Под Уллой

Под Уллой

1

В начале зимы 1943/44 года не было дня, чтобы партизаны не нападали на транспорт, питавший всем необходимый улльский аэродром.

Как-то раз к нам, разведчикам, заглянул комбриг Николай Александрович Сакмаркин. Возвратившись из дальнего поиска — вели разведку в сторону Полоцка, — мы, немного передохнув, занимались разными житейскими мелочами. Одни пришивали пуговицы, другие штопали прохудившееся, третьи вместе с хозяйкой хаты возились у печи. Иван Попов, сунув валенок с полупришитой подошвой под стол, быстро вскочил со скамьи, взмахом левой руки отбросил пшеничного цвета прядь волос со лба — хотел доложить о результатах поиска. Николай Александрович мельком глянул на ноги командира взвода разведки, аккуратно обернутые портянками, сказал с улыбкой:

— Вольно, казак! Докладывай сидя, — и сам присел.

Почему-то Сакмаркин, всегда дотошно интересовавшийся любым поиском, даже не принесшим существенных результатов, сегодня не вникал в подробности, не переспрашивал и не уточнял. Молча кивал, соглашаясь, порой невпопад, с тем или иным предположением нашего командира. Иногда он почему-то пристально посматривал на галифе Ивана Митрофановича. Буквально накануне поиска тот нашил новые леи. Теперь они были заметно обшарпаны — пришлось немало поелозить по-пластунски.

Комбриг вдруг перебил Попова:

— Все ясно… Теперь давай-ка выйдем, подышим кислородом. Федотов, — обернулся он ко мне, — ты хочешь глотнуть свежего воздуха?

Всем стало понятно, что комбриг хочет поговорить с командиром и политруком разведки наедине. Но когда ребята по одному стали исчезать из крестьянской хаты, он повысил голос:

— Неужели не ясно: я сказал подышать свежим воздухом вместе со мной только двоим.

День был морозный, дул северный ветер. Комбриг печатал шаг сосредоточенно и молча.

Минули концевую хату. Впереди, на берегу озера, маячили двое часовых.

— Нет, ни от кого не спрячешься, — Николай Александрович весело улыбнулся. — Да и, видно, не стоит прятаться. Разведчики моментально определят, о чем был у нас разговор. — Он вдруг приостановился, сказал отрывисто: — Гарнизон в Больших Бортниках следует немедленно порешить. Поэтому, Иван Митрофанович, все внимание — на Большие Бортники. Все должны узнать до мелочей. Докладывать лично мне. Понятно?

Он, кадровый командир, по привычке выпрямился перед нами. Мы тоже вытянулись по стойке «смирно».

— Да ладно вам, — досадливо махнул комбриг рукой. — У меня это неискоренимо. А вам-то зачем привыкать?..

Вот так был определен для нас постоянный объект разведки — гарнизон Большие Бортники, вклинившийся в нашу партизанскую зону. Предстояло изучить там расположение огневых точек, наличие живой силы и вооружения. Между прочим, это вражеское гнездо находилось примерно в трех-четырех километрах от места расположения нашей разведки. Насолило оно нам, как говорится, до чертиков, и мы с большой охотой и старанием принялись выполнять приказ командования бригады. Предполагалось, что, разгромив здесь противника, мы при благоприятных обстоятельствах с ходу могли бы смять гарнизон в Фролковичах и атаковать аэродром. Такая перспектива нас радовала, и наша разведка тут же включилась в работу. Тактика обычная: постоянное наблюдение — и день, и ночь не спускать глаз с гарнизона. Однако проникнуть туда не удавалось: слишком строг контрольно-пропускной режим. Поэтому чаще всего проводили разведку боем, выясняли наличие огневых точек. Правда, таким способом добычи информации не увлекались, он сопряжен с жертвами, а кому хочется терять друзей-товарищей?..

Как и раньше, ходили в поиск посменно: то Иван Попов, то я с группой бойцов. Отправлялись на задание хорошо экипированными. Надевали все теплое, шерстяное: на ногах — чулки-самовязки, валенки, поверх тулупов или полушубков — маскхалаты, чтобы быть незаметными на белом снегу. Вооружались до зубов. Брали автоматы, диски, гранаты, вещмешки набивали патронами. Меньше всего сухарей или хлеба. Подползали к гарнизону метров на 200–250. Не подползешь — не увидишь и не услышишь, что там творится. Ближе подберешься — могут заметить при вспышках ракет и смешать тебя со снегом и мерзлой землей.

Через неделю мы уже разведали места, куда гитлеровцы заглядывали в первую очередь, куда изредка. Нашли и две точки, откуда удобнее всего было вести наблюдение (патрули туда вовсе не заходили). Первая — напротив деревни, где располагался гарнизон. Строилась деревня незадолго перед войной — улица прямая, широкая, просматривалась из конца в конец. Эта точка и стала главной при наблюдении. Вторую точку, откуда можно было следить за гитлеровцами, выбрали в тылу противника, то есть со стороны Уллы. Это оказалось еще более безопасное место: здесь гитлеровцы меньше всего ждали нас. Чтобы не выявить себя, мы все же вели наблюдение то с фронта, то с тыла.

