Глава 20. Коммунальный роман
Исповедь на кухне ? Смоленский жаворонок ? «Легенда» двух театров ? Роковой танец ? Персы берут Щепку ? Любовный стоп-кран ? Таганковская декабристка ? Таланты и дворники ? Замечательный сосед ? Плачущий великан ? Бригантина на Манежной ? Деньги жгут карман ? Предложение, от которого нельзя отказаться ? Обманный обмен ? Наезд по-богатыревски ? Шляпа, перо и тополь ? Квартирный вопрос ? Секрет фаршированной рыбы ? Дефекты фикции ? «Я могу только любить…»
Наш разговор состоялся в коммунальной квартире в Измайлове, где меня встретила миниатюрная женщина-подросток с короткой стрижкой – казалось, годы не властны над ней…
Легкая походка, приветливая улыбка…
На стенах комнаты фотографии и картины Богатырева…
Ее рассказ оказался долог, эмоционален и порывист – по сути, мини-спектакль маленькой женщины о большой любви.
* * *
– Я родилась в Тбилиси, в семье железнодорожника, – говорит Надежда Серая. – Рано пошла работать на Бердянский завод дорожных машин. Но с детства грезила о театре. И осуществила свою мечту, поступив в ЛГИТМиК на курс к Евгению Алексеевичу Лебедеву. По распределению попала в Смоленский драматический театр. Там работал тогда очень хороший режиссер Александр Семенович Михайлов. Он собрал вокруг себя талантливую молодежь, в театре был достойный репертуар. Михайлов ставил много, в том числе «Стеклянный зверинец» Теннесси Уильямса, «Дом Бернарды Альбы» Гарсия Лорки, «Жаворонка» Ануя, в котором я сыграла главную роль Жанны.
* * *
Коллеги по смоленскому театру до сих пор называют ее «легендой нашего театра».
– Вообще-то я «легенда» двух театров – Смоленского драматического и Театра на Таганке, – уточняет Надежда. – И очень горжусь этим. Я работала на износ. Мне говорили: «Ты плохо кончишь – или рано уйдешь из театра, или свихнешься». Но иначе я не могла.
Но… Когда наш режиссер поставил «Двух товарищей» Войновича, в Польше как раз начались политические волнения. Спектакль обвинили во фрейдизме и еще бог знает в чем. Александр Семенович вынужден был уйти из театра. И мы тоже решили разбегаться. Вся молодежь ушла из театра… И я…
* * *
Тогда в Смоленске у меня началась любовь с Мишей Али-Хусейном, артистом нашего театра. Он ходил вокруг меня год. «Высиживал», как говорил потом кому-то из друзей. Однажды мы поехали на гастроли в Вильнюс. Пошли в ночной бар. И когда мы стали с Мишей танцевать, меня обдало какой-то холодной волной… Я поняла – я его люблю!
Вот так я сдалась на милость персам – его дед был персом. Мама Миши была наполовину русская, наполовину персиянка. И оттуда пошла эта фамилия – Али-Хусейн.
Он окончил Щепкинское училище, курс Николая Анненкова. Мы оба были такие маленькие, шустренькие… Так завязался роман. Потом они с другом поехали показываться Юрию Петровичу Любимову в Театр на Таганке. Я поехала им подыгрывать. Друга взяли. И меня.
Мишу не взяли… Миша жутко переживал, что я его брошу. А я не собиралась делать этого. И очень долго не ехала в Москву.
Когда уже в январе собралась ехать – то уже на ходу поезда выбросила свои вещи и спрыгнула на платформу. «Я никуда не еду! Не нужна мне никакая слава, Таганка, никакая Москва. Мой бедный Миша тут будет пропадать!..»
И еще неделю прожила в Смоленске. Всем театром меня уговаривали: «Дурочка, езжай! Ты понимаешь, что такое Таганка?»
Я все прекрасно понимала! Но есть же какие-то обязательства. У меня отношения с театром были любовные. Может быть, театр в себе я много раз предавала, но никогда не предала никого в коллективе. Никогда – общую работу.
