Глава третья ПЕРВАЯ КОМАНДИРОВКА

Глава третья

ПЕРВАЯ КОМАНДИРОВКА

16 января 1980 года вечером Борису Всеволодовичу Громову позвонил командир корпуса и сообщил, что министром обороны подписан приказ, согласно которому он назначается начальником штаба дивизии, находящейся сейчас в Кабуле. Через четыре дня ему надлежит явиться в штаб Туркестанского военного округа и затем улететь в Афганистан. «Действуй. Успеха!» — добавил он сухо, и на том разговор окончился.

Вечером, вернувшись домой, Громов рассказал жене о командировке. Разговор получился невеселым. Ехать придется без семьи, и он не мог даже приблизительно сказать Наташе, насколько они расстаются.

Обычно офицер, которого планировали перевести на новое место службы, заранее узнавал об этом по различным каналам. Борис Громов был уверен, что в ближайшем будущем какие-либо перемещения его не ожидают. Несмотря на периодически возникавшие сложности, он вполне нормально двигался по служебной лестнице. Всего за восемь лет после окончания Военной академии имени М. В. Фрунзе ему удалось пройти путь от командира батальона до начальника штаба дивизии. Путь, который для большинства офицеров укладывается в целую жизнь. Карьера Громова выглядела настолько успешной, что даже разнеслась легенда о том, что он племянник одного из заместителей министра обороны.

Новое назначение выглядело довольно странно. Переводили на равноценную должность да еще Бог знает куда. Что это? Своеобразное обещание новых перспектив? Но каких? Или, на это похоже больше всего, ссылка. Но за что?

В штабе Туркестанского военного округа, в Ташкенте, Громова принял командующий генерал-полковник Юрий Павлович Максимов. Неторопливо и подробно генерал-полковник рассказал Громову о предстоящей службе в Афганистане. Здесь впервые не из путаных слухов и сообщений зарубежных радиостанций, а из уст крупного военного руководителя Громов узнал о том, что запланированная бескровная охранная операция превращается в настоящую войну. Что он должен готовиться к проведению боевых операций, которые в отличие от учений будут связаны с реальными, а не условными жертвами. Тогда же впервые услышал предположение, что война эта будет все больше ожесточаться и продолжится, возможно, не один год.

Встреча запомнилась откровенностью, но больше всего нескрываемой заботой и теплотой, которую достаточно редко случается встречать в среде высшего армейского командования. Как же важен такой разговор для человека, уходящего в неведомый, полный грозных опасностей, мир войны!..

Зато в других отделах штаба округа, где ему пришлось побывать, на Громова смотрели так, будто видели в последний раз. Чувствовалось, что тут ожидают потерь людей и техники. Значит, впереди действительно война.

Аэродром, с которого Громов вылетал в Кабул, находился неподалеку от Ташкента. На летном поле, ежась от утреннего морозца, стояли десятка два офицеров. Все с пистолетами и автоматами. Это были, как он понял, афганские «старослужащие», возвращавшиеся в свои части. Несколько человек, как и он, были без оружия и, видимо, тоже направлялись к новому месту службы. Однако на полевой форме ни у кого не было видно знаков различия, и только он был в форменной шинели с погонами и полковничьей папахе. Знали бы они, что в чемодане у него лежит еще и парадная форма!

Как можно незаметнее Громов снял каракулевую папаху и достал из чемодана скромную зимнюю шапку.

Его манипуляций, похоже, никто не заметил. Люди были непривычно молчаливы и погружены в себя. Все ожидали команды на посадку. Никаких загранпаспортов и виз не было в помине. В самолет садились по списку.

Летели в санитарном Ил-18 с медицинскими носилками вдоль бортов вместо кресел. Тоже недвусмысленный знак войны.

В Баграме, самом крупном аэродроме на территории Афганистана, были уже не знаки, а настоящая пулеметная и автоматная стрельба неподалеку от взлетно-посадочной полосы. Что там происходило, никто толком объяснить не мог. Летчики пожимали плечами и говорили, что в последние дни стрельба слышна очень часто.

В Баграме пришлось заночевать. Вылета на Кабул не давали.

Спали в самолете на тех самых медицинских носилках. Вот тут Громов на себе испытал прелести так называемого резко-континентального афганского климата. Ночью грянул настоящий мороз, градусов за двадцать. Спал, не снимая шинели, и хорошо еще, что у летчиков нашлись подушка и одеяло.

Утро было солнечным. Горы голубой стеной поднимались вокруг аэродрома. Вчера вечером по прилете Громов их не заметил. Вершины ослепительно сияли под утренним солнцем. Чистый, даже сладкий какой-то, воздух высокогорья хотелось пить, как родниковую воду. Так получилось, что война теперь слилась в ощущениях Бориса Громова с голубым холодом горных вершин, полыхающим красным рассветом, ревом прогреваемых авиационных двигателей и уже не страшной при утреннем свете автоматной стрельбой…

Штаб 40-й армии располагался во времянках-вагончиках у подножия холма, на котором стоял дворец Амина, сильно пострадавший после штурма.

Командующий генерал-лейтенант Юрий Владимирович Тухаринов оказался человеком запоминающимся. Высокий, худой, немного сутулый, внешне он слегка напоминал Дон Кихота. Однако командиром был волевым, требовательным и совершенно лишенным расслабленной мечтательности идальго из Ламанчи.

На долю этого генерала выпал сложнейший период. 40-я армия, до самого ее развертывания перед вводом в Афганистан, существовала только на бумаге. Этой армии, сформированной на первых порах из запасников, призванных как бы на учения, довелось осуществить операцию входа на территорию сопредельного государства, а затем до самой замены на кадровых военнослужащих, удерживать занимаемые плацдармы в условиях реальной и постоянно обостряющейся боевой обстановки.