Однажды лежу со своей группой и вижу: бежит прямо на меня целая рота во фронтовой форме. Поднял бинокль: нет, не те, что постоянно несут охрану. Те — в годах, а эти — лет по 18–19, не больше…

Мы буквально слились со снегом, не шелохнемся. А они все ближе, уже ползут по-пластунски. Затем раздались команды, и солдаты, спешно окопавшись в снегу, открыли бешеную стрельбу по опушке, где мы находились. Стреляли по соснам. Пули взвизгивали над нашими головами, глухо врезались в деревья, иногда срезали ветви и взвывали рикошетируя… Резануть бы из двух пулеметов — и добрая часть гитлеровцев осталась бы навечно неподалеку от этой заснеженной опушки!

Но тут в голову пришла мысль, которую позже подтвердили наши связные: это же недавно призванные — новое пополнение, которое обучают для фронта и, видно, заодно и для борьбы против партизан.

Нет, мы и намека не подали, что находимся в каких-то ста метрах от того места, где шли тактические занятия. Доложили командиру отряда, а он — комбригу. Николай Александрович Сакмаркин дал «добро»: следует проучить гитлеровцев не на теории, а на практике.

Через день, когда новобранцы пошли в наступление на опушку, мы, взяв с собой и третий ручной пулемет, открыли огонь. Не поняв сначала, что случилось, они продолжали бежать, а когда стали падать убитые и раненые, когда увидели кровь на снегу, остановились как вкопанные и все рухнули на землю.

Минут через десять в гарнизоне, видно, поняли, что произошло, и открыли по опушке минометный огонь. Разведчики подхватили оружие и — в лес.

Больше в этом гарнизоне новобранцев не обучали.

2

К началу 1944 года Полоцко-Лепельская оперативная группа во главе с секретарем Лепельского подпольного райкома КП(б)Б Героем Советского Союза полковником Владимиром Елисеевичем Лобанком объединила 16 партизанских бригад. В их боевой состав на 15 января 1944 года входило 119 отрядов общей численностью более 17 тысяч партизан. Народные мстители контролировали и были полными хозяевами огромной территории в тылу врага — Полоцкого, Лепельского, Ушачского, Бешенковичского, Чашникского и других районов. Партизаны постоянно нарушали или блокировали коммуникации противника, препятствовали оперативному маневру силами и средствами, вынуждали его держать огромные охранные подразделения, отвлекать фронтовые части на борьбу против партизан.

Опасаясь наступления Красной Армии на этом направлении, командующий 3-й немецкой танковой армией генерал-полковник Рейнгардт зимой 1943/44 года решил обезопасить свои тылы и начал активную разведку обороны партизанской зоны, нащупывал слабые места.

К этому времени оборона бригады имени В. И. Ленина проходила по линии Городище — Островляны — Усвица — Аделино — Коренево — Капустино — Тенюги — Козейщина — Стаи — Шарки — Слобода — Бортники. Короче, по населенным пунктам левобережья Западной Двины и далее по реке Улла к ее верховьям. Все эти деревни располагались неподалеку от гарнизона в Улле и сильно укрепленных подступов к нему. Командование бригады знало, что противник концентрирует свои силы вблизи границ партизанской зоны, поэтому все отряды были приведены в повышенную боевую готовность и находились на своих участках обороны.

На рассвете 16 января 1944 года крупные силы вражеской пехоты при поддержке танков и артиллерии начали наступление с Уллы на оборону нашего отряда и соседнего — имени С. М. Кирова. Как раз в это время под Фролковичами вел поиск Иван Митрофанович Попов с пятью разведчиками. Они тотчас же обнаружили гитлеровцев и уже возле моста из засады нанесли неожиданный удар по их передовому подразделению. Внезапность массированного огня в первые минуты посеяла замешательство в рядах противника, приостановила его. Этого было достаточно, чтобы стрелковые взводы двух наших отрядов, услышав бой, заняли оборону. Вскоре прискакали и сами разведчики, доложили о примерной численности наступавших.

Враг главным образом навалился на участок обороны нашего отряда имени М. В. Фрунзе: Козейщина — Тенюги — Бальбиново — Ратьково. До полудня длился упорный бой: ни одна из сторон не уступала.

В полдень гитлеровцы подтянули артиллерию и выдвинули танки. То они, то мы постоянно контратаковали. И обе стороны несли потери. Идя рядом со мной в атаку с гранатой в руке, упал прошитый автоматной очередью Дмитрий Гусаков. Я отлично знал его, всегда рвущегося в гущу схватки, отчаянного партизана из Плиговки. Падали и больше не подхватывались многие из тех, с которыми воевали рука об руку. А вокруг — свистопляска пуль, жужжание осколков, взрывы снарядов и мин.

Когда бежал на КП, увидел на санитарном пункте заместителя командира отряда по разведке Александра Галузо с окровавленной повязкой на голове, Марию Прудник — тяжело раненную партизанку из соседнего отряда, партизана Терентия Белоголовкина. Тут же перевязывали и других раненых.

