Глава 17. Я вас пишу – чего же боле?

Особый реализм ? Добрые шаржи ? «Потом будет похоже!» ? «Ранний Богатырев» ? «Неужели это я?» ? Маргарита без Мастера ? Кого вызывает Таймыр ? «Ваши пальцы пахнут ладаном!» ? Роковая встреча ? Товарищ заяц! ? Тореро на проволоке ? «Лучшая натура – в цирке!» ? Ноги на фоне дачи ? От Протасова до Тартюфа ? Вылитый Филиппок ? Пропавшие картины

Если сегодня многие артисты (Алла Демидова, Станислав Говорухин, Лев Прыгунов и др.) рисуют в свободное от спектаклей и съемок время, то в 80-х годах артист-художник был явлением неординарным. Тем более если он не следовал законам пресловутого социалистического реализма.

«Для меня рисование – средство выразить свое отношение к тому или иному человеку, персонажу, литературному произведению, показать, как я его воспринимаю, чувствую, – говорил Юрий Богатырев в одном из интервью. – Я никогда не пишу больших холстов, маслом, мои инструменты – коробка акварели, белила, гуашь и лист небольшого формата, и этого мне вполне хватает… Я люблю рисовать тех, кто рядом со мной, с кем работаю в кино, театре…

Да на меня и не обижаются обычно: мои шаржи не злые, я никогда не рисую человека, который мне несимпатичен, я делаю шаржи на людей, к которым хорошо отношусь, интересных мне по человеческим, творческим качествам. Рисуя, пытаюсь проникнуть в их суть… Я часто утрирую, но всегда рисую реалистично. И вообще я сторонник в живописи реалистического направления, ведь я актер, а это искусство настолько конкретно, реально…»[4]

* * *

Портреты Богатырева некоторые принимали за шаржи. Их осталось великое множество. Некоторые из них, как хорошее вино, «доходили» десятилетия.

Удивительная история случилась одновременно с двумя портретами, написанными Богатыревым в самом начале его артистической карьеры. Это изображения Сергея Никоненко и Иосифа Райхельгауза.

Во время подготовки к съемкам картины Никиты Михалкова «Спокойный день в конце войны», в которой участвовал и Никоненко, он и познакомился с Юрием Богатыревым. Богатырев снимался там один-единственный день. По роли он спрашивал Никоненко: «Кто там? Ку-ку!» И получал от него пулю в лоб.

Тем не менее после своей сцены артист не уехал, а остался и внимательно смотрел, как работают другие. Они с Никоненко подружились. И потом он написал его портрет. Посмотрев его, озадаченный Сергей Никоненко сказал:

– Юра! Чего-то не очень похож-то!

На что тот ответил:

– Знаешь, наверное, потом будешь похож.

И спустя много лет Никоненко встретил эту же фразу, читая о Микеланджело. Мастер как-то написал одного епископа. Тот также засомневался в «похожести». Микеланджело его успокоил: «Ничего, через сто лет будет похож»…

После этого Никоненко призадумался, почему Богатырев написал его именно таким. Ведь спустя годы портрет действительно стал больше похож на оригинал. И теперь артист очень дорожит им: «Это ведь „ранний Богатырев“!»

* * *

Портрет Иосифа Райхельгауза кисти Богатырева нынче хранится в Бахрушинском музее.

– Этот портрет мне очень нравится, – говорил мне Иосиф Райхельгауз. – Нам было тогда лет по двадцать пять. Но почему-то Юра, тогда глядя на меня, нарисовал меня пожилым человеком. И я все смотрел на этот портрет и думал: неужели я когда-нибудь буду так выглядеть?

И вот прошло двадцать пять лет… И я «перерос» портрет. Что интересно – теперь я вижу, как удивительно точно Богатырев смотрел в будущее своего персонажа. На его портрете – абсолютно угаданный тип с моим характером, профессией, темпераментом… Хотя, естественно, тогда нас не занимало будущее. Мы жили только тем, что происходило здесь, сегодня, сейчас.

* * *

В общежитии на Манежной улице он мог не выходить из своей комнаты целыми днями. А потом появляться с новой картиной или с двадцатью новыми эскизами к спектаклю… Именно тогда он стал «увековечивать» своих коллег – соседей по квартире. Среди них была и народная артистка России Ольга Богданова.