* * *
Со 2 февраля 1969 года я приступила к работе в Театре на Таганке по договору. А через полгода уже была переведена в штат театра. У меня высокий лоб, коллеги-артисты шутили: новая артистка маленького Ленина будет играть у нас в театре.
Но сыграла я там немного. Получила роль в «Часе пик». Меня ввели в «Тартюф» – я играла Дорину. А Миша тогда из Смоленска уехал работать в Липецк. Я не была еще за ним замужем, я просто его любила. И однажды он мне позвонил позже, чем обещал, – не в одиннадцать – двенадцать, а в два часа ночи.
– Извини, воробей (так он меня называл), я не смог раньше. Звоню из милиции. Шел из театра, ребята напали, побили, отняли шапку…
На следующий день я пошла и подала заявление об уходе из Театра на Таганке…
После этого меня стали называть в театре декабристкой. Все подруги сказали, что я идиотка, что, если сейчас же не заберу у директора заявление об уходе, мне просто устроят темную, что я не имею права разбрасываться талантом из-за какого-то Али-Хусейна.
Они меня просто втолкнули в кабинет директора и предупредили: «Оттуда без заявления не выходи». Я забрала заявление об уходе. А через неделю опять подала – не могла. У меня душа была не на месте. Я понимала, что Мише там одиноко. А я работаю в знаменитом театре, живу в общежитии Таганки, около Курского вокзала, – и все у меня замечательно складывается. Я думала: «Я его люблю, ему там плохо – почему мне должно быть хорошо? Поеду к нему».
Поэтому теперь я «легенда» Таганки – поскольку никто Таганку не бросал, никто не уходил оттуда сам. А я ушла, да еще как! За любовью уехала!
* * *
Мы расписались в Липецке, потом поехали в Волгоград к нашему первому режиссеру Александру Семеновичу Михайлову. Там я родила дочку Варю. Миша хотел учиться режиссуре. Поехал в ГИТИС, к Марии Осиповне Кнебель, поступил. А работал в Москве дворником, еще и подрабатывал немножко… Через год и я приехала в Москву. Мы жили во всяких дворницких – в Музее революции, в школе на Цветном бульваре…
Но наша с Мишей семейная жизнь не сложилась. У нас испортились отношения. Он мне изменил, а я этого не могла пережить. Даже пыталась кончить жизнь самоубийством. Решила, раз жизнь не удалась, раз самый близкий человек предает – как мне дальше жить? Я больше никому не смогу верить – такие были комсомольские взгляды… Выпила кучу лекарств – слава богу, не тех, что надо. Снотворное оказалось успокоительным. Я просто очень глубоко уснула…
Мы потом помирились, еще какое-то время прожили вместе, но опять случилась измена. И этого я уже пережить не могла. Но я не собиралась кончать жизнь самоубийством – Варьке четыре года уже было… Я отправила ее к своим родителям и ушла от Миши. Но отношения у нас остались дружеские. И Варю он любил.
Тогда я работала в Областном театре имени А. Н. Островского. Скиталась по квартирам… Театр немножко помогал оплачивать… И Миша все время помогал… Он был соседом Юрия Богатырева по общежитию на Манежной улице, они дружили, много общались. И когда Миша оттуда съехал – женился второй раз, – то поселил меня в своей комнате. Варя там жила со мной один год – я забрала ее от родителей, так как очень по ней скучала. Забегая вперед, скажу, что Юра ее совершенно обожал: она помогала ему как «секретарь» – рассказывала, кто звонил. А ходила во второй класс – ей было девять лет. Я перешла работать в маленький театрик профкома драматургов. Затем в театр Аксеновой-Арди при Москонцерте… С ними объездила всю Россию.
* * *
Мы с Юрой жили через стенку. У него была огромная комната метров двадцать пять, без балкона, с окнами во двор. А в комнате с балконом жил его однокурсник Володя Поглазов с женой Наташей. И знаменитый снимок Юры сделан именно на его балконе. Он ходил мимо моей комнаты по коридору. Встречались на кухне. Юра был много выше меня – я ему по грудь… Такой огромный красивый человек, которого я очень любила как актера… Когда посмотрела фильм «Свой среди чужих, чужой среди своих», просто была поражена его красотой и талантом. А еще – потрясающей самоотдачей, необходимым, на мой взгляд, актерским качеством.
