ПЕРВЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

ПЕРВЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

В дом пришло большое горе. Оно не было неожиданным. Три года Георгий Иванович медленно угасал в психиатрической больнице, и врачи не обещали ничего отрадного. Но все же где-то в глубине души родных и близких теплилась надежда: а вдруг выздоровеет, поправится… Бывают же случаи, когда обреченный человек находит в себе силы преодолеть тяжелый недуг и вновь возвращается к жизни. Может быть, и на этот раз вопреки мрачному диагнозу произойдет такое чудо?.. Если кто-либо из мальчиков закапризничает, заупрямится, мать грозила: «Вот папа скоро приедет, я ему все расскажу — он тебе задаст».

Но пришла телеграмма, все кончено. Отец никогда больше не вернется…

После похорон наступили тяжелые дни. Не слышно было песен — Елена Степановна очень любила напевать под собственный аккомпанемент на рояли молдавские народные мелодии, старинные русские и французские романсы. Приумолк и детский смех. Боря и Степа меньше других переживали невозвратимую утрату: они были слишком малы, когда Георгия Ивановича увезли в больницу, но старший сын, Сережа, — ему исполнилось уже одиннадцать лет — отлично помнил отца. Он долго не мог забыть, как три года назад к усадьбе подъехала необычная карета, из нее вышло двое в белых халатах, и отца в доме не стало.

— Мама, а где папа? — спросил он.

— Он… он уехал по делам, — неуверенно ответила

Елена Степановна и спрятала почему-то лицо в накинутый на плечи платок.

Мальчик заметил смущение матери.

— Не надо, мама, говорить неправду, — сказал он.

Сережа очень любил отца, несмотря на то, что ему пришлось претерпеть от него немало незаслуженных обид и наказаний.

Георгий Иванович обычно относился к своим детям ласково, был внимателен к ним. Ему всегда доставляло удовольствие сделать для них что-нибудь приятное. Но расстройство нервной системы совершенно изменило его характер. С каждым днем он становился все более вспыльчивым и резким, все более придирчивым и несправедливым. Малейшая детская шалость раздражала его, выводила из терпения, и он бил правых и виноватых. Это оскорбляло сильно развитое у маленького Сергея чувство собственного достоинства. Впоследствии он с грустью вспоминал об этом периоде своего детства.

«Перед тем как отец окончательно заболел, и его увезли, — писал уже юношей в своем дневнике Сергей Лазо, — я в чем-то провинился, и меня хотели наказать. Я… удрал и спрятался в маленьком деревянном домике-будочке, выстроенном для нас. Стоял он около конюшни. Моросил дождь, было холодно, но под вечер я все-таки вышел, попался на глаза отцу, и он, положив меня к себе на колени, как следует высек широким ремнем, которым мы подпоясывались. Чувство дикой злобы, жгучей боли и стыда охватило меня после этого».

Сережа мучительно переживал горькую обиду. Но все же любовь к отцу от этого не ослабевала. Он мечтал о том времени, когда отец выздоровеет и все снова будут вместе.

И вот они больше никогда не увидят друг друга.

Тяжело было мальчику, когда он узнал об этом. Ничто его не радовало. Ему не хотелось бродить со своими друзьями, сельскими ребятишками, по живописным окрестностям родного села, лазать по горам, взбираться на верхушки деревьев, стоящих на краю глубокого оврага. Даже дедушка Стефан, этот кудесник, владевший с изумительным искусством флуером[1], не мог отвлечь Сергея от тяжелых раздумий. А как бывало любил слушать мальчик мелодичные молдавские дойны, то грустные, протяжные, то веселые, огневые, которые старик чабан так вдохновенно исполнял на своем нехитром инструменте, сидя на пригорке у овечьей кошары!..

Елена Степановна решила переменить обстановку, где все постоянно напоминало о больном муже, о его трагической смерти. Уехать в Кишинев? В Одессу?.. Может быть, переселиться в Езарены?.. Ну, а как же Пятры?

В эти дни семью Лазо навестил сосед-помещик Фокшеняну. Он помог разрешить все сомнения. Пятры ему нравились давно. Он предложил Елене Степановне сходную цену, она согласилась продать имение и, собрав движимое имущество, переехала с детьми в вотчину своей матери — село Езарены, неподалеку от города Бельцы.