На нас, разведчиков, в этом скоротечном бою возлагалась не совсем обычная задача. Мы появлялись на самых напряженных участках, передавали командирам взводов и отделений приказы командования бригады или отряда. Одновременно помогали отражать атаки фашистов.

Не простое это дело — передать приказ. Не раз приходилось пробивать себе дорогу с помощью автомата и гранат, лезть напролом, не обращая внимания на плотный огонь противника. Так действовали буквально все — от рядового разведчика до командира. Помню, я несколько раз старался предупредить об опасности Ивана Митрофановича. Мое «внушение» некоторое время действовало на него. А потом, глядишь, наш Попов снова разгорячен боем, обо всем забыл: стоя в полный рост, разит наседавших врагов длинными очередями из автомата.

В три часа дня к Фидусову (я как раз находился в то время возле командира отряда) прибежал из штаба бригады разведчик Прокоп Кириллов. Комбриг Сакмаркин приказывал отойти на основную, вторую линию обороны, к деревням Ковалевщина — Быстрики — Глыбочка — Островляны. К этому времени остальные отряды уже заняли свои участки обороны и огнем могли прикрыть наш отход.

К исходу дня противник захватил Залуженье, Красное, Ратьково, Ляхово, Заговалино и в нерешительности остановился перед новой линией партизанской обороны. Комбриг Сакмаркин вызвал командира разведки Попова и меня в штаб бригады, приказал проникнуть к Улле, в тыл врага, установить, какими резервами он располагает, прояснить его дальнейшие цели.

Так как местность была насыщена войсками противника, мы решили вести разведку мелкими группами, по два-три человека. Еще во время боя на первой линии обороны Иван Митрофанович предусмотрительно послал в сторону Уллы лучшего нашего разведчика Степана Пашковского вместе со смелым и сметливым юношей Виктором Красинским. В их задачу входило: установить резервы гитлеровцев, их дальнейшие намерения, а также заминировать шоссе вблизи Фролковичей, чтобы затруднить врагу подброску подкрепления. К тому времени, когда мы получили приказ от комбрига, Пашковский с Красинским еще не возвратились, да и не могли вернуться: разведка-то глубокая, дальняя.

Как только стемнело, разведывательные группы ушли в тыл. Всю ночь то в одном, то в другом месте вспыхивали короткие, но жаркие перестрелки. Это наши разведчики прощупывали тылы гитлеровцев. К утру все группы возвратились и принесли ценные данные. Только Пашковского с Красинским все не было.

Светало, когда на переднем крае противника раздалась сильная автоматная стрельба, а вскоре в нашу траншею свалился тяжело раненный Виктор Красинский. Его тут же понесли в санчасть. Когда я прибежал туда, Виктора уже перевязывал Владимир Силивестров — бригадный врач.

Вот что рассказал наш разведчик. Степану Пашковскому и ему сопутствовала удача и под Уллой, и когда минировали шоссе. Однако с большим трудом они пробирались назад, то и дело натыкались на вражеские группы. И все же везло, пока не подошли почти до самой линии обороны. Тут их обнаружили гитлеровцы и взяли в плотное кольцо. В перестрелке Пашковского ранило в грудь. Виктор пытался вытащить его к своим, но сам был тяжело ранен в ноги. Зная, что совсем рядом наша линия обороны, он пополз за помощью, добрался до траншеи и свалился на руки партизан…

Захватив с собой разведчиков, первых, кто оказался под рукой, я отправился в ту сторону, откуда полз Красинский. Линию обороны пересекли сравнительно благополучно. Был сильный мороз, змеилась поземка, забивая глаза, но мы то ползли, то бежали вперед. Несколько раз натыкались на вражеские боевые порядки, засады и охранения, пробивали себе путь пулеметным и автоматным огнем. Мы искали своего боевого друга, чтобы спасти его.

Наконец добрались до места, где, по словам Виктора Красинского, он оставил Пашковского. Обнаружили только множество следов и окровавленное место, занесенное поземкой. Степана не было. Значит, его подобрали фашисты…

Нам ничего не оставалось, как возвращаться обратно. Однако разведчик всегда остается разведчиком. Раз мы перешли передовую, а это самое трудное, почему же не прощупать тыл неприятеля до самой Уллы? К тому же теплилась надежда: а вдруг удастся напасть на след Пашковского.

Нас было семеро. Для того чтобы более подробно и точно доложить командованию о противнике, я раздробил группу на три. Ивана Киреева с Михаилом Михайловым направил в сторону Западной Двины — разведать силы гитлеровцев в деревнях Ляхово, Ратьково, Заговалино, Усвица. Григория Гусакова с Яковом Елецким — к самой Улле, в Залуженье, Старину, Козейщину, Тенюги, Стаи, Фролковичи. Я же с Прокопом Гусаковым и Владимиром Ивановым пошел по маршруту Красная Горка — Красное — Ковалевщина.