Такое странное решение было принято политическим руководством страны, пребывавшим в полной уверенности, что советские войска непременно окажутся в «дружеском окружении». Неприятностей ждали откуда угодно и прежде всего от заклятых друзей США и НАТО, но только не от самого братского афганского народа (хотя и опасались, что в последующем столкновения возможны с «религиозниками»).

Практически на пустом месте генералу Тухаринову пришлось создавать механизм управления армией, отлаживать связи и взаимодействие с правительственными войсками республики и руководством Афганистана. Надо сказать, что он с этой задачей справился. Справились со своей задачей и вырванные из мирной жизни резервисты. Ввод стотысячного контингента и громадного количества техники на чужую, незнакомую территорию — сложнейшая боевая задача даже для подготовленной регулярной армии — прошел вполне успешно.

Генерал Тухаринов принял Громова в своем вагончике-времянке. Все помещение было завалено картами, и когда Тухаринов предложил Громову сесть, тому пришлось переложить на другой стул кипу бумажных рулонов.

По темным кругам под глазами можно было догадаться, что генерал спит урывками. Разговор получился недолгим и вполне официальным, к тому же постоянно прерывался телефонными звонками.

Некоторые телефонные разговоры вызвали у Громова удивление. Кто-то докладывал командующему, что занял со своим подразделением какой-то плацдарм.

— Ну-ка, давай по карте, — генерал развернул карту, нашел указанное место и начал дотошно расспрашивать, как размещены огневые почки и где первая, вторая роты, как расположены окопы, склады и блиндажи.

«Странно, — думал Громов. — Надо сильно не доверять командирам, чтобы обсуждать на уровне командующего армией вопросы, которыми должен заниматься командир батальона. Неужели они сами там не смогут решить, где расположить минометную батарею, а где вырыть блиндаж?»

Впрочем, уже через несколько дней Громов сам не менее подробно расспрашивал своих подчиненных, как они расположили огневые точки и не забыли ли выкопать окопы полного профиля.

В декабре 1979 года в Афганистан вошли люди, еще недавно работавшие у станков, в поле или на стройке. Они все еще не могли взять в толк, что находятся на войне, где за ошибки, лень или невнимание приходится расплачиваться не выговором от начальника, а собственной жизнью.

Генерал Тухаринов поступал совершенно правильно, иначе потери в 40-й армии с самого начала увеличились бы многократно. Понял Громов и то, какую нечеловеческую тяжесть принял на себя и несет этот далеко не молодой уже человек…

Саратов, набережная Космонавтов, 4, кв. 9

Громову С. В.

10.02.80 г.

Здравствуйте, мои дорогие Ируша, Сережа и Минька!

Вот я и на месте. Уже успел все узнать и врасти в обстановку. Нахожусь рядом с их столицей. Высота здесь над уровнем моря — 1850 м. Город этот видел один раз, то есть был в нем. Одноэтажный небольшой городишко, довольно унылый. Везде страшная нищета и запустенье. Впечатление такое, что попал на 1,5–2 века назад. Обычаев их пока не знаю, да вряд ли кто-нибудь сейчас знает их хорошо.

Вообще обстановка нормальная. Пока что нет ничего определенного в отношении того, какой здесь будет срок службы.

Условия жизни нашей здесь удовлетворительные. Живут все в палатках. Надо сказать, что много грязи, копоти и т. д., короче, обычная полевая жизнь. Сказывается высота. Сейчас здесь много снега, перевалы почти все время закрыты. Днем тепло, все тает и плывет, а с часов 17.00 начинает резко подмораживать и температура доходит иногда до 10–15 мороза. Климат резко континентальный, разница по времени с Москвой 1,5 часа (в Москве — 6.00, у нас — 7.30).

Взаимоотношения с местными жителями — где как. В целом они приветствуют нас (бедняки), но есть случаи и наоборот. Обстановка сейчас вполне нормальная.

Вот такие дела. Писать больше не о чем. Работы — море, это и хорошо, быстрее бежит время.

Всем от меня большой привет. Крепко всех целую и обнимаю.

Ваш Б. Г.

По прибытии в 108-ю мотострелковую дивизию Бориса Громова ожидал большой сюрприз. Конечно, он знал, что ею командует полковник Миронов. Когда Громову впервые об этом сказали, он сразу подумал: «Неужели Валерка?!» Предположение показалось абсурдным, Мироновых в армии, наверное, не многим меньше, чем Ивановых.

Однако комдив Миронов был как раз тот самый Валерка, с которым Громов учился в одной роте Калининского суворовского училища. Туда Валерий был переведен из Ленинградского, а Борис из Саратовского.

На удивление многое совпадало в их судьбе. Оба родились в 1943 году с разницей чуть больше месяца, рано лишились отцов, погибших на фронте, оба неплохо учились и были отличными спортсменами.

После Суворовского оба поступили в Высшие общевойсковые командные училища. Только Громов — в Ленинградское, а Миронов — в Московское. Потом Миронов служил в Группе советских войск в Германии, а Громов — в Прибалтике. Через несколько лет они снова встретились уже в академии имени Фрунзе.

Они не были друзьями, у каждого из них имелся свой круг друзей. Между ними, как-то помимо их воли, установилось некое молчаливое соперничество. Уважительно, признавая взаимную силу, они как бы искоса, незаметно, но внимательно следили друг за другом.

После академии Громов получил батальон, Миронов же ушел на шаг вперед, стал начальником штаба, заместителем командира полка. Обоим не исполнилось и тридцати. С тех пор дороги разошлись, казалось, навсегда. И вот…

Однокашники обнялись от души. Встреча в Афганистане была для обоих настоящим подарком…

— Не думал, Боря, что после академии вот так встретимся!