Легендарный герой гражданской войны, отважный борец за советскую власть в Сибири и на Дальнем Востоке, Сергей Георгиевич Лазо — потомок старинного дворянского рода. Фамилия Лазо уходит своими корнями вглубь веков, в Закарпатскую Молдавию, в прикарпатский округ Нями и встречается в молдавских летописях XV столетия.

Далекий предок Сергея — Иордакий Лазо, живший в XVII веке, — был воеводой Южной Буковины. Он участвовал в походах русских войск за освобождение Румынии и Молдавии от турецких угнетателей, которые в течение трех веков господствовали в этих государствах, жестоко эксплуатировали местное население, грабили его, убивали.

Прадед Сергея Лазо, Иван Иордакиевич, после освобождения русскими войсками Молдавии от турецкого ига и присоединения ее к России в 1812 году обосновался в Бессарабии — так называли Молдавию прежде. Он был женат на Виктории Донич, происходившей из знатной семьи. К этой семье принадлежали такие видные культурные деятели того времени, как литератор Александр Донич, который в 1837 году впервые перевел на молдавский язык поэму А. С. Пушкина «Цыганы».

Сын Ивана Иордакиевича — Иван Лазо, дед Сергея, — унаследовал от своего предка страсть к военному делу, участвовал в кампании 1848 года в Венгрии. Он женился на Матильде Федоровне Фези — дочери выходца из Швейцарии. Фези был вторым мужем матери Матильды Федоровны — Марии Егоровны. Первым ее мужем был пожилой человек, крупный кишиневский чиновник, статский советник Иван Иванович Эйхфельдт.

Мария Егоровна, гречанка по происхождению, была очень красивой и образованной женщиной и пользовалась в обществе большим успехом. Ее всегда окружало много поклонников. Среди «их был и А. С. Пушкин. Как указывают исследователи, Пушкин увлекался прабабушкой Лазо по женской линии и впоследствии был знаком с ней довольно близко. В произведениях поэта несколько раз встречается имя М. Е. Эйхфельдт и непосредственно и иносказательно. Одно из стихотворений прямо адресовано «Г-же Эйхфельдт»:

Ни блеск ума, ни стройность платья

Не могут вас обворожить;

Одни двоюродные братья

Узнали тайну вас пленить!

Лишили вы меня покоя,

Но вы не любите меня.

Одна моя надежда — Зоя[2]:

Женюсь, и буду вам родня.

Дед Сергея Лазо умер молодым, оставив единственного сына — Георгия.

Георгию Ивановичу в жизни не повезло. Рано лишившись отца, он не смог получить законченного образования, поселился в имении своей матери Пятры и занялся сельским хозяйством, стал помещиком.

В 1891 году он женился на Елене Степановне Крушевой. Елена Степановна окончила институт благородных девиц в Одессе, затем некоторое время жила в Париже, продолжая там свое образование. 23 февраля 1894 года у молодых супругов родился сын. Его назвали Сергеем.

Село Пятры расположено на правом берегу реки Реут, в восьми километрах от города Оргеева, одного из старейших городов мира.

«Пятры» — по-молдавски «камень». Селению дали такое название, видимо, потому, что неподалеку от него были обнаженные скалы. В помещичьей усадьбе села Пятры, представлявшей собою жилой дом из восьми комнат со всеми необходимыми хозяйственными постройками — кухней, конюшней, погребами и кладовыми, — с фруктовым садом и неизменным колодцем с журавлем, и провел свои первые детские годы Сергей Лазо.

Высокий забор, окружавший усадьбу, не мешал все же детям общаться с внешним миром. Родители не запрещали им дружить с крестьянскими ребятишками, играть с ними, купаться в Реуте. Сережа учил своих товарищей кататься на велосипеде — единственном тогда велосипеде во всей округе, — читал им книжки.

В праздничные дни семья Лазо во дворе своей усадьбы устраивала гулянья для крестьян. Молодежь танцевала под граммофон, вынесенный из господского дома. На этих скромных народных праздниках Сережа узнал и полюбил молдавские пляски; здесь его пленила очень старая и ныне любимая всеми народами чудесная молдовеняска.