– Он много рисовал и часто просил, чтобы я позировала, – вспоминает Ольга Богданова. – А мне было все некогда: потом, потом! И как-то Юра сказал: «Я тебя все равно нарисую – по памяти!»

Я не придала значения этим словам.

Получилось так, что судьба нас сначала развела, а потом опять свела: уехав с Манежной, мы через какое-то время снова стали соседями, когда Юра переехал на улицу Гиляровского.

Внешне он уже стал другим – более грузным, более ярким, более разговорчивым… И вот как-то он пришел ко мне и принес портрет: «Я тебя все-таки нарисовал!»

Помню свои первые ощущения: это была и я, и не я – в образе Маргариты с желтыми цветами. Но друзья говорят, что похожа. Сегодня я так счастлива, что эта картина у меня есть, – единственная зримая память о Юре.

* * *

Остался необыкновенный портрет и у актрисы Елены Кореневой. Она познакомилась с Богатыревым, когда тот только что окончил Щукинское училище и стал артистом театра «Современник».

– В 1971 году я поступала в Щукинское училище, – вспоминает Елена Коренева. – Естественно, переживала и волновалась. Ожидая на лестничной площадке, пока меня вызовут, я заметила, что двое молодых людей внимательно смотрят на меня. Вдруг один из них, высокий блондин, подошел и спросил: «Простите, это вы снимались в фильме „Вас вызывает Таймыр“?» А это была моя первая роль в кино, и сам фильм только что показали по телевидению. Получив утвердительный ответ, высокий незнакомец просиял улыбкой, которую я помню до сих пор, и наговорил мне уйму комплиментов.

Так состоялось мое знакомство с Юрой Богатыревым, который тогда только что окончил Щукинское училище. Его слова были огромной психологической поддержкой, первым вниманием ко мне как к актрисе и очень хорошим знаком. Естественно, после такого я не могла завалить экзамен.

Второй раз мы встретились с Юрой на гастролях театра «Современник». Однажды я расхворалась и сидела у себя в гостиничном номере. Юра неожиданно зашел и попросил разрешения нарисовать меня. Получился совершенно прелестный портрет, который много лет спустя Юра включил в свою выставку. Он готовил ее в год своей смерти. Но не дожил до открытия. На портрете Юра нарисовал мои пальцы очень вычурными… Тогда мне, молодой девчонке, это показалось странным. И только позже я поняла, что в этой пластике, в этих руках он очень точно уловил мой характер.

Что интересно, ему не надо было позировать. Я сидела на кровати, разговаривала с кем-то, а Юра устроился напротив меня, что-то такое выводил в свое удовольствие. Это было так быстро, легко! Мне очень приятно, что среди портретов его друзей есть и мой портрет.

…Когда после долгого отсутствия я вернулась из Америки, совершенно случайно попала на рок-концерт. И среди столпотворения, к моему удивлению, я встретила Юру Богатырева, для которого посещение подобного мероприятия тоже было нетипично. Тем страннее была эта встреча. Лет десять мы не виделись, и я была просто счастлива, увидев родное лицо. Слушать этот концерт было очень тяжело, ушные перепонки страдали, я в шутку ему кричала сквозь грохот: «Юр, ты еще жив?!» Это было за полтора месяца до его смерти. После концерта, чтобы поправить здоровье, собрались было отправиться в ресторан. Но Юра отказался, сказав, что он недавно лежал в больнице и ему строжайше запретили пить…

Мне очень нравятся его роли в фильмах «Свой среди чужих…» и «Родня». Среди всех наших артистов он выделялся своей статью, какой-то скандинавской красотой, чувственностью лица, талантом, умом. Для меня он всегда останется первым человеком, одарившим меня вниманием, первым художником, нарисовавшим мой портрет, и первым, кого я встретила после долгой разлуки с близкими друзьями…

* * *

На стенах квартиры народного артиста России Владимира Стахановского тоже висят несколько работ кисти Богатырева. В основном это графические рисунки на «цирковые» сюжеты. В том числе и одна акварель, на которой хозяин квартиры, цирковой артист, запечатлен испанским тореро в фиолетовом плаще, танцующим на проволоке.

