ЭХ, ДОРОГИ, ДОРОГИ…

ЭХ, ДОРОГИ, ДОРОГИ…

Фронтовые дороги ведут нас все дальше. Колонна машин проходит по городам и селам, в большинстве своем значительно пострадавшим от войны. Всюду встречается огромное количество брошенной при отступлении противника боевой техники, автоматов, винтовок, воткнутых штыком в землю.

По полям на многие километры тянутся вражеские кладбища со свежими деревянными крестами, сколоченными наскоро. Десятки тысяч пленных, понурив головы, плетутся навстречу. Оборванные, обовшивленные.

В освободившиеся от оккупации родные края возвращается население. Чаще встречаем людей в штатской одежде с красными нашивками на головных уборах, с автоматами за спиной и гранатами за поясом. Это партизаны. Среди них есть молодые и пожилые. Есть женщины и совсем юные девушки. А есть и ребята лет двенадцати. Окружающие относятся к ним с почтением. И я смотрю на них и думаю: «Вот вы какие — люди легендарной судьбы!»

Когда передовые части, преследуя врага, продвигаются быстро, мы за неделю работы отстаем на сотни километров, и догонять приходится поездом. Там, где нет железной дороги, — автотранспортом.

Не испытывали мы удовольствия при переездах в эшелонах. Может, потому, что зачастую нас сопровождали вражеские самолеты. Ведь каждый налет создавал тревожную ситуацию, хотя никого из нас не трясло от страха.

Вот и сейчас, в Киеве, погрузку в эшелон закончили в сумерках, а только успели отъехать за город, как началось преследование вражеским самолетом. Словно бы он тут и висел, ожидая момента отправки.

Состав то и дело останавливался. Это машинист обманывал врага: где гнал, а где резко тормозил, избегая попадания бомбы. Так поступают бывалые водители паровозов. И все-таки рискованно ехать, если не уверен, целы ли рельсы. То в лесу, то в поле остановка, то бомбежка, то обстрел начинается.

— Выходи из вагонов! — раздается команда.

Куда бежать? Темно. Повсюду вдоль дорог стояли дощечки со знаком «заминировано!».

— От пули спасешься — на мине подорваться можешь, — зло ворчит кто-то из мужчин.

И все-таки спешили отойти к лесу. Когда глаза привыкли к темноте, мы увидели кресты. Оказались на заброшенном кладбище.

— По вагонам! — собирает людей старшина.

Только приблизились к эшелону, как вновь вернулся самолет и давай обстреливать. Уходить было поздно, Упали, где стояли. Пули ложились неровной цепочкой именно там, где мы растянулись. Они поднимали фонтанчики песку, забрасывая его в лицо, обдавая теплым воздухом.

— Вот, стервятник, пристал, — ругался старшина. — Сколько же еще у тебя там этого груза?!

А девчата грозили кулаком:

— Умирать нам рановато. Нас ждут поважнее дела!

Ужасно надоело бегать из вагона и снова в вагон. Мы с Шурой решили не выходить. Будь что будет!

На узловой станции Фастов слышим: воет сирена — воздушная тревога! И тут же засвистели бомбы. Люди из вагонов разбежались. А мы сидим на полу, на соломе, прижавшись друг к другу. Самолет снова шел в пике…

Кто-то бежал вдоль эшелона и кричал, приостанавливаясь у вагонов:

— Эй, есть тут кто-нибудь?

— Есть! — подбежали мы к двери.

— Врачи?

— Нет. Медсестры.

— Какого черта здесь делаете? Марш в бомбоубежище!

— Может, лучше вам поможем?

— Нет. Нужны врачи.

Врачей и операционных сестер с нами не было. Часть из них несколько дней назад из Киева выехали в Брусилов. Там медсанбат, уходя вперед, под наблюдением врачей местной больницы оставил раненых, которые нуждались в хирургической обработке ран. Остальные еще утром на машине отправились на новое место.

В воздухе опять завыл самолет, снижаясь. Поблизости разорвалась бомба, и вторая… О стены вагона застучали осколки.