Родители Сергея, люди весьма далекие от каких-либо прогрессивных, а тем более демократических идей, стремились все же воспитывать у своих детей любовь к труду, хорошие навыки, благородные привычки. В семье помещика не было, конечно, нужды прибегать к помощи детей в хозяйственных делах: хватало прислуги для всяких надобностей. Но отец и мать считали, что мальчикам будет гораздо лучше и легче жить на свете, если они вырастут не изнеженными барчуками, а людьми деятельными, волевыми, здоровыми, закаленными. Поэтому Сереже не только не препятствовали копать землю на грядках, столярничать в мастерской, но всячески поддерживали и развивали в нем эти влечения, укрепляющие самостоятельность, инициативу, трудолюбие.

Родители не боялись выпускать его гулять в любую погоду. Он учился верховой езде, охотился, привык по утрам обливаться холодной водой, систематически занимался гимнастикой, рос сильным, здоровым мальчиком.

Впоследствии Лазо с благодарностью вспоминал о том, что родители воспитали в нем прямоту и честность, любовь к аккуратности и порядку, никогда не наказывали его за правдивое слово, как бы горько оно ни было.

Обладая с детских лет исключительной наблюдательностью, Сергей очень рано обратил внимание на зависимость жизни землевладельцев от стихийных сил природы. Крестьяне, да и не только крестьяне, всматривались в небо, с волнением ожидая то дождя, то ясной погоды. В засуху отец ходил сумрачный, волновался. Если в крупных хозяйствах, каким было хозяйство его родителей, неурожайные годы переживались тяжело, то поистине ужасным было положение крестьян. Неглубокая вспашка плугом, а то и сохой, плохие, неотсортированные, кое-как брошенные в неудобренную землю семена давали жалкий урожай даже при самых благоприятных условиях погоды.

Мать часто говорила о зависимости человека от природы, утверждая обычно при этом, что лучше зависеть от господа бога, чем от людей.

От внимания мальчика не ускользало, что «зависимость от господа бога» вовсе не уменьшала зависимости крестьян от помещика, кулака, попа и урядника, от огромного количества крупных и мелких представителей царской власти, выколачивавших непомерные подати из разоренных и убогих крестьянских хозяйств.

Постоянное общение с крестьянскими детьми приближало Сергея к народу, его нуждам и горестям. Он видел ужасную нищету простых людей, невольно сравнивал жизнь своих сверстников и товарищей со своей жизнью, и это сравнение не могло не вызвать у впечатлительного мальчика сложных раздумий о какой-то необъяснимой, пока непонятной, но явной несправедливости.

Тяжелой была в те годы жизнь народов на всем огромном пространстве царской России. Не легко жилось и в солнечной Молдавии. До семидесяти процентов всех земельных угодий находилось во владении помещиков и кулаков. И только тридцать процентов раздробленной на мелкие и мельчайшие, в десятых долях десятин, наделы наихудшей земли принадлежало крестьянам.

Нужда крестьян в Молдавии была настолько велика, что хлеб был предметом роскоши. Бедняки питались исключительно мамалыгой. К весне обычно нависала угроза голода, так как никаких запасов кукурузы уже не оставалось.

Чтобы спастись от окончательного разорения, крестьяне арендовали за деньги землю у помещиков и кулаков. Однако условия аренды были настолько жестоки, что от этих сделок арендаторы часто теряли и последнее, что имели.

Куда деваться при такой нищете? В надежде найти работу многие крестьяне уходили в города. Но и город не спасал от страшной нужды. В те времена промышленность в Бессарабии была развита очень слабо, и не только крестьяне, но тысячи и тысячи рабочих не знали, к чему приложить свои руки.

Этим всенародным бедствием широко пользовались хозяева в то время немногих бессарабских фабрик, заводов, мастерских. Они устанавливали для трудящихся ничтожную заработную плату. В Тираспольском уезде, например, в начале девятисотых годов рабочий получал пять рублей в месяц при шестнадцати-восемнадцатичасовом рабочем дне. Еще меньше получали пришлые крестьяне. Дешевый человеческий труд вполне устраивал и помещиков и крупных арендаторов.