Все эти деревни каждый из нас хорошо знал, в них жили преданные советские патриоты. Но зайти ни в одну из них нельзя — забиты вражескими войсками. Мы снова нарывались на засады, секреты противника, и тогда вспыхивали яростные перестрелки. Когда же стемнело, места схваток так освещались ракетами, что, казалось, ничто живое не могло проскользнуть мимо. Взлетали ракеты и доносились отзвуки коротких перестрелок не только во вражеском тылу против линии обороны нашей бригады, но и возле деревень Кривущино, Соловьевка, Ходоково — перед участком соседней бригады П. М. Романова. Видимо, там тоже действовала партизанская разведка.

В этих труднейших условиях помогали нам раздобыть ценные разведданные и в то же время остаться в живых и отличное знание местности, и опыт, накопленный многомесячной постоянной поисковой работой, и то, что каждый знал, на что способен его товарищ. Разве мог я не надеяться на Прокопа Гусакова — младшего брата нашего разведчика Кирилла Гусакова? Мог ли я не рассчитывать на смелость и отвагу Владимира Иванова, отлично стрелявшего из своего безотказного ручного пулемета? Десятки раз вел с ними поиск, и никогда они не подводили. Среди партизан, которыми усиливалась разведка, и не могло быть ненадежного: такие у нас просто не приживались.

На своем пути мы прощупали все гарнизоны и опорные пункты в деревнях, определили характер их охраны и вооружения, примерную численность войск. Особое внимание обратили на крупный гарнизон в деревне Красное. Я знал, что на этот объект готовило наступление командование 16-й Смоленской бригады. Знал потому, что наша разведка помогала соседям кое-что уточнить в ближайших населенных пунктах. Теперь же мы подошли к этому гарнизону со стороны Красной Горки и открыли огонь. Тотчас же в ответ затрещали пулеметы, густо посыпались мины. Но опытным глазам троих разведчиков нетрудно засечь и определить огневую систему врага.

Надо было возвращаться к своим: там срочно нужны разведданные, их ждут. Но обратный путь оказался трудным. Гитлеровцы, поняв, что в их тылу действуют партизаны, выслали свои поисковые группы. Они-то и начали охотиться за нами. В наши планы не входило принимать бой. По возможности мы старались миновать засады или прорываться вперед, к своим. Иванов действовал пулеметом, а я и Гусаков — гранатами и автоматами. Такие же молниеносные схватки вспыхивали неподалеку от нас — это возвращались другие группы.

Перед рассветом, пробив брешь во вражеской обороне, мы вскочили в траншеи на участке взвода Михаила Смольникова. Стрелковые подразделения относились к разведчикам с особой симпатией. И здесь нас встретили с большой радостью, с надеждой. У нас было неписаным правилом: никому, кроме своего командира отряда, не сообщать разведданные. Но каждому командиру стрелкового подразделения, в которое ты попал, возвращаясь из разведки, не терпелось знать обстановку напротив своего участка обороны. Я хорошо знал Михаила Егоровича Смольникова. Сержант по званию, грамотный в военном отношении человек, он никогда не отправлял людей в бой бессмысленно. Конечно, такому командиру я не мог не рассказать о положении в тылу противника. Попросил его, чтобы он усилил наблюдение на своем участке и подготовился принять еще две наши поисковые группы, поддержав их, если потребуется, огнем. Затем поспешил с докладом к командиру отряда Макару Филимоновичу Фидусову. Вернувшись от него к Смольникову, с нетерпением ждал основную группу.

Уже начал терять уверенность, что ребята благополучно возвратятся, когда на участке взвода Василия Орлова — это на левом фланге обороны Смольникова — вдруг началась сильная перестрелка. По траншеям и ходам сообщения бросился туда. И вовремя: Иван Киреев с Михаилом Михайловым, пробив дорогу огнем автоматов и «карманной артиллерией», скатились в наши траншеи невредимыми.

Занималась морозная заря, однако Гусакова и Елецкого все еще не было. Мы всерьез тревожились за судьбу своих товарищей, тем более что с рассветом противник обычно действовал более активно, и тогда прорываться через его боевые порядки значительно труднее. Но тут из штаба прибежал посыльный, сообщил, что и остальные разведчики вернулись. Я снова поспешил в штаб. Григорий Гусаков и Яков Елецкий докладывали разведданные командиру отряда М. Ф. Фидусову, комиссару А. Г. Семенову и начальнику штаба И. П. Щукину.

Вот что установила эта группа. В ночь на 17 января на шоссе вблизи Фролковичей подорвались четыре автомашины с вражеской пехотой, которые шли на подкрепление. Значит, как определили мы, Степан Пашковский и Виктор Красинский отлично выполнили задание. Но о судьбе раненого Пашковского мы еще не знали. Помогли события, развернувшиеся в ночь на 19 января.

16-я Смоленская бригада И. Р. Шлапакова наголову разгромила гитлеровский гарнизон, расположенный в Красном. Остановившиеся в этой деревне и в Красной Горке два полка 87-й гренадерской дивизии, вооруженные до зубов, отошли в Уллу. Только чудом не попал в плен командир одного их этих полков, удравший в шубе, наброшенной прямо на нательное белье.

Гитлеровцы стали поспешно уходить из других занятых ими деревень. Партизанская разведка вовремя обнаружила это, и отряды начали по пятам преследовать врага, нанося ему потери. Только когда подошли танки и прикрыли отступавших, партизаны прекратили преследование.