— Пойдем, поищем врачей, — говорю Шуре, — может, в бомбоубежище кого-нибудь найдем. Наверное, раненые есть.

До сих пор я никогда не была в таком месте, не представляла, как выглядит это сооружение.

Рабочий-железнодорожник привел нас к запасному ходу, что находился поблизости. Открыл тяжелый люк, и мы по вертикальной лестнице спустились в подземное помещение.

При тускло горевшей лампе увидели множество народу. Там было очень тесно и жарко.

— Врачи здесь есть? — спрашивает Шура.

Вместо ответа стали раздаваться голоса:

— Врачи, на выход!

— Есть на выход! — отозвалось несколько человек.

Тем временем вражеские самолеты улетели. Горели вагоны. Что-то взрывалось. Между эшелонами на носилках несли пострадавших в сторону привокзального медпункта. Кто мог идти — вели под руки. На перрон, слегка припорошенный снегом, укладывали в ряд тех, кто уже не нуждался в помощи.

По другую сторону вокзала, которого давно не существовало, находилось еще одно бомбоубежище. Оно было ближе других укрытий, и, естественно, когда объявили воздушную тревогу, пассажиры близстоящих эшелонов поспешили туда. И надо же было случиться такой беде: бомба попала в гущу столпившихся у входа людей. Туда-то и должны были спешить врачи. Там нужна была помощь десяткам, а может сотням, пострадавших.

Побежали к месту трагедии и мы.

Здесь раздавались стоны, крики отчаяния, плач людей, проклятия в адрес фашистов.

«Мамочка, родненькая моя, видела бы ты, что здесь происходит! Я тебя успокаивала, что не на передовой, в госпитале буду работать. Что ничего со мной не случится. А эти люди, отправляясь в недалекий путь, тоже надеялись, что ничего и с ними не случится…»

Мы с Шурой подхватили носилки, куда только что положили тяжелораненую девушку, и отнесли ее к медпункту, где десятки врачей уже приступили к оказанию помощи. И снова на место происшествия. Взяли под руки и повели раненного в ногу лейтенанта. Довели и обратно…

— Темкинцы, по вагонам! Поезд отходит! — услышали голос старшины.

Пришлось спешить к вагону, который находился впереди, далеко за пределами станции.

Собравшиеся возбуждены. Наперебой рассказывают о происшедшем. Жалеют, что не смогли помочь больше из-за отправки эшелона.

Впервые я увидела в слезах Клавдию Степановну, которая прибежала и уже на ходу поезда влезла в вагон. Она поразила всех известием о том, что осколком бомбы наповал убило Юрия Ивановича Павленко, нашего нового художественного руководителя.

Все произошло очень быстро и неожиданно. Когда разорвалась первая бомба, он сидел с гитарой на стуле в штабном вагоне и пел. Они с Клавой готовили новую концертную программу. Не успел отложить гитару, как напротив, в вагон соседнего поезда, упала вторая бомба. Большой осколок, влетевший в приоткрытую дверь, угодил в шею Юрия Ивановича, перерезав сонную артерию. Считанные секунды — и человека не стало.

Осколками той же бомбы ранило еще двоих наших сотрудников, которые находились в соседнем со штабом вагоне. Санитару из команды выздоравливающих «распахало» бедро сантиметров на двадцать, а работница кухни, кроме ранения в голень, получила еще и контузию.

Ну и дела! Все, что мы увидели сегодня, было ужасно! И ничего изменить и предотвратить невозможно. Лишь в утешение или оправдание происходящего напрашиваются слова: война есть война!

Долго не могли успокоиться от пережитого кошмара. А под утро на одной из станций состав снова задержали.

— Дальше ехать нельзя. На большом участке разрушены пути. Цела лишь немецкая узкоколейка, — объяснил железнодорожник.

— На долгую жизнь рассчитывали — свои узкоколейки понастроили! — возмущался кто-то на перроне, — Не вышло?!