– Как-то, устав от своих мыслей при подготовке нового номера, я попросил его сделать эскиз, – вспоминает Владимир Стахановский. – «Как ты меня видишь?» – спросил я Юру. Он ответил: «Я вижу что-то испанское, что-то от тореро…» Я попросил: «Ты нарисуй – я подумаю…»

Он быстро сделал рисунок в таком стиле. Но тогда я так и не придумал номер в этом «испанском» ключе. Сейчас, может быть, воплощу эту мечту в учениках…

Вообще, он всегда хотел почувствовать мою работу на проволоке не как зритель, а изнутри профессии. Он хотел понять, как артист может не просто идти по струне, а создавать образ. Он всегда хотел глубоко вникнуть в то, что же это такое – цирк.

Как-то он сказал: «Да, это великое искусство, я понимаю всех художников, которые любили цирк…»

Чтобы все это лучше понять, он в цирке рисовал. Причем начинал всегда с натуры. У него была такая специфическая техника – все прорисовывал вначале филигранно карандашом. Затем карандаш почти стирал. И дома уже заканчивал работу.

* * *

Владимиру Стахановскому, как и остальным друзьям и коллегам, Юрий будет писать на каждый Новый год «астрологические» портреты в виде кроликов, драконов, котов… Каждый раз штук по тридцать. Будет сопровождать их подписями – трогательными и глубоко личными.

Будет писать пейзажи (однажды напишет летний пейзаж со своими босыми ногами «в кадре» – так сидел на даче у приятеля), натюрморты, иллюстрировать классические произведения русской литературы. Например, «Пиковую даму» – его интересовала графиня и в старости, и в молодости. Сделает смешные шаржи на пьяного Федю Протасова – Александра Калягина. На роковую Эльмиру Анастасии Вертинской и иезуита Тартюфа Станислава Любшина в «Тартюфе».

Критики считали его художником театральным. И не только потому, что большинство работ его – портреты товарищей, партнеров, сцены из спектаклей. В них фантазийно запечатлен мир театральной жизни, яркой, праздничной, красочной, чуть-чуть карнавальной, маскарадной. Просто все эти работы созданы настроением сцены и съемочной площадки, пропитаны воздухом костюмерных и артистических. В них и пестрота декораций, бутафории, реквизита и грима, и веселое актерское шутовство, как бы мимолетом, мимоходом, в паузе между съемками, в антракте, посреди репетиции.

* * *

– Когда Юрий Богатырев пришел ко мне на пробы Филиппка, снял свою штопаную дубленку и стал довольно горячо о чем-то говорить, жестикулируя, когда в первый раз его огромные руки взвились передо мной в воздух, в моем воображении возник – как я теперь понимаю – определенный тип живописца, и я отчетливо представил его мастерскую, ощутил запах красок, – вспоминал режиссер Илья Авербах. – И мне сразу же в нем почувствовалась какая-то тонкость, даже изнеженность, невзирая на его крупные черты. Что потом, когда я посмотрел его картины (a он, как выяснилось, хороший художник), оказалось совершенно точным. Богатырев не выносит мощной, грубой живописи, а любит мирискусничество, Борисова-Мусатова, Бердслея, любит Ватто, которого, на мой взгляд, любить нельзя, им можно любоваться, но как всерьез приходить от него в восторг – не понимаю. А Богатырев и сам рисует весьма изысканно: сидит дама в ниспадающих одеждах, и сама она и фон прочерчены и заштрихованы перышком, тоненько-тоненько. Все это мне в нем почудилось изначально, породило ту историю, которая и повела к Филиппку. Почему он мог стать героем нашего фильма? Потому что в нем есть крайне любопытные несоответствия, парадоксальность, и за ним с первого взгляда вставал его «образ», который был в чем-то родствен Филиппку.

* * *

Всего восемь живописных работ Юрия Богатырева находится сегодня в Бахрушинском музее. Между тем общее их количество исчисляется десятками, если не сотнями. Я, к примеру, видела их в доме Олега Даля, Зинаиды Поповой, Надежды Серой, Клариссы Столяровой…

Артист щедро дарил их своим друзьям, коллегам и поклонникам… Причем не всегда охотно и с радостью. На самом деле художник достаточно болезненно расставался со своими работами. Сегодня большинство из них рассыпаны по частным коллекциям. Самую большую собрала-забрала его двоюродная сестра Татьяна. В 90-х годах она ездила с выставками по всей стране. Но сейчас следы этих картин, увы, потеряны…