— Сколько раз хотел спросить, что за комдив Миронов, все никак не получалось, да и не верилось, — отвечал Громов.

— Ну отлично! Очень рад, что ты приехал. Мне настоящий начштаба во как нужен!

— Да… Но если рассказать, как судьба нас с тобой постоянно сводит, точно бы никто не поверил!

Или сказал бы, что это неспроста…

Ныне, спустя почти четверть века после той памятной встречи, придется удивиться еще больше, ибо параллельное движение двух ярких судеб продолжалось и дальше с поразительной синхронностью. Порой эти совпадения так и подмывает назвать мистическими.

Оба стали генералами в Афганистане. Сначала Миронов, спустя три месяца Громов. Оба рано лишились жен. Наташа Громова погибла в авиакатастрофе, супруга Миронова стала жертвой автомобильной аварии. Оба из Афганистана направляются на учебу в академию Генерального штаба. После чего их дороги на какое-то время расходятся.

Генерал Миронов получает направление в Ленинградский, а затем в Прибалтийский военные округа. Громов — 1-й заместитель командующего армией в Прикарпатье, после чего снова отправляется в Афганистан.

С этого момента судьба Громова на виду. Именно ему суждено завершить бесконечную войну и вывести советские войска из Афганистана. Молодой генерал, последним из советских солдат переходящий пограничный мост через Аму-Дарью, сразу становится известен всей стране.

Миронов почти неведом широкой публике, но авторитет его, как крупного военного специалиста в высших военно-политических кругах, необычайно высок.

В очередной раз судьба сводит бывших суворовцев уже в Москве. Оба становятся заместителями министра обороны.

Это было трудное переломное время. Людям приходилось определяться, что для них важнее, чистая совесть порядочного человека или власть и карьера во что бы то ни стало.

В октябре 1993 года оба генерала открыто и резко критикуют применение вооруженных сил против защитников Белого дома, а позже — введение войск в Чечню. После чего, иначе и быть не могло при Ельцине, оба лишаются своих высоких постов. Громов направляется на непонятную должность в Министерство иностранных дел, Миронов — военным экспертом в правительство. С политической сцены они, кажется, сметены навсегда. Но…

В декабре 1995 года Громов избирается депутатом Госдумы, а через четыре года становится губернатором Московской области.

Миронов увольняется в запас и работает в Институте проблем международной безопасности Российской академии наук.

Похоже, теперь мистическая связь двух судеб разорвана окончательно, пути бывших суворовцев разошлись навсегда.

Может быть так, а может, и нет…

Сейчас крупные военные руководители, умеющие к тому же говорить, а главное, думать, пользуются все большим спросом. Не будет ничего удивительного, если мы увидим Валерия Миронова в роли политика. Ну а если такое случится, то продолжение параллельного движения двух незаурядных человеческих судеб продолжится…

Но вернемся в Афганистан 1980 года.

Штаб 108-й дивизии располагался в Кабуле, в противоположной от штаба армии окраине города и представлял собой несколько старых палаток и машин, разбросанных весьма неудобно на склоне горы.

Командир и старшие офицеры жили в кунгах — временных домиках, которые перевозятся на грузовых машинах. Остальные размещались в палатках.

Дрова отсутствовали, и потому буржуйки были приспособлены местными умельцами для того, чтобы топиться соляркой. По утрам из палаток на свет божий вылезали натуральные негры и различить их было можно только после того, как они отмывались от ночной копоти.

Январь 1980 года прошел относительно спокойно. Под контролем 40-й армии находились все крупные города и основные дороги страны. Однако оппозиция не теряла времени даром, уже в конце января начались нападения и обстрелы.

Наивная надежда на то, что афганская революция и помогающие ей войска дружественного государства будут поддержаны народом, рассыпалась в прах. Советских солдат поддерживали только чиновники правительства Афганистана и никем не управляющие местные администрации — люди, назначенные новым руководителем Афганистана Бабраком Кармалем.

В начале февраля боевики оппозиции — душманы — расстреляли военную машину, которая патрулировала участок дороги в окрестностях Кабула. Десять солдат, офицер и водитель, призванные из запаса на несколько недель, погибли.

Это были первые человеческие жертвы, которые пришлось увидеть Борису Громову.

20 февраля в Кабуле вспыхнуло настоящее восстание. Гарнизоны, находившиеся в столице и разбросанные вокруг города, были блокированы местным населением. Боевые отряды оппозиции обстреливали военные городки и заставы вокруг Кабула. Все дороги, в том числе и основная, на перевал Саланг (позже ее назовут «Дорогой жизни»), были перекрыты, подвоз боеприпасов и продовольствия прекратился.

На улицах Кабула строились баррикады, переворачивались и сжигались машины.

Командование армии, имея в войсках 80 % военнослужащих, призванных из запаса, не могло организовать активного противодействия. С большими усилиями ситуацию все-таки удалось взять под контроль. Урок был суровый. Легенда о «дружественном окружении» приказала долго жить. Пришло время реально оценивать ситуацию. Гибель солдат вынудила командование серьезно заняться обеспечением безопасности по военным стандартам. А советское военное и политическое руководство в срочном порядке начало замену запасников на кадровых военнослужащих…

— Наша дивизия вошла в Афганистан 25 декабря, и вот прямо на марше был снят начальника штаба, — вспоминает Лев Борисович Серебров, бывший начальник политотдела 108-й мотострелковой дивизии. — Сняли его за проступок, в котором нужно было бы еще разобраться, но шла операция по вводу войск и устраивать расследование было некогда… Дело в том, что он решил выполнять самостоятельные задачи и вовремя не оказался на том месте, где обязан быть — в штабе дивизии. Его сняли в начале нового, 1980 года, а уже 18 января прибыл Борис Всеволодович Громов.