Эта небольшая станция почему-то не охранялась зенитками. Как рассказывают жители, вражеские самолеты, зная, что им ничего не угрожает, прилетали и нагло носились над самой головой у людей, над эшелонами, чуть ли не касаясь крыш вагонов, и били из пулеметов в упор.

— Выгружайся! — объявил старшина.

Кроме нашего хозяйства, несколько вагонов занимали вещевые склады управления и еще какие-то воинские подразделения. Соседи-спутники, чтобы не задерживать состав, свое имущество перекладывали из вагонов прямо на перрон, вдоль железной дороги.

Майор Темкин не последовал их примеру.

— Вон видите лесок? — удивил он вопросом. — Все будем переносить туда.

Лесок, молодой березник, находился метров за триста. Мы с досадой посмотрели на начальника. Показалось, что он создает нам лишнюю нагрузку. Но только успели переместить имущество в указанное место, как неожиданно из-за леса появились два стервятника и стали поливать из пулеметов. Потом один из них поднялся и пошел в пике… Полетела бомба…

Мы увидели, как загорелось выгруженное на перрон. Люди пытались погасить огонь, разбросать горящие вещи, но пулеметные очереди не давали им приблизиться…

Мало что удалось спасти от огня, кроме того, несколько наших спутников получили ранения.

Мы же поняли, что напрасно обижались на своего начальника. А он ходил, нервничал и повторял:

— Вот видите, я им советовал — они не послушались…

С нами следовала погруженная на платформу лишь одна автомашина. Темкин пообещал, что скоро пришлет за нами транспорт, захватил с собой старшину и еще несколько человек, необходимых для организации работы на новом месте, и уехал на ней. Мы остались на попечение начфина Крутова.

Эх, дороги, дороги… фронтовые дороги! Сплошные препятствия, приключения и неожиданности. И ужасно досадно, когда спешишь, а тебя задерживают непредвиденные обстоятельства.

Не идут за нами машины. Уже неделю загораем на опушке леса.

И вот наконец появилась, но только одна, к нашему удивлению. Мы с Шурой обрадовались. Захватив вещмешки, поспешили забросить их в кузов. А приехавшие шоферы — завгар Тимошенко и Сапрыкин — заявили, что людей брать не велено, что прибыли только за хозяйственным мылом.

— Как это — не велено? — возмутилась Шура. — Мыло нужнее или люди? Там, наверное, задыхаются от работы, а мы тут дурака валяем!

— Раз послали за мылом, значит, нужнее мыло. А вы, пока есть возможность, отдыхайте, — посоветовал Сапрыкин.

— Спасибо. Мы уже отдохнули. Возьмите нас, хотя бы двоих, — прошу я.

Начфин тоже уперся и не пускает: «не велено», и все.

— Товарищ лейтенант, нам надоело здесь сидеть. Что будет, если уедем без разрешения? — спрашиваю Крутова.

— Ну и черт с вами! — махнул он рукой.

И шоферы предупреждают:

— Не пожалейте, что напросились. Там действительно задыхаются от работы. И обстановка очень «веселая».

Еще сказали, что в Брусилов должны завернуть. Забрать людей, выехавших туда из Киева. Что трястись в дороге и мерзнуть придется около суток. Но мы твердо решили — ехать!

Влезли в кузов, заставленный ящиками с хозяйственным мылом. Соорудили из них удобные сиденья. Поверх шинелей набросили белые полушубки с большими воротниками. И, привалившись спиной к кабине, с нетерпением ждали, когда тронется машина.

Кстати сказать, теперь мы были уже одеты в шинели и сапоги. Кроме того, на зимнее время, в связи с частыми переездами, нас утеплили полушубками и валенками.

Как ни спешили ребята, чтобы пораньше отправиться в путь, а справились только к заходу солнца.

Места незнакомы. На каждом перекрестке приходится спрашивать, как проехать на Брусилов. Вот после одной деревушки — вилка в три дороги. Куда? По которой? Встречный мужчина направил прямо, через лес. Сказал, что до ближайшего села будет не более трех километров.