* * *
А подружились мы с Юрой очень просто. Однажды то ли на 1-е, то ли на 9 Мая все обитатели коммуналки, естественно, отмечали праздник. Я же старалась никого не отягощать своим присутствием. Вари там еще не было – она жила у моих родителей в Минеральных Водах.
И вот я вышла в коридор по каким-то своим делам – сигаретку ли стрельнуть, к телефону ли. И вдруг смотрю – стоит Юра Богатырев и плачет. Уткнулся в стенку и плачет.
Мне стало так страшно!
У человека, должно быть, горе! Огромное горе!
А я не могу подойти и спросить: «Юра, что с вами?» Мы ведь в общем-то незнакомы.
Но с другими соседями-актерами я уже дружила – пошла к ним:
– Ребята, там Юра Богатырев плачет, что-то надо делать.
– Ой, не обращай внимания!
– Как – не обращай? А может быть, у него горе?
– Да Юра иногда расстраивается, особенно если выпьет. У него тогда слезливое настроение. Не обращай внимания.
Потом я заглянула еще к кому-то, еще. И все мне говорят: «Да ладно, не обращай внимания…»
А у меня болит душа. Ну как это? А вдруг ему помощь нужна? Ведь бывает, человек валяется на улице, все мимо проходят – алкаш! Я никогда не прохожу. Предложить помощь любому человеку – это совсем не стыдно. Стыдно оскорбить. Стыдно предать…
Забегая вперед, скажу: так и случилось с Юрой в конце концов. Он звонил, просил друзей приехать, а те: «Да не обращай внимания, да ладно, у Юры очередное слезливое настроение…» И никто к нему в ту роковую ночь не приехал. А если бы кто-нибудь приехал – может, и не случилось бы этой смерти?..
Так вот, я решила – подойду и спрошу. Скажет: «Надя, не ваше дело» – я спокойно повернусь и уйду. А вдруг ему нужна помощь?
Я постучала в дверь (он уже был в комнате):
– Можно?
– Да, войдите, – ответили мне тихим голосом.
Я вошла. Посредине комнаты стоял накрытый стол. Спиной ко мне сидел Юра. Где-то сбоку еще два человека…
– Ребята, к нам пришла дама. Доставайте!
– Нет-нет, ничего не доставайте, я на одну секунду. Юра, ради бога, извините. Сейчас увидела, что вы плачете. И я подумала: а вдруг вам нужна помощь? Не знаю какая – любая помощь. Может, просто поговорить.
Они усадили меня за стол… Я сопротивлялась, Юра настоял: нет, вы никуда не пойдете. И тут я ему фактически объяснилась в любви… Сказала:
– Знаете, как это страшно, когда такой огромный, красивый, мощный, талантливый человек плачет на твоих глазах – и ты не знаешь, чем ему помочь и как его утешить. Становится не по себе. Я, собственно, думала: может быть, вам нужна помощь? Посмотрите, какие у вас потрясающе красивые руки, какие огромные плечи…
Я подбирала слова – чтобы снять неловкость ситуации… Знаю – любому человеку приятно, когда ему говорят хорошие слова, а уж актеру и подавно…
И выяснилось, что Юра плакал в коридоре потому, что он проводил племянника, – закрыл за ним дверь и заплакал. Ему стало жалко мальчика, который учился на моряка, служил уже на Севере и ему было там тяжело… И по этому поводу Юра очень расстроился – плакал так, как будто у него произошла какая-то жуткая трагедия.
Это я выяснила потом, уже по ходу разговора… Он обожал сестру и племянника. Может, потому, что сам не стал моряком?
Потом, уже позже, я узнала, что действительно такая черта в характере у Юры была: когда он выпьет, на него нахлынут воспоминания… иногда это кончалось слезами.