В Бессарабии была большая смертность, особенно среди детей. Медицинская помощь почти отсутствовала. Не только врач, но и фельдшер был редким гостем в деревне.

Среди коренного населения можно было по пальцам пересчитать грамотных. Газет, литературы, учебников на молдавском языке и в помине не было. Презрение великодержавных шовинистов к молдаванам было настолько сильно, что их и за полноценных людей не считали.

В те тяжелые годы здесь и рос Сергей Лазо.

Сережа дружил со многими детьми крестьян. Но больше ему нравился Ион. Не беда, что босые ноги его всегда в царапинах и замусоленная безрукавка до того изорвана, что казалось удивительным, как она держится на исхудавших плечах. Это был храбрый паренек. Он быстрее всех взбирался на самое высокое дерево, лучше всех плавал, смелее всех ездил верхом на лошади. Сережа сам был мальчиком смелым, ловким, находчивым, но кое в чем все же уступал Иону. Он не стыдился признаться в этом и относился к своему сверстнику с той долей уважения, с какой относятся обычно к человеку, в котором чувствуют какое-то превосходство.

Однажды, приготовив уроки — это было первейшей обязанностью, и Сережа никогда не позволял себе ее нарушать, — он вышел к ожидавшим его во дворе друзьям, чтобы отправиться с ними на прогулку. Но Иона среди ребят почему-то не было.

— А где Ион? — спросил Сергей.

— Он сегодня не придет, — ответил один из мальчиков.

— Заболел?

— Отца провожает — уходит на заработки:

Это было новое слово для Сережи.

— Куда уходит?

— За кордон. Говорят, там можно заработать много денег…

Потеряв надежду прокормить семью на родной земле, Федор, как и многие тысячи других крестьян, отправился в соседние страны — в Румынию, Болгарию. А вдруг где-нибудь там улыбнется счастье! Иным, говорят, улыбается. Это единственный выход, чтобы избавить и себя, и жену, и своих детей от голодной смерти.

И ушел Федор из дому босиком, с длинной палкой на плече, на которой болтались постолы[3] и узелок с кукурузными лепешками.

Осиротел без хозяина глинобитный домик с маленькими оконцами, заткнутыми наполовину тряпьем, огороженный полуразвалившейся оградой из обмазанных глиной прутьев.

Прошло несколько дней.

— Знаешь, Сергей, — похвастал Ион. — Скоро новую хату построим. И постолы у меня будут новые, вот увидишь. И безрукавка с мехом.

— Где вы возьмете деньги?

— Мой отец, знаешь, — запальчиво продолжал Ион, — он во сколько денег заработает! — И показал при этом обеими руками, какую большую охапку денег принесет из-за кордона его отец.

Но не пришлось Иону дождаться ни новой хаты, ни новых постолов и безрукавки. Два-три месяца от отца вообще не было никаких вестей, словно в воду канул. Потом он прислал немного денег — их едва хватило на покупку мешка кукурузы.

Потянулись дни, недели, месяцы томительного ожидания. От Федора ни писем, ни денег. А в один из осенних дней пришел Ион к своему другу и сказал:

— Ну вот, Сергей, был у меня отец — нету отца.

— Как нету?

— Он уже на том свете, — вздохнул Ион. — Батюшка говорит, там лучше. Я спросил его, почем он знает, разве он там был, а он меня за уши выдрал, видишь?..

Односельчане, также пытавшие счастье за рубежом, рассказывали, что отец Иона несколько месяцев скитался по Румынии, нигде не мог устроиться, питался милостынями добрых людей. Наконец поступил чернорабочим на вновь строившуюся где-то в районе Плоешти железнодорожную ветку, таскал тачки с землей по четырнадцать часов в сутки, надорвался и умер.

Узнав об этом, Сережа вернулся домой задумчивый и грустный. Обедал плохо.

— Ты что, нездоров? — взволнованно спросила мать. — Сейчас же в постель, измерь температуру.

— У меня ничего не болит, мама, — успокоил Сережа мать. — Правда, ничего, я просто думаю.

— О чем же ты думаешь?

— Сегодня Ион сказал, что умер его отец. И где-то очень далеко отсюда. Он пошел зарабатывать деньги на жизнь, а вот видишь… умер. Ребята говорили, что отец Иона пошел искать счастье… Искал счастье, а нашел смерть. Как же так, мама?