Поле. Ближе к лесу машина входит в коридор из проволочных заграждений. Справа и слева знаки «заминировано!».

Нераскатанная проселочная дорога, присыпанная свежим снежком, вела по просеке. Погода стояла ясная, с легким морозцем. И, как по заказу, луна освещала все вокруг, неотступно следуя за нами.

Тихо. Лишь наша одинокая машина своим урчанием да фырканьем нарушала тишину. Немного не по себе было в такой обстановке. Хотелось, чтобы машина шла бесшумно.

Нам показалось, что не три, а все шесть километров проехали, а села все нет. Но видим впереди просвет. Наконец лес кончился.

— Теперь, девчата, держись! Время нагонять станем, — предупредил Тимошенко.

Он переключил скорость, разогнал машину и… стоп! Резкий тормоз, крутой поворот под прямой угол. Мы с Шурой еле удержались — чуть не перемахнули через борт.

— Ребята, вы что фокусы устраиваете?

Тимошенко вышел и осмотрелся. Присвистнул.

— Полюбуйтесь, девчата, какой фокус лежит. Молитесь, что живы остались.

Почти под колесами машины значился бугорок, припорошенный снегом. А дальше еще и еще. Поле было усеяно противотанковыми минами. Ребята, не стесняясь, выругались.

— Что будем делать? — задал вопрос Сапрыкин.

— Давай посмотрим. Может, проберемся, — обнадеживающе ответил Тимошенко.

Обследовав дорогу, он провел нас вперед. Вернулся и сел за руль. Снова осматривал дорогу, провожал нас и медленно полз на машине за Сапрыкиным, указывающим направление.

Сколько времени продолжалось такое передвижение, не имели представления. А пройдя еще немного, ужасно растерялись: перед нами оказалось еще одно препятствие — широкая и длинная канава. Но не противотанковый ров и не траншея. Как провести машину? Неужели придется возвращаться? Да и как развернуться теперь? — мучили вопросы.

— Когда-то здесь ездили. Правда, только на лошади. Проезжая часть завалена сучьями. Может, там мин и нет, — делает вывод Тимошенко.

— Кто его знает, когда ездили? Снегу-то немного, да похоже, что давненько лежит, а следов не видно.

Тимошенко осторожно стал разгребать сучья… К счастью, ничего подозрительного не оказалось. Ребята, подтянув машину до препятствия, стали разгружать из кузова ящики и длинные, широкие доски, без чего шоферы не отправляются в путь.

На сучья параллельно они положили две доски в ширину колес, на них поставили ящики с мылом, сверху снова доски.

— Девчата, вы смело можете идти по этому мостику, если даже внизу окажутся мины, — обрадовал Тимошенко. И, как бы подтверждая свои слова, сам прошел первым. А рост его и вес были значительно солиднее по сравнению с нашими. Но так он доказал безопасность прохода только для человека. А ведь здесь должна пройти машина.

Перейдя канаву, Тимошенко осмотрелся по сторонам. Еще прошел метров двести. А вернувшись, радостно сообщил:

— Друзья, дальше мин, кажется, уже нет.

— Ну, девушки-матушки, убегайте подальше. Если что — не поминайте лихом, — предупредил Сапрыкин.

— Давайте лучше без предисловий, — возмутилась Шура.

Как и через все поле, машину медленно вел Тимошенко.

Сапрыкин шел впереди, заглядывая под колеса, следил, чтобы не свернули с мостика.

Мы с замиранием сердца смотрели за действиями ребят.

Видим, как они, благополучно перебравшись, укладывают в кузов доски и ящики.

— Ух, наконец-то все позади!

Неожиданно впереди, за косогором, услышали шум проходящей машины.

— Ура! — закричали мы, не сговариваясь.

— Ребята, рядом большая дорога!

Когда подошла машина, Тимошенко, открыв дверцу кабины и вытирая со лба пот, признался:

— Шура и Люба, если бы не вы, нам с Сапрыкиным было бы несдобровать. Это мы с вами ехали осторожно. А одни рванули бы так, что первая же мина подняла нас в воздух. Спасибо вам! Получается так, что вы спасли нам жизнь.