Пусть так – все-таки это лучше, чем если бы человек кидался с кулаками выяснять отношения… Говорят, что у трезвого на уме – у пьяного на языке. Если человек внутри себя чем-то наполнен или отягощен – в пьяном виде это всегда проявляется.
Так, у Юры всегда проявлялась только любовь – он с нежностью говорил о маме, о папе, о сестре Рите, о своих товарищах! У Юры почему-то болела душа за тех, у кого случались какие-то неприятности. Это ему было дано от Бога – болеть за других. Поэтому он и был таким потрясающим актером – все принимал близко к сердцу.
С этих пор мы как бы подружились…
* * *
Мы провели с Юрой много дней и ночей за беседами-разговорами… Иногда бывало так: отмечаем в общежитии какой-то праздник, сидим, выпиваем… Или Юра сам иногда устраивал праздник для всех. Приносил вино и говорил: «Ребята, сегодня гуляем!..» Он любил сухие вина.
Сидим, например, у Володи Поглазова. Юра «расслабляется». Ребята мне говорят: «Надя, мы тебя очень просим – это может до утра продолжаться. Забери Юрочку к себе, нам ведь завтра на работу. А тебе на работу не идти. Нельзя же сказать: Юра, иди, мы хотим спать… Уведи его, пожалуйста, – и будешь его слушать до утра».
Я забирала Юру, и мы шли к нему или ко мне, там сидели и разговаривали. И он опять рассказывал про маму, про папу, про Риту, про племянника… И все эти истории я выучила наизусть. Знала всю его родню. Всю Ритину жизнь. Он очень переживал за сестру и помогал ей и материально, и морально. Он помогал все время и маме, когда отец умер. Он каждый день звонил Татьяне Васильевне, если не был на съемках… А деньги вообще раздавал направо-налево – одалживал без всяких условий…
* * *
Моя подруга, актриса «Современника» Галя Петрова, написала о Юре стихи:
Завораживая, манежа,
Человек плывет по Манежу,
И, как белая бригантина,
Он вплывает в свою квартиру…
К телефонным звонкам подходит,
И пьянеет, и колобродит.
То застенчивый, то нахальный,
То печальный, то эпохальный.
Плачет, думает или смеется,
Но самим собой остается.
А со стен, тихи и раздеты,
Удивленно глядят портреты.
Словно юные итальянки,
Волооки его обезьянки.
Твердят поборники архива:
«Известность – это динамит!
Быть знаменитым некрасиво!»
Но он красиво знаменит.
Он действительно был как бригантина. И завораживал.
Все эти ночные бдения, слезы, переживания – все это привело нас к близости. И в прямом, и в переносном смысле. Наши отношения зашли далеко и прямо в постель. Как у классика говорится: она его за муки полюбила, а он ее за сострадание к ним. Вообще-то я на это не надеялась – никогда и речи не было, что у нас возможен роман. Хотя какие-то разговоры были, но скорее шутливые… Юра даже намекал: «Надо бы, чтоб ты мальчика родила…»
Он хотел ребенка.
Вася Росляков, один из его ближайших друзей, был в курсе наших отношений. Ему негде было жить, он слонялся по квартирам – то у Юры, то у женщины какой-то… И вот, помню, у Васи должен быть день рождения 31 марта, а я заболела. И они оба стали усиленно меня лечить – как это они без Надиных пельменей, без ее фаршированной рыбы будут отмечать день рождения? Мы никого не приглашали – втроем сели за стол. Они меня немного по-своему «подлечили», Юрка натянул на мое голое тело свой свитер (чистая заграничная шерсть), похлопал по бедрам – эх, такая баба, и не моя! Такой юмор… Но я тогда уже была его.
* * *
…Однажды ко мне приехала подруга из Минеральных Вод. Часов в десять вечера я зашла в ванную – мы уже собирались ложиться спать. А Юрина комната рядом. Выхожу из ванной, а в это время мимо проходят Юра с Севой Шиловским и с Васей Росляковым. Василий схватил меня крепко под мышку и говорит:
– Серая отрава, пошли пить водку!