Елена Степановна растерялась, не зная, что ответить.

— Надо кушать, Сережа. Сегодня вкусная курица.

Сережа посмотрел на тарелку: куриная ножка с жареным картофелем выглядела действительно аппетитно, но он отодвинул ее.

— Почему, мама, у меня всегда курица, шоколад, апельсины, а мои товарищи — Ион, Петру — всегда едят только мамалыгу?

— Ну как тебе объяснить… Люди разные, Сережа, и живут они по-разному. Вырастешь — узнаешь.

— Почему разные? — допытывался мальчик. — Тетя Миля, — обратился он к гостившей тогда у них двоюродной тетке Эмилии Георгиевне Лазо, — скажите, пожалуйста, разве люди не одинаковые?..

На формирование характера мальчика известное влияние оказывала его кормилица, крестьянка, жена доверенного лица семьи Лазо Анна Долга.

Сергей был очень привязан к своей кормилице, любил слушать ее рассказы, сказки, баллады, легенды, которыми так богат молдавский фольклор. От нее мальчик узнавал много интересного из истории родной земли, многотрудной жизни ее народа в прошлом и настоящем. Он узнал, сколько горя и несчастий принесли

Молдавии пришельцы из-за Дуная — турки. Узнал он и о том, как русские люди помогли молдаванам освободиться от турецкого господства.

С восторгом и душевным трепетом слушал Сережа сказы няни о знаменитых гайдуках. Скрываясь в лесах от своих обидчиков, эти бесстрашные люди совершали набеги на помещичьи усадьбы, купеческие караваны и все отнятое у богачей добро раздавали беднякам.

Когда отец заболел, Елена Степановна все свои заботы обратила на больного мужа, и Сергей почти целиком перешел на попечение кормилицы. Он бывало не уснет, пока Анна не расскажет ему какую-нибудь сказку.

— Экий ты беспокойный! Все тебе рассказывай да рассказывай, — говорила Анна. — Спи, милый. Намаялся, набегался.

Но не так-то легко было отделаться от настойчивых просьб мальчика. И няня сдавалась.

— Ну про кого же тебе рассказать?.. — задумывалась она на минуту. — Про Тобултока, что ли?

— А кто это Тобулток?

— Добрый человек. Всю свою жизнь помогал бедным, пока злые люди не поймали его и не казнили.

— Ой, нянюшка, расскажи!

И, повернувшись к ней лицом, укроется поуютнее одеялом, раскроет пошире и без того свои огромные черные пытливые глаза и слушает.

— Ну так вот, — начинает Анна неторопливо свое сказание об удивительной доброте и сердечности и вместе с тем о непревзойденной смелости и храбрости знаменитого гайдука, жившего в первой половине прошлого века. — Было дело на пасху. Пришел Тобулток в церковь и увидел там женщину: бледная, худая, одежонка рваная — заплата на заплате. По лицу капля за каплей ручейками бегут слезы.

— Ты о чем плачешь? — спросил Тобулток.

— Как мне не плакать, ласковый человек, — отвечает женщина. — Муж уехал на рыбалку, поднялся сильный ветер, лодку волной о камень разбило, и он утонул в Днестре. Денег ни гроша, хлеба ни крошки, кукуруза кончилась, дети голодают в святой праздник.

— А где твоя хата? — спросил Тобулток.

— На краю села у холма, где дуб развесистый стоит, — отвечает женщина.

— Так-так, знаю, знаю, — сказал Тобулток. — Ну не плачь, вытри слезы. — И незаметно вышел из церкви.

Вскочил гайдук на коня и помчался к усадьбе помещика.

Приезжает — в окнах свет, люстры горят. Через кружевные занавески видит, стол накрыт по-пасхальному. Чего-чего там только нет! Вина разные, закуски всякие. Привязал он лошадь к крыльцу и вошел в дом. За столом гостей полным-полно.

— Добрый вечер, господа, — вежливо поклонился он. — С праздником поздравляю. Извините, что без приглашения.

«Кто да что!» — зашумели вокруг, заволновались.

— Я Тобулток, — представился незваный гость.