Степана Пашковского мы нашли на окраине деревни Осиновка возле крестьянской бани. Такого изуверства, какое учинили гитлеровцы над нашим товарищем, мне еще не приходилось видеть. Он был совершенно голым. На лбу вырезана звезда, глаза выколоты, обрезаны уши, срезан нос, вывернуты руки, на груди зияла рана от разрывной пули.

Местные жители рассказали нам, что раненого разведчика гитлеровцы привезли в дом, где размещался штаб, и начали допрос. Партизан молчал. Особое садистское усердие проявили офицер и переводчик. Сначала отрезали одно ухо — Степан молчал. Затем — второе, и Пашковский потерял сознание. Его тут же привели в чувство, но ни слова не добились в ответ. Тогда, сорвав одежду, бросили Степана в холодную баню. Теперь уже садисты сами приходили к нему и пытали до тех пор, пока разведчик не терял сознание. Когда на тридцатиградусном морозе, совершенно голый, изуродованный фашистами, он приходил в себя, пытки продолжались. Но Степан молчал. И тогда его, беспомощного, выбросили из бани. Часовой не отходил от него, пока не перестало биться сердце отважного разведчика.

Похоронили мы Степана Федоровича Пашковского, партизана из Глушицы ныне Шумилинского района, в деревне Муровец.

Вскоре 87-я гренадерская дивизия была снята с осады партизанского края и отправлена к фронту, под Витебск.

В этих боях наша бригада также понесла большие потери. Но партизаны победили. А главное, у них появилась уверенность в своих силах. Эта уверенность сыграла большую роль во время блокады всей Полоцко-Лепельской партизанской зоны весной 1944 года.

Несмотря на неудачу и большие потери, гитлеровцы продолжали со всех сторон обширного партизанского края вести разведку наших сил, вооружения и системы обороны. Поэтому нам было приказано усилить разведку, чтобы вовремя обнаружить концентрацию войск противника, выяснить его замыслы и, конечно же, знать возможности вражеских гарнизонов.

3

В нашей разведке было три девушки — Аня Митрофанова, Фруза Станиславчик и Катя Лях. Аня — родом из поселка Новка Суражского района, а Фруза и Катя — из деревни Козейщина, что неподалеку от Уллы. Аня попала в разведку в начале сорок третьего. Очень уж просилась она к нам. Нелегко сказать, что влекло эту девушку. Думаю теперь, что, может быть, романтика. Тогда многие мечтали попасть в это подразделение — в самое что ни есть пекло. Мечтали, вовсе не давая себе отчета об опасности, сложности, неимоверных трудностях, которые их ждут. Помнится, моя сестра Нина упрашивала меня взять ее к себе. Мол, надоело ходить позади всех с санитарной сумкой. Коль идти, так с разведчиками или подрывниками, чтобы быть в постоянном деле, хоть и медсестрой.

Я категорически отказал ей, ссылаясь на то, что нехорошо получится: брат — политрук, а она почти всегда будет в моем подчинении. Тогда Нина стала упрашивать Попова, чуть не уговорила его. Но я настоял-таки на своем. Сестра осталась во взводе Смольникова. Долго сердилась она, а когда погибла, то сама мать при первой же встрече упрекнула меня за то, что не взял Нину к себе, возможно, осталась бы жива…

Трудно судить, как все сложилось бы. Может быть, и осталась бы жива. В то время мы с Ниной не думали о том, где можно уцелеть.

Так вот, Аня Митрофанова от природы была смелой и находчивой, как говорится, пришлась к нашему двору. Отлично скакала верхом на лошади, хорошо владела оружием и досконально знала медицинское дело. Она-то и была у нас медсестрой, гордилась этим и никогда не расставалась с санитарной сумкой.

Фрузе Станиславчик и Кате Лях тоже исполнилось по двадцать лет. Фруза перед самой войной закончила Витебский учительский институт и преподавала математику и физику в одной из школ Калининской области. Там ее и застала война. С неимоверными трудностями и риском она добралась домой и стала помогать матери (отца не было в живых) по хозяйству… Взять Станиславчик к нам предложил сам Попов. Фруза неплохо знала немецкий язык, а это в разведке очень важно. И еще: в свое время она окончила Улльскую среднюю школу, хорошо знала расположение самого поселка и военного городка. У нее там жили родственники, знакомые, одноклассники, которых можно было использовать в разведывательных целях. Не по годам серьезная, но застенчивая, Фруза во время разведывательной операции перевоплощалась в смелую и находчивую партизанку.

Под стать ей была и Катя Лях. Правда, отличалась от Фрузы веселым и общительным характером. А в разведке становилась такой же находчивой и осмотрительной. Фруза и Катя как бы дополняли друг друга, им можно было поручить ответственное и сложное задание.

Как-то в начале апреля 1944 года меня и Ивана Попова вызвали в отряд и сказали, что, по данным бригадной разведки, фронтовые подразделения немцев сосредоточиваются в Улле. Нашей отрядной разведке поручалось проникнуть в гарнизон и перепроверить, так ли это.