– Не могу – у меня подруга приехала.
– Сейчас и подругу принесем.
Вытащили ее из раскладушки и к Юре привели.
– Ну, давайте посидим, выпьем.
Сидим, разговариваем, выпиваем. И вдруг за столом Юра говорит:
– Надя! Я прошу тебя стать моей женой!
Причем это прозвучало как-то не очень официально. Было скорее похоже на шутку, Я отвечаю:
– Да? Ну ладно, я подумаю!
Мы были уже разведены с Мишей. На что Сева Шиловский сказал:
– Это надо же! Посмотрите на нее! Тут толпы баб за Юрой бегают, которые мечтают замуж! Он ей делает предложение, а она, видите ли, еще и подумает!
Мне стало стыдно.
– Ну ладно, в таком случае я согласна.
Сейчас мне самой не верится, что все было именно так. Но было. Он сказал эти слова. Он сделал мне предложение.
* * *
Мы не афишировали нашу свадьбу. Расписывались в ЗАГСе на Плющихе – приехали туда на такси. Гуляли в общежитии. Сами готовили стол. Собралось человек восемь – десять, Володя и Наташа Поглазовы, Вася Росляков, соседи по общежитию. Мы никого не ставили в известность. Поэтому многие потом считали, что Юра не был женат.
Но на своих выступлениях Юра очень часто говорил, что он женат. Правда, не уточнял, что у него жена – актриса. Он называл меня то учительницей, то инженером, то еще как-то… И везде, где он получал деньги, он говорил, что у него дочь. Предварительно только спросил:
– Надь, можно?
– Да пожалуйста!
И с него брали меньше налогов. Но Варю я не могла «переписать» с живого отца на Юру!
* * *
Потом случилась история. Я меняла квартиру – я была прописана у бывшего мужа и его мамы. Чтобы получить комнату в коммунальной квартире, где я поныне и живу, нужно было заплатить людям, которые выезжали. И Юра без разговоров выдал мне деньги и сказал: «Заплати».
К сожалению, маклер-азербайджанец, который взялся мне помочь, забрал деньги и исчез. А перед этим Юра его гостеприимно встречал и угощал. Но взаимопонимания не получалось. С нас он содрал большую по тем временам сумму – тысячи две. И оказалось, что большую часть он положил себе в карман. А этим людям отдал лишь четверть суммы, поэтому они долго не хотели уезжать. А мы тогда не знали, в чем дело, – маклер нас предупредил: «Ни в коем случае сами не ходите, я все сделаю».
Обманул всех нас. Я ему регулярно звонила, он все время обещал – да-да-да, вот скоро отдам деньги. Время шло, а результата не было. И никакого обмена соответственно. Стали думать, как забрать деньги у маклера.
И вот что придумал Юра. Сначала «подключил» Петровку, там у него вроде были какие-то знакомые… Он несколько раз звонил маклеру и говорил: «Вами займется Петровка».
Мы знали, где живет этот азербайджанец, сам, кстати, юрист по образованию, но с не очень хорошей репутацией.
И вот Юра его напугал, а в один прекрасный момент объявил: «Приезжаю тогда-то. Если денег не будет – имейте в виду». И мы поехали. Взяли Васю и еще одного Юриного приятеля – очень большого и толстого. Три огромных мужика вошли со мной в квартиру этого маклера:
– Значит, так: деньги на стол… Если нет – будешь иметь дело не только с Петровкой, но и с нами.
– Я верну. Сейчас только нету.
Это был, конечно, чистый «наезд»! Юра его организовал, защищая меня. Потом мы еще раз заехали. Маклера не было дома – его жена отдала нам все деньги. Мы расплатились с людьми и благополучно обменяли квартиры.
* * *
У меня в комнате до сих пор на стене висит портрет элегантной дамы в нарядном платье и шляпе, в которой с трудом можно узнать меня. Так меня увидел тогда Юра.
– Неужели это я? – спросила его.