Что тут поднялось! Все вскочили из-за стола, стали разбегаться кто куда, кричат:

— Это он — разбойник!

— Убьет!..

— Напрасно беспокоитесь, господа, — сказал Тобулток. — Ничего плохого я вам не сделаю. Я приехал просто за тем, чтобы немного облегчить ваш стол. На нем очень тесно, того и гляди не выдержит, сломается, а у многих людей в эту пасхальную ночь нет даже куска хлеба. Несправедливо, господа.

Тобулток взял скатерть, положил на нее часть праздничного ужина, захватил с собой несколько свечей, взвалил ношу на плечи, сел на коня и ускакал.

Добравшись до хаты бедной вдовы, он вошел в дом, зажег свечи, убрал стол угощениями. Проснулись дети — что за диво? Откуда столько вкусной еды?

Кончилась в церкви служба, поплелась вдова на край села и долго не могла найти свою хату. И холм тот и дуб тот самый, а хаты не видно. Есть хата, да не та: всегда бывало в ней темно, а теперь ярко горит свет.

«Нет, не мой это дом», — решила вдова. И пошла дальше.

Долго ли, коротко ли ходила она по селу, а только вернулась опять к своей хате.

Открыла дверь осторожно — сюда ли попала? — смотрит, сидит за богато убранным столом тот самый человек, что в церкви про жизнь ее расспрашивал. На коленях у него самый младший, трехлетний Богдан, и гость кормит его из своих рук. Остальные ребята, — а их было четверо, — уплетают за обе щеки такое вкусное, чего никогда и не видели.

— Вот какой был человек Тобулток! — закончила Анна свой рассказ. — А говорили про него — разбойник. Какой же он разбойник!.. Ну спи, сынок, спи, милый!..

Когда Сереже исполнилось девять лет, настало время серьезно подумать об его ученье. Он уже хорошо читал, писал, свободно и легко решал довольно сложные арифметические задачи. Отдавать сына в гимназию, отрывать от семьи Елене Степановне не хотелось. К тому же мать опасалась влияния плохих товарищей, обстановки на впечатлительного мальчика. «Пусть учится пока дома, — решила Елена Степановна. — Зачислят его в гимназию, увезу домой, приглашу репетитора, и два раза в год Сережа будет ездить в город сдавать экзамены».

Так она и поступила.

Ранней весною 1903 года Елена Степановна отвезла сына в Кишинев и оставила его у своих родственников. Здесь он должен был подготовиться к вступительным экзаменам за приготовительный класс.

В мае Сережа предстал перед синклитом педагогов 2-й кишиневской гимназии, успешно сдал экзамены, и ему торжественно вручили такой документ:

«Предъявитель сего, сын потомственного дворянина Сергей Георгиевич Лазо, вероисповедания православного, родившийся 23 февраля 1894 года… подвергался во 2-й кишиневской гимназии испытаниям для получения свидетельства о знании курса приготовительного класса гимназии в мае 1903 года и на означенном испытании обнаружил познания, оцененные отметками: в законе божьем 4, русском языке 5, арифметике 5, а также, как он, Лазо, выдержал испытания за курс приготовительного класса, и на основании пункта 8 вышеуказанных правил и согласно с определением педагогического совета 2-й кишиневской гимназии от 28 мая 1903 года выдается ему, Лазо, настоящее свидетельство за подписью и с приложением печати гимназии, представляющее те же права как по гражданской службе, так и по отбыванию воинской повинности, какие представлены лицам, окончившим курс приготовительного класса гимназии города Кишинева. Июня 23 дня 1903 года» [4].

Уберечь сына от влияния большого города, чего больше всего опасалась мать, все же не удалось. Первый же приезд в Кишинев дал богатую пищу для размышлений. Вопрос «почему так» все чаще и чаще волновал его пытливый ум, все больше и больше не давал покоя его пылкому воображению и доброму сердцу.

Он видел расфранченных мужчин и нарядно одетых женщин, едущих в роскошных кабриолетах, и тут же рядом — людей в лохмотьях, голодных…

«Ну почему так?»

Однако ответа на этот мучительный вопрос он еще не находил.