Когда мы входили в Афганистан, никто и не думал о войне. Население высыпало на обочины дорог. Декабрь. Холодно, мороз. Первый населенный пункт — Ташкурган. Это еще до перевала Саланг. Всего километров 80 от границы. Равнина. Только-только предгорья начинаются. Пять утра. Солнце слепит. Высыпала на обочину вся детвора. Стоят прямо на снегу. Голые. Босые. Ноги красные, как у гусей. Солдаты стали с себя стаскивать все, что только можно, и одевать этих ребятишек. Они нас приветствовали. Мы практически до Кабула шли, как на учениях.

Вот только на Саланге нам пришлось туго. Там тоннель длинной три километра. Мы поставили КП дивизии между танковыми батальонами. А танки с хранения, личный состав призван из запаса. Аккумуляторы никакие. Воздуха в баллонах нет. Водители боятся заглохнуть, поэтому при остановке двигателей не глушат.

Вдруг встали посреди тоннеля. Дышать нечем. Задыхаемся. Мы с комдивом, поняли, что дело плохо. Рванули к выходу. Пробежали километра полтора. Слава богу сил хватило. Смотрим, стоит какая-то машина, свесилась в пропасть. На ней кухня, что ли. Все вокруг бегают, не знают, что делать. Вот из-за этого вся колонна стоит!

Сбросили машину в пропасть. Колонна пошла. К счастью, обошлось без жертв.

В феврале точно таким же образом в тоннеле застряла зенитно-ракетная бригада. Никому не нужная там, в Афганистане, между прочим. Боялись ведь, что могут быть нарушения границы американскими самолетами, Пакистан рядом. В феврале зенитчиков вывели. Так вот, 23 человека из этой бригады погибли в тоннеле. Перестреляли друг друга. Колонна остановилась. Люди начали задыхаться. Видно, что-то померещилось, стали палить куда попало…

18 января в дивизию прибыл Громов.

Борис Всеволодович сразу произвел впечатление уверенного в себе человека и грамотного командира. Приятное, мужественное лицо, правильная речь. Сдержанный, но не сухой.

Мы с ним с первого дня почувствовали друг к другу расположение. Поселились тоже вместе. Тогда ведь и условий никаких не было. Размещались в «кунге» — автобусе таком, приспособленном для транспортировки, потом «бочки» нам прислали. Там уже нас трое офицеров было.

Чем больше я Громова узнавал, тем больше тянуло к этому человеку. Он располагает к себе. В нем нет злобы. Он старается увидеть в любом прежде всего доброе и поверить. Но если разочаровывается в человеке, то уже навсегда. Правда, разочарование наступает только после многократной проверки. Кстати, и сейчас так. Таков его стиль работы, таково и отношение к людям.

Он был настоящий начальник штаба — жесткий и очень грамотный, к тому же умел предъявлять требования так, что люди на него не обижались, потому что все только по делу.

Невероятная работоспособность!

Занимался делами штаба и днем и ночью. Ну, в Афганистане, сказать по правде, кроме работы особенно и делать-то нечего. Спал урывками. Всегда в курсе всех вопросов. В любой момент готов проводить операцию и, при необходимости, заменить комдива.

Помню, в мае 1980 года Валерий Иванович Миронов был в отпуске, улетел по делам семейным в Термез. Борис Всеволодович остался за него, тут и случилась неприятность. Это было 9 мая 1980 года, как раз на праздник Победы. Дивизия была разбросана. 181-й полк блокировал дорогу, заодно охранял тюрьму. Подразделения расположились лагерем, совершенно по-походному. И вот там взорвался склад боеприпасов.

Как потом выяснилось, причиной была элементарная беспечность.

Прапорщик выдавал боеприпасы. При нем находились двое солдат, которые эти боеприпасы носили. Прапорщик выронил гранату, из нее выскочила чека. Он увидел и бросился бежать. Взрыв! И тут началось… Боеприпасы рвались трое суток!

Ракетные снаряды разлетались веером в разные стороны. Подойти поначалу было невозможно. А ведь кругом люди, материальные ценности.

«Комиссар, поехали!» — сказал мне Громов, когда ему доложили о ЧП. Здесь я увидел его в чрезвычайных обстоятельствах.

Склад превратился в настоящее пекло, но все равно Громову удалось организовать работу людей, спасти технику и вывезти из зоны поражения многое, что находилось поблизости. Громов не уходил до тех пор, пока все не кончилось. Он реально рисковал жизнью и не один раз. Это не показуха. Своим примером он заставлял людей забыть об опасности и делать дело. Его организованность и спокойствие помогли людям прийти в себя. Командир находился и работал в самом огне. Это все видели.

Такое для Громова очень характерно. Если он посылал людей в бой, то и себя не щадил.

Начальник штаба дивизии в иерархии 40-й армии не очень большая фигура. В армейском аппарате достаточно генералов. Он только полковником был тогда. Но Громов быстро проявил себя как человек, который умеет организовать бой и при этом бережет людей.

Кстати, через всю его судьбу в 40-й армии прошла забота о солдатах и офицерах. Он напрасно никогда людьми не рисковал.

Если Громов руководил операцией, то доверие к нему со стороны солдат было невероятное. Я не раз видел его в ходе военных действий. Чем острее и напряженнее обстановка, тем он хладнокровнее, тем увереннее в себе, тем жестче спрашивает. Он знает все, и положительные стороны, и отрицательные, всю динамику складывающейся боевой обстановки и очень умело все возможности использует.

Я заметил, что многие старались подражать ему, даже в поведении. Такое сейчас нечасто увидишь.