Он ответил:
– Ты такая и есть. Ты не так к себе относишься, как должна относиться. Ты не такая простушка, как себя преподносишь… Ты такая дама и есть…
На портрете у меня пол-лица в тени, пол-лица освещено – в его комнате тополь загораживал окно, и свет от тополя падал на меня. Причем я не надевала этот костюм – сидела в чем была, на голове была «химия», волосы посветлее. Ну не я! Но сейчас иногда, когда смотрю в зеркало, ловлю что-то похожее…
– Юра, это не я!
– Ты себя не знаешь. Ты себя не видишь.
И этот воротник, и это роскошное перо на шляпе… Меня рисовал, может быть, два-три дня, а перо выписывал чуть ли не месяц – каждый волосок.
* * *
К нашему союзу я относилась больше с юмором. Хотя мы были счастливы. Правда, недолго, очень недолго.
Почему? Была еще маленькой Варя. Мои мама и папа, конечно, все знали. Но ни Татьяна Васильевна, ни Варя тогда не должны были знать. При живом папе я не могла объяснить девятилетней девочке, что у меня появился другой муж, – она и так ужасно страдала.
Татьяна Васильевна тогда перенесла тяжелую операцию. И я подумала: нужна ли ей такая невестка – с ребенком на руках? Причем Юра хотел ей все открыть, но я настаивала на том, что не надо ничего афишировать. О нас знали лишь несколько человек.
У нас с Юрой никогда не было общего хозяйства, у нас была такая дружба-любовь. При этом он очень любил, когда я ему что-то готовила, особенно фаршированную рыбу – щуку, сазана…
К тому времени, когда Варя подросла, наши отношения уже сошли на нет. Я жила теперь в своей коммуналке, Юра – на улице Гиляровского…
Мы не съехались из-за Вари – жить втроем в одной комнате в крошечной квартире было невозможно. Мы все откладывали «на потом» наш съезд – когда поставим Варю в известность, когда сообщим Татьяне Васильевне, когда он заработает какие-то деньги, чтоб купить от театра двухкомнатную квартиру… Мы все ждали. Вот Варя немножко подрастет… Вот маму подготовим… Вот-вот…
А потом уже не надо было никого ставить в известность, потому что наши отношения сошли на нет…
И никто в этом не виноват. Так незаметно мы с Юрой расстались. Я чувствовала, как он отдаляется.
* * *
Юра был особенным, другим человеком. Одиночка по жизни. Весь посвящен работе, и только работе! И наш брак был просто благородный порыв. Хотя однажды он должен был жениться на Наде Целиковской. Они уже подали заявление в ЗАГС, но Надя поставила некоторые условия, на которые Юра не согласился, и, в конце концов, они расстались…
Сегодня Надежда Серая уверена:
– Если бы мы жили вместе – все было бы, конечно, по-другому. Но я не думаю, что это продлилось бы долго – Юре, по большому счету, никто не был нужен… А я все-таки максималистка. Я пошла на этот брак как в игру, в шутку. Почему нет? А давай! Все и закрутилось. Но отношения наши были искренние. И мы были счастливы…
Я понимаю: в том, что меня считали фиктивной женой, во многом я сама виновата. После смерти Юры, на второй день, я приехала на улицу Гиляровского. И увидела его маму в обмороке – оказывается, у ее сына есть жена! Кто такая?
Она ведь ничего не знала! Да мы с Юрой уже не жили – много лет прошло! Ну не сказал он ей об этом, пожалел – мама тогда была больна. Так получилось. И я не хотела ничего афишировать. Я вообще во все это не верила! В то, что все это может быть на самом деле…
И когда Юру похоронили, все его друзья – и Вася Росляков, и Зина Попова – стали настаивать: надо открыть правду. А Татьяна Васильевна говорит: «Никакая ты не жена!» Я подтвердила: «Да, я фиктивная жена!» Потому что ради Юры не хотела больную женщину еще больше расстраивать.
Я поехала, подписала все документы, отказалась от всех прав на имущество, квартиру. Попросила только на память не законченную Юрой картиночку астрологического Змея. И мне ее дали.