В ночь с 6 на 7 апреля черносотенцы под негласным руководством полиции организовали в Кишиневе еврейский погром. Это событие произвело на мальчика особенно тягостное впечатление. Он видел выбитые стекла в домах, горы разорванных подушек с выпотрошенными перьями, поломанную мебель, плачущих женщин и детей.

«За что? — думал он. — Как могут люди так зверски расправляться с другими людьми?»

Почему это произошло, он понял через несколько лет, уже в старших классах гимназии, когда прочел очерк Короленко «Дом № 13», в котором была описана кишиневская трагедия апрельских дней 1903 года. Но ненависть к насилию, к неравенству людей различных национальностей начала созревать в его душе еще в совсем юные годы.

В начале века недовольство народа царским режимом, который обрекал трудящихся на полуголодную жизнь, полную неизбывной горечи и жестокой эксплуатации, нарастало все больше и больше. Революционные настроения особенно усилились во время русско-японской войны, когда многих кормильцев оторвали от семей и отправили в Маньчжурию сражаться неизвестно за что. Десятки тысяч крестьян и рабочих были ранены и убиты. Плохо вооруженная и мало обученная, руководимая бездарными и продажными генералами, царская армия терпела одно поражение за другим. Россия проигрывала войну. Это было время горьких слез простых людей и невиданной спекуляции буржуазии, наживавшей на этой бойне огромные богатства. Крестьянские хозяйства разорялись. Росло недовольство правительством. Пролетариат поднимался на борьбу с насквозь прогнившим самодержавным строем. Весть о расстреле 9 января 1905 года шедших к царю за помощью петербургских рабочих быстро разнеслась по всей России. Гнев народа потряс царский трон. На «Кровавое воскресенье» рабочие отвечали стачками, а крестьяне — восстаниями. Передовая интеллигенция присоединилась к народу. Началась революция.

Бессарабия, несмотря на ее отсталость и крайнюю малочисленность в ней пролетариата, не стояла в стороне от бурных событий, вызванных революцией. Рабочие и кустари, крестьяне и батраки принимали самое горячее участие в общероссийском революционном движении. В августе 1905 года более десяти тысяч трудящихся вышли на улицы и площади Кишинева с политическими требованиями. После столкновения с полицией среди демонстрантов было немало жертв.

Повсюду в городах и селах возникали сходы, митинги. Российская социал-демократическая рабочая партия звала трудящихся на активную борьбу против самодержавия, помещиков, капиталистов. То в одном, то в другом уезде вспыхивали восстания крестьян, требовавших от помещиков прибавки поденной платы, уменьшения арендной платы за землю. В 1905–1907 годах по всей Бессарабии отмечено свыше ста крупных крестьянских выступлений.

Сергею в то время было всего лишь одиннадцать-двенадцать лет. Однако происходившие события не прошли для него незамеченными. Крестьянские волнения, натравливание черносотенцами одной части населения на другую, еврейские погромы, которыми особенно «славилась» Бессарабия, расстрелы крестьян карательными отрядами, порки, истязания, убийства — все это виденное Сергеем и слышанное им откладывало в его детском сознании памятную зарубку, вызывало чувство еще не совсем осознанного протеста.

В те годы по всей Бессарабии уже широко было известно имя бесстрашного, неуловимого революционера — «разбойника», как его называли в полицейских донесениях, Григория Ивановича Котовского. Отряд Котовского своими смелыми действиями наводил страх и ужас на богатеев в Оргеевском и Кишиневском уездах. Он сжигал усадьбы тех помещиков, которые особенно жестоко относились к крестьянам, уничтожал долговые обязательства крестьян, выданные помещикам, захватывал купеческие обозы, отнимал товары, деньги и все это, как и знаменитые молдавские гайдуки, раздавал бедным. Котовский со своими храбрыми боевыми друзьями совершал дерзкие набеги на царских конвоиров, сопровождавших политических «преступников», освобождал арестованных, выдавая жандармам расписки за подписью атамана Адского.

Сергей Лазо, несомненно, слышал о Котовском в детские годы. По уверениям современников, ему приходилось даже читать объявления, в которых описывалась внешность Котовского и были обещаны крупные награды тем, кто сумеет задержать и передать полиции этого человека.