На войне быстро складывается мнение о человеке. Тут он сразу раскрывается, вся жизнь на виду — в бою, на отдыхе и в разговоре. Ведь все время вместе.

Я знаю людей, которые хотели бы найти в Громове недостатки. Настоящий лидер всегда имеет недоброжелателей и завистников. Да и вообще, если человек на виду, то к нему все присматриваются.

Недостатки у каждого есть. Мне, например, не по душе его манера разбавлять свою речь матом. Но надо признать, что делал он это настолько беззлобно и никак не относительно к какому-нибудь конкретному человеку, то есть не оскорбительно и в то же время так естественно, что постепенно просто перестаешь замечать, а особенно в острых и напряженных ситуациях.

Я ему поначалу даже делал замечания. Очень хотелось, чтобы и этого у него не было. Но постепенно привык и сам перестал замечать. Это его стиль. Он никого не обижал.

Помню курьезный случай. Разболелся у него зуб. Рядом госпиталь. Только-только прибыл, начал разворачиваться. Там был стоматолог — молодой парень в звании старшего лейтенанта. Как и все остальные люди, Громов зубных врачей старался избегать. Комдиву Миронову надоело смотреть на его мучения и он приказал: «Садись в машину, поехали лечиться!» Вот мы втроем приехали в госпиталь.

Старший лейтенант посмотрел и говорит, что зуб можно вылечить, но мы только приехали, ни аппаратуры, ни лекарств, где что толком еще не разобрался, одним словом, сейчас возможности есть только для удаления. Громов согласился — рви, говорит. Стоматолог спрашивает, что будем делать, укол обезболивающий или выпьете сто граммов спирта. Громов говорит — лучше спирт.

Ну, выпили мы за успешное удаление. Посидели.

— Ну как, готовы?

— Готов.

И он ему удалил зуб.

Выпили еще за успешную операцию и отправились отдыхать. Наутро выяснилось, что лекарь вырвал здоровый зуб!

Что бы на месте Громова другой сделал?.. Страшно подумать!

Громов хорошенько ругнулся и снова отправился на операцию.

Он не злопамятный. Ну, обматерил этого молодого специалиста по-свойски и дал вырвать еще один зуб.

Самое привлекательное в нем то, что он верный друг и хозяин своего слова. Если Громов сказал — сделаю, можете не сомневаться — будет сделано.

Если он, даже между прочим, сказал, что запомнит, можете не сомневаться — не забудет…

Сегодня точно так же. Ставлю перед ним какой-то вопрос. Он говорит — подумаю. Можно ни минуты не сомневаться, пройдет какое-то время и он скажет, что он по этому поводу решил. Может отказать, может поддержать, но чтобы забыл, такого не бывает.

Всегда умел принимать решения быстро, но не поспешно. Давай, давай, бегом, одна нога тут, другая там — это не его стиль. Если надо, он подумает и посоветуется. Но если убежден, что правильное решение можно принять сейчас, он его тут же и примет.

Все, кто сегодня с ним работает, достойные люди. Это всей жизнью проверенные люди, к тому же они четыре года в губернаторской команде: Леша Пантелеев, Игорь Пархоменко — и ведь все люди армейские. Кот Виктор Севастьянович и тот же Шилин Виктор Карпович, Чуркин Николай Павлович — афганцы, которым он верит, как самому себе.

Мы с ним и в академии Генштаба учились вместе, только я на курс раньше. Я закончил в 1983-м, он в 1984-м. Во время совместного обучения постоянно встречались семьями. У Громова росли два сына. Очень хорошо помню его первую семью и жену Наташу. Она была надежным человеком. Сколько трудностей выпало на ее долю! И прежде всего эти долгие афганские командировки, когда супруги могли только переписываться. Наташа — это саратовская любовь Бориса — первая. Он вообще верный. Верный в дружбе. Верный в любви. И то, что произошло… Наташина гибель в авиакатастрофе стала для него огромной трагедией.

Вот и вторая его жена, Фаина, — замечательный человек. Очень важно, что у Громова — крепкий тыл.

Я его мальчишек помню еще крохами: Андрея, Максима. Отличные ребята, теперь, конечно, уже взрослые молодые люди. И просто замечательно, что у Бориса с Фаиной родилась еще дочка, маленькая Лизонька…

Чем больше живу на свете, тем больше убеждаюсь, что не умеют люди учиться на чужих ошибках. И не только отдельные люди, но и целые народы, крупнейшие и богатейшие страны, считающие себя лидерами человечества.

Если вы наблюдаете за ситуацией в Ираке, американцы сейчас попали там в ситуацию, абсолютно такую же, как и мы в Афгане.

Американцы тоже вошли в Ирак, можно сказать, прогулочным шагом. Неприятности начались потом. Мусульмане вообще не терпят на своей территории неверных. Мы американцам говорили об этом, когда еще они полезли в Афганистан. Мы предупреждали — не будет у вас там спокойной жизни. Не примут они ваших порядков. Мы были правы, все повторилось. Беспрерывные нападения, обстрелы и жертвы. То же происходит в Ираке. Американцы еще долго будут расхлебывать…

Вот мы, после такого спокойного входа в Афганистан, вдруг попадаем в ситуацию, когда вокруг стрельба. Никто на нас поначалу в атаки не ходил. Все исподтишка. Те же самые дети. Дают солдату сигарету, тот закурил — отравлена. Резинку жевательную дают — отравлена. Из-за угла выстрел. Утром колонна прошла нормально, возвращается — заминировано, начинаются подрывы.

Американцы объявили, что начинают операции в каких-то районах. Не выберутся они теперь из этих операций. С техникой в горы не полезешь. Авиация малоэффективна в горах. Придется посылать людей. А солдаты в горах очень уязвимы. Вот мы десять лет находились в такой ситуации в Афганистане. У нас каждый день были потери. Больше, меньше, но были.

