приходит его друг и предлагает: давай выпьем или кольнемся.

Невозможно ничего изменить, если не меняется среда…

Если бы он вырвался из этой ситуации, то, конечно, мог бы еще многое сделать.

В том-то и дело, что вырваться он не мог…

* * *

– Не могу вспомнить ничего в наших отношениях с Юрой, что бы хоть как-то напрягало, было в тягость, – добавляет Нелли Игнатьева. – Но в последнее время он, видимо, чувствовал, что скоро уйдет… Ему, наверное, хотелось быть поближе к людям, которых он любил, которые любили его… Ведь Юрины мама и сестра жили в Ленинграде, папа уже умер. Он очень любил отца и сильно страдал, когда тот умер. Эта смерть тяжело на него повлияла… И очень любил сестру… Он был тогда, конечно, в тяжелом психологическом состоянии, которое я полностью не понимала…

Иногда он звонил мне ночами, в три-четыре часа, и просто рыдал в трубку:

– Поговори со мной!

А мне на следующий день вставать в семь часов на работу! И я с ним разговаривала. Или просто слушала – а он мне что-нибудь читал…

Моей дочке тогда было уже лет пятнадцать. Однажды прихожу домой, а она говорит:

– Мама, тебя не было, звонил Юра Богатырев, и он сказал: «Лилечка, мамы нет, поговори со мной…» Он мне спел романсы…

Я только сейчас понимаю его состояние… Тогда у меня был муж, семья. У меня было полно друзей. Я не чувствовала одиночества. Никогда не знала, что такое депрессия. Даже осуждала его:

– Как это не можешь взять себя в руки? Как это не можешь совладать с собой? Как это – истерика?

На мой тогдашний характер, депрессия – это было баловство.

Вот теперь, когда у меня в жизни многое изменилось, сейчас я просто казню себя за то, что тогда не понимала Юру… Как мне его не хватает! Так же как и любимой подруги Тани Травинской! Они еще тогда прошли через эти испытания. А я – нет. И теперь я могу лежать часами и смотреть в потолок… И мне тоже хочется позвонить кому-то и выговориться… Потому что нужно, чтобы вокруг тебя были друзья, люди, которые тебя любят, понимают, с которыми можно разделить одиночество.

А Юра был тогда именно в таком состоянии. Многие не понимали его страданий, его одиночества: мол, такой известный актер! так много снимается, играет, зарабатывает!.. Что еще ему надо?

Ведь несмотря на большое количество друзей и приятелей вокруг него, он был очень одинок и безумно раним. Такой человек без кожи… Большой, добрый, одинокий, ранимый человек, который как бы чувствовал свой ранний уход. Он нам часто говорил, что рано умрет… И даже нарисовал могильную плиту, какую он хотел бы видеть у себя на могиле!

* * *

Нелли Игнатьева общалась с ним за две недели до его смерти.

– Он позвонил по телефону и сказал, что приглашает меня на открытие своей выставки в филиале Бахрушинского музея – в Доме-музее М. Н. Ермоловой на Тверском бульваре:

– Приходи, птичка, ты посмотришь мои картины.

Я обрадовалась:

– Юрочка, какое счастье! Конечно, приду!

Это была его первая серьезная выставка…

Я была очень рада за него. Потому что понимала, какое важное место в его жизни занимает живопись, какая это отдушина в его напряженной жизни. Я видела очень многие его работы. И они мне весьма нравились. Кстати, моего портрета он так и не написал… А ведь почти у всех его друзей, кроме меня, остались портреты его кисти. Мне было немножко обидно. Но когда, отбросив ложный стыд, я просила напрямую нарисовать меня, Юра всегда отшучивался:

– Птичка, ну ты же у меня красавица! А ты же видишь, как я рисую, – это настоящие шаржи… Я не могу тебя так рисовать, не могу тебя уродовать. Ты у меня красавица.

И вот так, из-за того, что я красавица, я и осталась без портрета.

А тогда, по телефону, помню, я еще спросила:

– Юрочка, а как ты себя чувствуешь?

Он ведь последнее время часто жаловался на здоровье…

Легко ответил:

– Птичка, очень плохо, наверное, скоро подохну.

Я решила его подбодрить:

– Юрочка, а кто хорошо себя чувствует?

Мой зубной врач обычно в таких случаях говорит: «А кому сейчас легко?» И я Юре повторяю:

– Ну, кому сейчас легко?

– Да нет, птичка, все-таки я серьезно себя плохо чувствую… Если подохну – ты все-таки знай, что я тебя очень люблю.

– Юрочка, ты, как выпьешь, всегда мне в любви признаешься…

– Нет, я сейчас не пью… Мне врачи запретили и пить, и играть…

Я знала, что его действительно возили прямо из больницы в театр. А он тем временем продолжает:

– Но я лучше подохну, но не могу бросить ни того ни другого. Вот сейчас у меня в руках рюмочка коньяка – я хочу чокнуться в трубочку и выпить за твое здоровье…

Я всполошилась:

– Юра, если нельзя, то не пей! Ну зачем?

– Нет, я абсолютно трезв… Ты зря меня обвиняешь в том, что я пьяный. Я тебе признаюсь в любви абсолютно трезвый…

Он чокнулся этой рюмочкой в трубку. И сказал:

– За твое здоровье! Я тебя жду на входе, я тебя очень люблю.

Теперь понимаю: он как бы попрощался…

* * *

О смерти Богатырева Сергею Трофимову сообщил Андрей Мартынов, позвонивший ему часа в два ночи. Трофимов был в шоке. После анализа случившегося сделал, как медик, вывод: это был несчастный случай:

– Потому что Юра был здоровым человеком. Он иногда позволял себе принять определенную дозу спиртного. Я думаю, это никому не возбраняется, он ведь был не пьяница. У него повысилось давление. Вызвали скорую. Врачи сделали укол. И он умер на шприце. Я подозреваю, что ему ввели препарат типа клофелина не с целью убить. Тогда просто не знали, что такое клофелин, он только тогда появился в стране. Не учли, что на фоне алкоголя это смертельный, в общем, препарат…

Трофимов не считает, что Богатырев был алкоголиком и нуждался в лечении.

– Я уверен на сто процентов, что он мог от этого освободиться сам, совершенно элементарно, без стационара. Тем более что я проходил стажировку именно в 12-й больнице и общался там с врачами. Юра освободился от своей проблемы и долго не пил. А в ту ночь выпил. Экспертиза же показала, что содержание алкоголя в крови ноль. Это явная, так сказать, подтасовка. Они спасали честь мундира. Тем более известная личность, расследование… Это чревато последствиями. Хотя я не могу их здесь винить, это не умышленное. Ведь на скорой тогда приехал один мальчик-фельдшер. Он хотел сделать лучше для известного актера. Но… не получилось, Это несчастный случай, я считаю.

Помню, когда его отпевали в церкви на Ваганьковском кладбище, батюшка сказал: «А почему вы решили, что Господу Богу нужны только плохие люди? Бог нуждается и в ангелах тоже». Конечно, я не считаю его ангелом, но он был хороший человек. И Господь Бог прибрал его тогда, когда посчитал нужным.