Вместе с Фидусовым, Семеновым и Щукиным обсудили, как лучше провести операцию. Сошлись на одном: следует послать в гарнизон Фрузу и Катю. Они свяжутся там с надежными людьми, с их помощью выполнят задание, а также отнесут в гарнизон листовки и газеты. Для выполнения этого задания мы должны были обеспечить девушек всем необходимым. То есть нам следовало найти продукты, которые понесут они на «обмен», одеть их во все крестьянское, чтобы внешне не выделялись среди сельчан. Затем надо было продумать, как надежнее спрятать литературу. Но и это не все. Разведка должна засесть в засаду неподалеку от контрольно-пропускного пункта на фролковичском мосту и наблюдать, как удастся пройти разведчицам КПП. Если же их там попробуют задержать, открыть огонь и тем самым создать панику на посту, чтобы девушки могли убежать.

К нам в Козейщину, чтобы подробно проинструктировать Фрузу и Катю и передать им пароли для связи, приехал Александр Иванович Галузо, заместитель командира отряда по разведке. Мы вместе еще раз «проиграли» операцию. Девушки в этот план внесли некоторые дополнения. В конце концов, решили так: в воскресный день рано утром Фруза и Катя подойдут к дороге, ведущей на Фролковичи, и присоединятся к группкам людей, идущим в Уллу на базар. Еще раз напомнили разведчицам важнейшие детали задания, а также места встречи (основное и запасное) с нами, когда будут возвращаться из гарнизона.

На рассвете группа разведчиков, в которую входили и мы с Поповым, устроила засаду на опушке леса. Отсюда хорошо просматривался фролковичский мост.

Вот девушки с «товаром» для продажи и обмена на базаре осторожно вышли на дорогу и влились в большую группу сельчан. Мы все время следили за ними в бинокль. Вот они подошли к мосту. Было отчетливо видно, что их проверяли, как и всех остальных. Один из контролеров забрал у Кати бутылку самогона, махнул рукой: мол, ступайте… Дорога от фролковичского моста до базара также хорошо просматривалась. Партизанок никто не задержал, и вскоре они растворились в базарной толчее. Тотчас же наша засада разделилась на две группы. Одна с Поповым осталась здесь же, а вторую я повел на запасное место встречи — на ветеринарный пункт.

Тягостны были минуты и часы ожидания, тревожила душу неизвестность. К десяти часам базар был в полном разгаре, но заметить в толчее наших Фрузу и Катю мы не смогли, хотя до слез напрягали глаза.

Тем временем в самой Улле на аэродроме шла обычная работа. Прогревали моторы, и самолеты взлетали. Кружась над поселком, они выстраивались в боевые порядки и шли в сторону фронта. Через некоторое время по одному, по два возвращались на аэродром, заправлялись и вскоре снова взлетали. Словом, шли боевые полеты вражеской авиации к линии фронта.

Погода в тот день стояла морозная, солнечная. Часам к четырем базар начал затихать, а через некоторое время просторная площадь опустела. Если все обойдется благополучно, девушки должны возвращаться именно в это время, чтобы вместе с людьми выйти из гарнизона. Время шло, а разведчиц не было, и мы забеспокоились: то Попов ко мне присылал связного, то я к нему. Но девушки не появлялись.

Стало темнеть. В гарнизоне, как обычно, вспыхнула и опять прекратилась стрельба, в нашу сторону то и дело взмывали ракеты, освещая все вокруг. Такое нам уже давно знакомо: мы даже могли точно предсказать, когда и какой пулемет откроет огонь, какая точка отзовется ему, откуда взлетят ракеты… Но разведчиц нет и нет.

Уже совсем стемнело. Мороз крепчал, стал забираться под полушубок.

Я лежал и думал: какая сила вела наших девушек во вражеский стан? Сознавали ли они всю ту опасность, которая могла обрушиться на их головы? Ведь в любой момент могли опознать наших разведчиц и расправиться с ними. А их волновало одно: как успешнее выполнить задание. Во время инструктажа и проводов на задание это я видел на их лицах…

Уже на моих трофейных часах 22.00. Мы все окоченели, а разведчицы будто в воду канули. Внезапно на ветеринарном пункте появился Попов, дернул меня за ногу. Мы с ним отползли ближе к лесу, стали гадать, что могло случиться и что нам предпринимать.

Вдруг в гарнизоне вспыхнула стрельба, заработали все огневые точки, полетели в сторону леса ракеты, освещая пойму реки и наш наблюдательный пункт. По опыту знали, что так гитлеровцы стреляют только тогда, когда кого-то обнаруживают. Мы быстро, но осторожно возвратились к своим, стали пристально всматриваться в противоположный берег Уллы. С той стороны огонь еще усилился, и мы увидели, что к берегу реки бегут гитлеровцы, явно кого-то преследуя.

Без команды разведчики открыли огонь из пулемета и автоматов и тут же положили преследователей на снег. В то же время по нас из Уллы ударили минометы и артиллерия. Мины и снаряды ложились совсем рядом, забрасывая нас землей и снегом (местность была пристреляна), и мы вынуждены были отползти назад, к лесу.