— Вот видите, а вы брать нас с собой не хотели, — упрекнула Шура. — А благодарность вашу принимаем.

Я высказала свои мысли: почему все же встретившийся мужчина направил нас по этой дороге? Если он местный, то не мог не знать о заминированном поле, где давно никто не проходил. Да и деревни-то близко не оказалось.

— Кто его знает. Может, полицай какой тут окопался. Или совсем посторонний. Наугад брякнул и пошел.

— Но главной спасительницей оказалась она, — кивнул на луну Тимошенко. — Представляете, если бы ехали в темную ночь? Да и снежок, хотя и скупенький, с ним посветлее было. Ну ладно, друзья, раз живы — поехали дальше.

— Давайте сначала перекусим, — предложила Шура. — Ужасно есть захотела.

— Пожалуй, теперь и подкрепиться не мешает. Энергии потратили немало, — соглашается Сапрыкин.

Пожевали хлеб с салом.

— Запить бы еще чем-то, — произносит Сапрыкин, — может, снегом.

— Нет. Потерпите, — остановил Тимошенко. — Найдем же где-то деревню. Напьемся и дорогу узнаем, чтобы не плутать больше по минным полям.

Спустились по косогору. Проехали по большой дороге еще не менее трех километров и услышали лай собак. Потом разглядели притаившуюся в ночи деревушку. Ни огонька, ни искорки в тихих затемненных окнах. Но нам почудилось, будто с пением полуночного петуха звучит и музыка. Галлюцинация?!

Шура посмотрела на меня с удивлением, а потом встала и повернулась туда, откуда доносился звук гармошки. На противоположном конце села шло какое-то гуляние.

Нам было жарко от волнения, когда шли по минному полю. А забравшись в кузов, на ветерок, замерзли. И теперь так захотелось оказаться в одной из этих хат и отогреться!

Вот во дворе шумят люди. Машина остановилась. Мы поспешили в дом.

— Пожалуйста, милости просим за стол. Дорогими гостеньками будете, — приглашал маленький седенький старичок. — У нас вот сын женится. Отвоевался. Фашисты руку у него отняли. Вы уж простите нас. Идет война, а без свадьбы все же нехорошо. Решили всем селом, — долго оправдывался хозяин.

— Ничего, ничего, папаша, продолжайте, — успокоил Тимошенко.

За столом сидели жених и невеста, окруженные женским обществом. Жених в гимнастерке с заткнутым за ремень левым пустым рукавом. Невеста была одета в розовое платье. И лицо ее было розовым, разрумянившимся от многолюдия в тесной и жаркой хате.

Кто-то предлагал нам выпить за молодых, а кто-то — закусить.

— Спасибо. Нам бы только водички напиться, — попросил Тимошенко. — И, люди добрые, подскажите, пожалуйста, как проехать на Брусилов?

Услышав историю о минном поле, рассказанную Тимошенко, люди добрые ахнули.

— Как это вы, на машине, да еще ночью?!.

Снова сидим на ящиках с мылом, прижавшись друг к другу. От предложения шоферов — поочередно отогреваться в кабине — отказались. Пусть в кузове, но сидеть вместе. Опять вокруг тишина, и нам хочется ехать бесшумно.

Оглядываем бескрайние поля, где несколько дней назад прошли бои. Вон обгоревшие танки, машины. А это что? Лошади! И конница здесь сражалась. По всему полю лежали они, вздутые, покрытые блестящей при лунном свете коркой льда. Зрелище это вызывало жалкое, щемящее душу чувство. Хотелось плакать…

Дорога шла на подъем, к лесу. Ребятам эти места были уже знакомы.

— Скоро Брусилов увидите, — прокричал Сапрыкин, высунув голову из кабины.

Машина оказалась на порядочной высоте над городком. Но ночные приключения на этом не окончились. Перед нами открылось неожиданное зрелище: Брусилов был охвачен огнем.