Дороги необходимо охранять (растянули всю армию по дорогам), иначе ничего никуда не доставишь. Сплошные блокпосты. Американцы сейчас в это втягиваются. Они тоже замечательно умеют наступать на грабли…

К весне 1980 года мы попали в ситуацию постоянных боевых действий. И для того, чтобы решать поставленную задачу, необходимо было не только умело вести военную программу, но быть в курсе политической ситуации. Самым подробным образом знать все взаимоотношения в руководстве ДРА, а также и в стане оппозиции, всех полевых командиров, кому можно доверять, кому нет, и очень много другого, что относится к сфере политики и дипломатии. Не имея таких знаний и умений, свою военную задачу мы полноценно выполнить не могли.

Весь первый год ушел на то, чтобы это понять. Постепенно появились командиры, которые эту непростую науку освоили блестяще, вот почему их постоянно возвращали в Афганистан, как это получилось с Громовым. Уже на третий год войны всем в Союзе, кто отвечал за проведение операции в Афганистане, стало понятно, что это совершенно особенная война и успешно ее вести могут далеко не все военачальники, даже с большим количеством звезд на погонах.

Нам приходилось подбирать местных руководителей, ставить их на должности, оказывать им всю возможную помощь, назначать к ним советников. От того, как успешно мы подбирали людей, зависели в итоге жизнь и здоровье наших солдат и общий результат военной деятельности…

Безопасность и возможность контролировать ситуацию в зоне своей ответственности необходимо было обеспечить прежде всего для тех, кто охранял дороги Афганистана. Это они в своих военных городках и на блокпостах и особенно во время рейдов постоянно находились под ударом.

Для этой работы из Москвы были присланы лучшие военные специалисты, офицеры и генералы Военно-инженерной академии имени Куйбышева.

Работа оказалась трудной. Не стоит говорить, что она была опасной, это и так понятно. На войне нет безопасных мест. И все же группа офицеров, разъезжающая по дорогам и периодически разбредающаяся в местах, где моджахедам было удобнее всего атаковать транспортные колонны, вполне могла стать добычей душманских банд, рыскавших поблизости.

Громов руководил одной из групп, которая прошла по основной трассе, «Дороге жизни», от Кабула до перевала Саланг и далее на север до границы с Советским Союзом.

Местность осматривалась очень внимательно. Было известно, например, что на этом повороте трассы колонны уже не раз подвергались обстрелу. Значит, здесь необходимо оборудовать заставу. Место, где ее удобнее всего расположить, подобрать не так-то просто. Очень много различных условий должно сойтись. Прежде всего хороший обзор. Участок должен простреливаться с расположенных на заставе огневых точек, кроме того и сама застава должна размещаться так, чтобы ее удобно было защищать.

Кажется, наконец место найдено и все довольны, но тут офицер связи сообщает: рация работает ненадежно — выступающая скала перекрывает эфир. В другом случае возражает артиллерист: данное место находится слишком низко, огонь придется вести вслепую. Поиск продолжается снова. Больше месяца заняли поездки и составление проектов.

После утверждения доклада командующим началось строительство. Работали на совесть, понимая, что от надежности сооружений напрямую зависит жизнь людей. Из камня были сложены мощные защитные сооружения. Казармы для солдат строили так, чтобы они могли укрыть даже при прямом попадании мины. В скальном монолите пробивали траншеи полного профиля, чтобы солдат мог перебежать из казармы на свою огневую позицию, ни разу не показавшись противнику. Где это было возможно, строили полевые кухни и даже небольшие русские баньки.

Так в относительно короткое время была создана эффективная система охраны объектов и трасс. Специалисты военно-инженерной академии имени Куйбышева сделали большое дело. Их проекты и расчеты позволили создать оборонительную систему, которая, с небольшими изменениями, просуществовала все девять лет и спасла многие тысячи жизней.

В начале марта была получена директива командующего 40-й армией генерала Тухаринова о подготовке и проведении боевых действий в приграничной провинции Кунар, восточнее Джелалабада. Предстояло усиленным мотострелковым полком пройти вдоль афгано-пакистанской границы к небольшому городку Асадабад, где находился правительственный гарнизон, окруженный моджахедами, снять блокаду дороги и города.

Такова была первая боевая операция, которую предстояло разработать и провести начальнику штаба 108-й мотострелковой дивизии полковнику Громову. В то время он уже начал понимать, как хорошо осведомлены о намерениях советских и особенно правительственных войск полевые командиры моджахедов. Агентурная сеть оппозиции работала превосходно. Осведомители и разведчики присутствовали везде, не исключая штабов и правительства республики. С этим невозможно было бороться. Любой документ, оказавшийся в руках афганских друзей, через несколько минут изучался лидерами оппозиции. При подготовке любого плана это приходилось учитывать.

Собственная разведка в 40-й армии в то время только начинала складываться.

Предстоящая операция была одной из многих, цель которых состояла в перекрытии путей снабжения душманов всем необходимым через афгано-пакистанскую границу.

Границы в привычном понимании не существовало. Ее заменяла условная «линия Дюранда».

«Линия» эта возникла после окончания войны Англии против Афганистана (1878–1880 годы). Граница разрезала по живому территорию, по которой не одно тысячелетие свободно кочевали пуштунские племена. Пуштуны продолжали жить и кочевать так же, как и раньше, не обращая внимания на какие-то условные линии. В горах существовало множество дорог и троп, большинство из которых никто, даже при большом желании, не мог контролировать. Движение прекращалось только в разгар зимы, когда перевалы заносило снегом.