Услышав здесь стрельбу, основная группа от фролковичского моста подползла к нам. Вместе с ней снова заняли свои места и вступили в бой с показавшимися на реке гитлеровцами. В пылу перестрелки не заметили, как наши разведчицы правее нас перешли реку и под шум боя оказались на левом берегу. Как только они появились на ветеринарном пункте, мы тотчас же прекратили огонь и отошли в лес.

Усталые, но счастливые, девушки по пути пытались рассказать о подробностях, однако мы спешили домой, чтобы в спокойной обстановке внимательно выслушать их и тщательно проанализировать новые разведданные, а затем доложить командованию отряда.

Вот что узнали от разведчиц. С толпой людей они благополучно (за бутылку самогона и кусок сала) минули КПП, пришли в Уллу, потолкались на базаре, продали кусок сала, купили сигарет, соли, камней для зажигалок. Оставалось главное — передать связной листовки и газеты, узнать о силах гитлеровцев в гарнизоне.

Фруза хорошо знала эту женщину, когда училась в школе, жила у нее на квартире. Осмотревшись, девушки зашли в знакомый дом. Хозяйка встретила их приветливо, угостила, а затем рассказала, что в Уллу прибыло много немецких солдат прямо с фронта. По поселку идут слухи, что они готовятся наступать на партизан. Разведчицы и сами заметили большое скопление войск. На опушке леса возле аэродрома ровными рядами стояли крытые грузовые автомобили, раньше их в Улле не было.

Партизанки распрощались со знакомой и отправились в обратный путь снова через базар. И надо же такому случиться — встретили знакомого полицейского. Он тоже узнал девушек, но виду не подал, а стал следить за ними. Нужно было немедленно уходить. Идти дорогой на Фролковичи побоялись: предатель мог предупредить патруль на КПП. Там тщательно проверяли документы, а у них поддельные аусвайсы. Решили уйти с базара, а с наступлением темноты пробираться через реку к нам на ветеринарный пункт. Вот тут-то их и обнаружили оккупанты, открыли стрельбу. Разведчицы скатились с высокого берега Уллы на лед, пробежали вправо по руслу и очутились у нас. Наш встречный огонь заставил гитлеровцев залечь на снегу, не дал возможности преследовать девушек.

Разведданные, добытые Фрузой Станиславчик и Катей Лях, оказались ценными. Мы узнали, что гитлеровцы готовят наступление на партизан, и с этой целью в Уллу прибывают фронтовые части из-под Невеля.

Командование бригады приказало отрядам привести в боевую готовность нашу линию обороны.

Кроме выполнения важных заданий по разведке девушки постоянно заботились о нас, мужчинах: стирали белье, готовили пищу, перевязывали раненых и ухаживали за ними. Своей заботой, вниманием и сердечной нежностью, так необходимыми в суровых условиях партизанской борьбы, они скрашивали и смягчали тяжелый наш быт.

Со своей стороны, мы также с большой любовью и вниманием относились к своим разведчицам. В то время не хватало соли, и как только удавалось достать хоть горсть ее, отдавали им. Всегда старались поселить их в лучшей хате, а в походе несли их вещмешки. Когда громили гарнизоны, каждый из мужчин старался захватить для них что-либо из одежды и продуктов питания.

Да, не женское это дело — война, но без женской заботы нам было бы тяжелее вдвойне.

4

Штурм гарнизона в Больших Бортниках был назначен на 12 февраля 1944 года. К этому времени мы узнали, казалось, все. В нем 125 гитлеровцев, хорошее вооружение: автоматы, пулеметы и минометы. Охранники — опытные солдаты, бывалые фронтовики. Во время имитаций нападения на гарнизон установили, что помощь из Уллы сюда успевала подойти за 20–25 минут. Это было важно для проведения операции.

Перед штурмом решили провести контрольную разведку: не изменилось ли что-нибудь. Может, в гарнизон прибыли свежие силы, поставлены новые огневые средства? Вечером 9 февраля почти все разведчики во главе с Иваном Митрофановичем Поповым отправились на задание. Далеко за полночь я пошел с Михаилом Михайловым им на смену. Вышли с таким расчетом, чтобы на рассвете быть возле гарнизона и вести наблюдение весь день, до самого вечера. Чем меньше в дневное время группа, тем больше гарантий, что ее не засечет враг. Два хорошо замаскированных разведчика могут узнать о противнике столько, сколько ночью полтора-два десятка бойцов.

Оделись потеплее, ведь придется лежать в снегу не шевелясь. На лошади ребята подбросили нас до Козейщины. Там встретили возвращавшуюся группу Ивана Попова.

— Смело езжайте до Стай, — сказали они. — Там расположилась разведка соседней бригады.

Дальше нас подвез младший братишка нашей разведчицы Фрузы Станиславчик. Ее семья жила в Козейщине.