Сверху было видно, как в нескольких местах что-то горело и загоралось вновь. Мы встревожились: не наше ли хозяйство в опасности?

— Скорей! — стучим по крыше кабины.

Машина с пригорка спускается вниз. Вот уже несется по улицам, мимо пожарищ. Еще один поворот. Угловой дом скрывает улицу, которая идет под острым углом, почти в обратном направлении. Из-за урчания машины не слышны посторонние шумы. Вернее, они смешались с треском горящих деревянных строений, криком людей, ржанием лошадей, лаем собак. И уж настолько неожиданной оказалась встреча с танком, который на полном ходу вынырнул из-за крутого поворота!

Безусловно, и водитель танка не предполагал, что может встретить здесь в предутренние часы одинокую машину.

Водители растерялись и свернули в одну сторону, затем одновременно — в другую…

От резкого поворота мотор нашей машины заглох, и она остановилась поперек дороги. А танк своим бронированным лбом уперся в ее правый борт.

Все произошло в мгновение.

— Ох! — хором выдохнули сидящие на танке бойцы.

— Счастливые вы, девчата, должно быть?

— Да, сегодня нам особенно везет! — произносит Шура.

Ребята с танка говорили что-то еще, кричали на водителей, возмущаясь. А мы стояли в кузове и разглядывали уткнувшуюся в борт махину, которая только что чуть было не проутюжила нас своими могучими стальными гусеницами.

Проехав еще немного, мы остановились в тихом и темном, после яркого огня, переулке.

— Все в порядке! — произнес Сапрыкин, выпрыгнув из кабины.

Во дворе собрались люди, только что пришедшие с пожара. Они сообщили, что кто-то умышленно совершил поджог. Что загорелось одновременно в нескольких местах, на разных улицах.

— Избавились от фашистов, так какая-то сволочь еще пакостит, не дает спокойно жить! — ругается женщина.

— Где же наши люди? Спят, что ли, в такую ночь? — спрашиваю хозяйку.

— Уехали на попутных, — ответила она. — Сами уехали, а носилки оставили. Сказали, что потом их заберут.

Настроение у меня было ужасно скверным. Надеялась, что здесь повидаюсь с девчатами, расскажу им о дорожных приключениях и станет полегче — разрядится напряженное состояние. Да может, уже и письма привозили сюда. Но и здесь постигла нас неудача. Досадно!

— А ты не расстраивайся. Радоваться надо. Нам и верно сегодня повезло. Столько препятствий, а мы вот тут — живые! — успокаивает Шура.

— Слушай, Сапрыкин, не ты ли причиной всех приключений сегодняшней ночи? — смеется Тимошенко. — Может, не напрасно ругают тебя девчата?

Водитель Сапрыкин — хороший человек и работник опытный, но страшно невезучий. Когда оказывались с ним в дороге, непременно что-нибудь происходило. То машина зачихает и отстанет от колонны, то совсем заглохнет, и он не может ее завести. Потом просит закрыть ладонью отверстие какой-то трубки, чтобы подсосать, как он выражался, тогда легче заводился мотор. «Ну что ты за человек? — возмущались девчонки. — Больше с тобой никогда не поедем!»

Особенно подшучивали над ним с тех пор, как он однажды заехал… в кузов замаскированной машины. Там была установлена зенитка, которую он чуть не помял. Крепко ему тогда досталось от девушки — командира батареи. «Не умеешь ездить — ходи пешком!» — высказала она довольно обидные слова для Сапрыкина.

— Нет, друзья, сегодня меня не ругайте, — тоже смеется он. — Я же за рулем не сидел. Это, наверное, начфин благословил нас в дорогу с чертом. Вот он и издевался над нами…

Посидели. Пошутили. Немного успокоились. Потом уложили в кузов носилки и другое имущество, оставленное здесь, и снова в путь.

— Ну, дорогие мои спутники, с наступлением нового дня, думаю, можно надеяться, что подобные события не повторятся. Поехали! — заключил Тимошенко.