После введения советских войск «линия Дюранда» стала большой проблемой. Как к этому ни относись, но она являлась официальной международно признанной границей. Отряды боевиков оппозиции, преследуемые правительственными или советскими войсками, пересекали «линию Дюранда», и преследование прекращалось. На пакистанской территории в нескольких километрах от «линии Дюранда» были расположены многочисленные базы подготовки боевиков, склады вооружения и продовольствия, и все это по тайным тропам потоком шло на территорию Афганистана. Моджахеды чувствовали себя здесь уверенно и фактически контролировали обширный район, прилегающий к «линии Дюранда». Размещенные в этой зоне правительственные войска по большей части оказывались в блокаде и едва могли защитить самих себя.

Операция готовилась тщательно. Были изучены данные, полученные разведкой. К тому времени уже появились агенты среди афганцев, правда, было их пока немного и перепроверить их сообщения было сложно. Хорошо поработала воздушная разведка. Однако с первых дней операции войска сталкивались с неприятными неожиданностями. Вся военная мудрость, заключавшаяся в боевых уставах и уложениях, здесь нередко оказывалась бесполезной. К примеру, раздел «Ведение боевых действий в горах» — обеспечение движения войск. По правилам положено в голову колонны выставлять подразделение саперов, которое, под охраной танкистов и мотострелков, ведет разминирование, с помощью специальной техники расчищает дорогу.

Согласно классическому построению в начало колонны был поставлен огромный БАТ, предназначенный именно для того, чтобы расчищать завалы. Когда дошли до первого из них, БАТ был в упор расстрелян и выведен из строя. Завал моджахеды устроили в таком узком месте, что обойти тяжелую машину не было никакой возможности. Чтобы открыть проход, пришлось столкнуть ее в пропасть.

Очередной сюрприз не заставил себя ждать.

Участок дороги, прорезанный на склоне отвесной скалы, был на протяжении пятидесяти метров снесен взрывом. Колонна остановилась, и тут же сверху посыпались камни, начался интенсивный обстрел, возникли неразбериха и паника. Положение удалось поправить, только вызвав вертолеты. Это был суровый урок.

Выход из нештатных ситуаций приходилось искать в ходе самой операции. Саперы — великие изобретатели, придумали и соорудили специальный кумулятивный заряд, с помощью которого можно было вгрызаться в скалу, пробивать новую полку и восстанавливать движение по горным дорогам над пропастями. В будущем такие заряды готовились заранее.

Первая операция научила многому. Прежде всего тому, что движение по дороге в горах обязательно должно прикрываться сверху — справа и слева. Для этого создавались отдельные взводы и даже роты специально подготовленных бойцов, которые, пользуясь альпинистским снаряжением, шли по горам на большой высоте над дорогой, кроме того, колонну на марше прикрывали боевые вертолеты и штурмовики.

Авиацию вызывали несколько раз. Но для того, чтобы штурмовики и вертолеты могли работать эффективно, в колонне должны находиться авианаводчики. Иначе удары будут наноситься приблизительно, по площадям, а могут попасть и по своим подразделениям, прикрывающим колонну на склонах ущелий. Такое случалось.

Пришлось пересмотреть многое — начиная от построения войск для движения и кончая отработкой взаимодействия с авиацией, артиллерией и управления огнем.

Если, к примеру, в колонне была артиллерия, то она практически не использовалась для отражения атак. Наводчики орудий ничего не видели, засечь цели можно только с высоты.

С 1980 года для Афганистана начали специально готовить артиллерийских корректировщиков. Они и авиационные наводчики вскоре стали самыми ценными людьми в армии, действовали только с группой прикрытия и охранялись не хуже, чем генералы…

В течение лета ожесточенность боев возрастала. Теперь войной был охвачен весть Афганистан.

Подразделения 108-й дивизии постоянно находились в бою. Объекты, которые дивизия охраняла — дороги, населенные пункты, аэродромы и военные базы, — постоянно подвергались атакам моджахедов.

Самыми распространенными боевыми операциями первого лета стали рейды вдоль дорог. Проводить их было необходимо потому, что главными объектами атак бандформирований оппозиции становились прежде всего транспортные колонны. Для боевиков это были главные боевые операции, за которые полагались награды и премии, и, что еще важнее, тут им доставалась богатая добыча. Вот почему вдоль трасс в укромных местах, лесах, горных ущельях и пещерах постоянно накапливались формирования моджахедов. Для того чтобы по дорогам можно было ездить, пространство по обе стороны дорожного полотна приходилось регулярно «чистить». Операции проводились обычно силами одного-двух батальонов, которые проходили вдоль дорог, уничтожая и захватывая базы оппозиции.

Это были трудные и опасные операции прежде всего потому, что никто не мог предсказать заранее, с чем придется столкнуться. О противнике было известно только то, что он тут есть. В результате сами «чистильщики» нередко попадали в такие переделки, что их приходилось выручать, мобилизуя дополнительные силы.

В одной из таких операций, которую Громов проводил лично, его БТР попал в засаду.

Произошло это неподалеку от Кабула на трассе, ведущей в Хайдарабад. Из донесений разведки было известно, что здесь «кто-то» есть и район необходимо «почистить». В том, что «кто-то» есть, сомневаться не приходилось. Тут регулярно происходили нападения на колонны, и, что еще хуже, из этого района уже несколько раз проводились обстрелы штаба 40-й армии, расположенного в Кабуле.

Командующий армией Тухаринов лично дал указание Громову обезопасить этот район.

Вначале продвижение колонны было спокойным. Приблизились к первому перевалу через невысокий горный хребет. Сразу за перевалом располагался кишлак, где вроде бы находились душманы.

Выслали вперед разведку.