Приехав в Кишинев для подготовки к переводным экзаменам в третий класс, Сергей увидел на афишной тумбе возле Пушкинского сада необычное объявление.

На таких тумбах всегда висели афиши о концертах, о приезде цирковых артистов, о вечерах в Дворянском собрании, распоряжения полицмейстера. А тут…

«Ко всем рабочим и работницам, крестьянам и крестьянкам Бессарабии».

Мальчик заинтересовался, начал читать.

«9 января петербургский пролетариат шел к царю, чтобы сказать ему: наша жизнь стала нам невмоготу…

— Расстрелять их, — ответил царь…

И потекла пролетарская кровь по улицам Петербурга. Тысячи рабочих, их жены и дети обагрили своей кровью мостовые Петербурга…

Нет, не удержаться им, тиранам, близок час их расплаты…

Скорей же и вы, рабочие и работницы Кишинева, вступайте в ряды РСДРП…»

«Что это РСДРП?» — задумался Сережа. Пять букв… В таком сочетании мальчик видел их первый раз в жизни. Что они означают? Но одно он понял: царь велел стрелять в рабочих, их жен и детей и какие-то люди, скрывающиеся, видимо, за этими таинственными пятью буквами, требовали справедливости.

— Ты что, щенок? — раздался совсем рядом сердитый голос.

Стоявший в размышлении у тумбы Сергей вздрогнул, повернулся и увидел жандарма с рассеченной как бы пополам рыжей бородкой и злыми зелеными глазами.

— Пшел вон отсюда!

Жандарм мгновенно сорвал листовку и с ожесточением омял ее.

Мальчик смутно догадывался, что между царем, сорванной листовкой, пятью буквами и жандармом существует какая-то связь, — иначе, зачем нужно было срывать эту бумажку?

Через несколько лет, когда, как отметил Сергей в своем дневнике, он «стал отчетливо понимать, в чем дело», ему не раз вспоминалась афишная тумба возле Пушкинского сада, листовка на ней и искаженное от злобы лицо жандарма.

Шесть лет Сергей занимался дома, экстерном сдавал экзамены во 2-й кишиневской гимназии.

Круг его интересов выходил далеко за пределы учебной программы. Особенно он увлекался геологией, ему хотелось проникнуть вглубь земли и познать ее тайны. Спускаясь в овраги, поднимаясь на холмы, он находил раковины, разные камни, куски железной руды и туго набивал ими карманы, сумки, корзинки. Дома он раскладывал свои находки и настойчиво требовал от репетитора-студента, от матери, от кормилицы и от всех окружающих объяснений: а что это, отчего, почему и зачем.

С детских лет Сергей стал вести дневник, занося в него короткие описания сделанного, виденного, слышанного.

Он любил наблюдать летние грозы, «когда, — писал он, — тучи все более и более заволакивают небо. Холодный сырой ветер порывами зашелестит по деревьям, как бы предупреждая их о надвигающейся непогоде, затем редкие капли дождя — крупные, они грузно шлепаются о листья и даже подымают пыль на земле, — за каждой следующей все новые и новые — так начинается сплошной дождь. А день после дождя — яркий, солнечный день… воздух насыщен испарениями, а листва деревьев такая свежая и помолодевшая…»

Оставаясь наедине с собой, он размышлял над жизнью, думал о прочитанном в книгах. Приходившие в голову мысли он также записывал в дневник. На первой странице дневника он написал слова, которые считал девизом своей жизни:

«Нужно искать правду всюду, даже там, где менее всего можно ее найти».

Однако он еще не знал, да и не мог знать, какую правду надо искать.

Когда он стал немного старше и глубже задумывался над смыслом жизни, над тем, чего человек ждет от жизни и к чему должен стремиться, в дневнике появилась такая запись:

«Человеком руководит стремление к счастью».

Итак, правда и стремление к счастью — вот к чему направлял свои мысли и дела Сергей Лазо.

Что же именно представлялось ему счастьем? Сергей ищет ответа на этот вопрос и, развивая свою мысль, делает еще один, уже более определенный вывод: «Счастье — это могучий импульс, побуждающий нас жить в борьбе».

Так рано почувствовал Сергей Лазо, что счастье без борьбы невозможно, что именно в борьбе человека за правду и есть счастье.