На радийной машине, взяв небольшое прикрытие, следом за разведкой двинулся Громов. Он хотел подняться на перевал и своими глазами увидеть кишлак, который возможно придется брать с боем.

Возле самого перевала машина была обстреляна.

Такое случилось в жизни Громова в первый раз, когда стреляли не поблизости и не холостыми, а боевыми в машину, где он находился. Именно в него стреляли!

Морально Громов был готов к этому. Он понимал, что участвует в реальной боевой операции, что рано или поздно подобное обязательно случится. Ощущение, однако, оказалось ошеломляющим.

Обстрел деморализует человека. При первых жестких ударах пуль по хилой броне БТР в душе возникает паника.

Сознание, что рядом свои, что под рукой рация и нужно только сделать необходимые распоряжения, как-то мало помогает.

Это оцепенение и тяжелая тоска растягиваются на десяток секунд, которые кажутся вечностью. Время становится тяжелым и неподвижным, кажется, что из этого мертвого времени нет выхода. Когда же из оцепенения удается вырваться, оно сменяется суетой. И тут конечно же рация (кто только такую безобразную связь придумал?) отказывается работать, никто на твои призывы не откликается!

Обстрел прекратился сам собой…

Потом стало известно, что душманы отошли в горы, Обстрел вел их арьергард. Кишлак за перевалом был пуст…

Тяжело и болезненно давался опыт войны в горах.

Для того чтобы обезопасить колонны, необходимо, как уже сказано, блокировать высоты, где могли укрываться душманы.

На одном из участков, где дорога проходила на высоте двух километров, на вершину, что поднималась на километр выше, отправили шесть разведчиков. Оттуда они могли контролировать все подступы к трассе. Склоны горы предварительно обработали артиллерией. Прикрывая разведчиков, кружили вертолеты.

Подниматься по крутому склону было очень трудно. К тому же стояла страшная жара. Стараясь освободиться от лишнего груза, ребята оставили на склоне теплые вещи. Ночью ударил мороз. На вершине горы он был особенно жестоким. Утром попробовали забросить разведчикам одежду и дополнительное питание с вертолетов, но все скатывалось вниз по крутому склону.

Пришлось отправлять спасательную группу. Кое-как разведчиков спустили вниз. Двоих отправили в госпиталь с воспалением легких, у других были обморожения рук, ног и лица…

Самое неприятное, к чему привыкнуть труднее всего, это то, что опасность подстерегает повсюду.

Каждый день посты и заставы подвергались внезапным обстрелам и нападениям. Не легче приходилось тем, кто был «дома», то есть на базе.

Боевые действия, которые вела дивизия на протяжении всего лета, проходили в основном в окрестностях Кабула.

Некоторые операции были успешными, другие не очень, но постепенно люди привыкали, набирались опыта, приспосабливались к войне.

Летом наконец был получен приказ министра обороны, в котором подробно говорилось об условиях службы в составе Ограниченного контингента. Замена офицеров будет проводиться через два года. Стало понятно, что война затянется надолго.

Б. В. Громов:

Есть такая провинция Фаррах на западе страны, на границе с Ираном. Мы проводили в горном массиве операцию по очистке местности от банд моджахедов, блокирующих дороги в этом районе.

В горы мы сразу входить не стали. Имевшийся опыт подсказывал, что поспешные действия всегда оборачиваются большими неприятностями. Война в горах и ущельях — главный конек афганцев. За две тысячи лет они доказали это множеству завоевателей, начиная с Александра Македонского и Чингисхана и кончая девяностотысячным английским экспедиционным корпусом, почти поголовно истребленным в здешних ущельях.

Подойдя к горам, мы остановились на равнине и начали изучать обстановку.

Получилось так, что я поставил штаб дивизии на равнине, несколько в стороне от расположения войск. Место выбрал с учетом хорошего обзора. Отсюда очень удобно было управлять войсками. О том, что место это открытое и ничем не защищенное, я тогда не подумал, хотя воевал уже второй год.

Опыт, конечно, дело наживное, но на войне он оплачивается очень дорого. В этом мне пришлось убедиться.

На второй или третий день это случилось. Где-то ближе к вечеру, когда напряжение спадает, боевые действия затихают, я сидел с биноклем на своем командном пункте. Ну, командный пункт — понятие условное. Три или четыре бронетранспортера, два из них — радийные машины. Окопы вырыты. Две кунги и машина обычная с домиком, в котором можно жить и работать. Жара сумасшедшая. Прямо на земле стоят столы переносные, табуретки. Связь, телефон, ну, что должно быть обычно. Все это чуть заглублено. Вокруг насыпан бруствер. Это мы всегда делали, потому что вполне возможны обстрелы.

Я смотрю на горный массив, прикидываю, как нам лучше туда входить, и в этом жарком мареве мне кажется, что я вижу какие-то фигуры. Спрашиваю артиллерийского наблюдателя: «Смотри, что это там, почему доклада нет?!» Прекрасно, конечно, понимаю, что это духи. Чалмы, шаровары — спутать невозможно… Просто поверить не могу глазам своим. С какой стати, под вечер, да еще так близко… Там же перед горной грядой, откуда эти-то пришли, войска наши стоят. Как они духов пропустили?!

Точно, духи! Идут не куда-то, а именно к нам. Смотрю налево, направо, то же самое. Назад… И оттуда прут. Ну, это уж совсем непонятно. Как такое могло получиться?! А ведь они не случайно шли к нам, понимали, что это командный пункт. Догадаться, конечно, не трудно — машины радийные стоят, антенны развернуты.

Афганцы вовсе не тупые и дикие, как у нас часто любят представлять. Они сообразительные, предприимчивые, решительные солдаты, очень хорошо умеют воевать.