Стало светать, и мы спешились между Козейщиной и Стариной. Утро выдалось пасмурным, холодным. Морозный туман висел над лугом, который должны пересечь, чтобы попасть в деревню Стаи. Небольшой ручеек, скорее криничка, вчерашним солнечным днем разлился здесь в большущую лужу, и мы стали пересекать это озерцо, скользя обледенелыми подошвами валенок. За лугом, на противоположной стороне, поднималась высотка. Маршрут знакомый, не раз исхоженный. Поднимись на высотку, спустись под гору — вот и Стаи.

Вдруг я заметил, что на высотке появился какой-то силуэт, затем замаячили второй, пятый… Как всегда, сработал инстинкт разведчика: мы с Михаилом замерли. И они остановились. Я быстро свою шапку на автомат и начал махать ею — это условный знак: свои! «Силуэты» стоят, но ответа не дают.

— Какого же черта стоят? — недоумевает Михайлов.

И тут ветерок, пахнувший с горки, донес к нам немецкий говор.

— Миша, — шепчу, — фашисты…

Их — пятеро, нас — двое. Тот победит, кто ударит первым. Мой автомат висел на шее, и я, чуть приподняв его, нажал на спуск. Те, на горке, залегли. Сначала оттуда дробью сыпанул автомат, затем резанул пулемет. А мы-то на открытом месте, на льду.

— Отходи, Михайлов! — крикнул я. — Прикрою, — и нажал на спусковой крючок.

Очередь своего автомата услышал как бы издали, зато отчетливо прозвучало в ушах тумканье немецкого пулемета, рикошетирующий вой чужих пуль и шипящий скрежет льда, вспарываемого ими вокруг меня.

Все-таки мне удалось прижать огнем вражеского пулеметчика, и он на минуту замолк. Оглянулся: Михайлов уже откатился к самым кустам, вот-вот заляжет, вскинет свой автомат, и я — под его прикрытием.

Пахло порохом и паленой шерстью. Догадываюсь: раскаленные пули иссекли мою шубу. Снова прижал пулеметчика. Заменил диск и еще полоснул по бугру длинной очередью.

Там замолкли. Зато отозвался наш автомат. Оглянулся: Михайлов уже забрался на елку и оттуда поливает высотку, на которой залегли пятеро гитлеровцев. Значит, можно отходить.

Только приподнялся, как меня будто колом по правой ноге ударило. И тут же радужные круги замелькали перед глазами…

Ранен? Пристукнул ногой — вроде ничего. Позже, когда прошел несколько шагов, понял, что это были секунды шокового состояния. Потом ощутил, как тепло-тепло стало в валенке. Повел глазами: из носка валенка, там, где мизинец, показалась кровь. Наступлю на правую ногу — кровь сразу же из дырки, пробитой пулей. Показалась кровь и с внутренней стороны валенка, там, где косточка. Сквозное ранение. Значит, снова они, обмороженные ноги. Отошли было и — опять, теперь — под пулю…

Разноцветные искры радугой заплясали перед глазами, кругом пошла голова, меня повело вправо, затем влево, и я чуть было не свалился на лед. Однако в то же мгновение понял: упаду и — смерть. Эта мысль так остро пронзила мозг, что услышал, как умолк автомат Михайлова, как справа и слева от меня вражеские пули вдруг перестали щербатить лед и взвывать в рикошете. Значит, Михайлова сняли с елки?! Повел глазами: сидит. Тогда в чем же дело?

Я оглянулся, и меня будто током ударило. За мной бежал гитлеровец, был шагах в пяти, уже протянул руку…

Указательный палец правой руки сам собой сорвался со скобы и нажал на спусковой крючок. Это я понял секундой позже, когда ощутил знакомую дрожь автомата, а гитлеровец, дико взревев, свалился на лед: очередь, видно, прошлась по животу…

Так же знакомо зазвенели над моей головой пули — это бил Михайлов. Бил по тем, которые залегли на бугре!

Шатаясь, попробовал бежать, но снова брызнула кровь из носка валенка. Опять стало плохо, и все, что творилось вокруг, стало как-то безразличным.

И снова тишина. Неужели у него опустел диск?.. Вдруг эту жуткую тишину распорол невероятной силы крик. Кричал Михайлов. Но о чем — не разобрал…

Обернулся: второй гитлеровец, прикрываясь моей спиной от очередей Михайлова, бежал на меня. Только сейчас понял: хотят взять живым.

Теперь уже сознательно указательный палец скользнул со скобы, со всей силы надавил на спусковой крючок. Резко ударила короткая очередь. И автомат замолчал…

Гитлеровец широкими скачками приближался. Я уже видел его широко открытые глаза, перекошенный рот…

Рука потянулась за пазуху, выхватила наган, и палец нажал на спуск. И раз, и второй, и третий… Фашист распластался на льду, опрокинувшись на спину.

Теперь опять ударил пулемет, но короткими очередями. Пули крошили лед справа, слева. Я понял: фашистам нельзя бить прямо по мне, пули пройдут по своим, корчащимся рядом…

Отчаянно зарокотал автомат Михайлова. Он бил до тех пор, пока не замолчал пулемет. Затем я увидел, как большими прыжками мчится ко мне мой товарищ. Высокий, недюжинной силы, он схватил меня и поволок в лес.

Пулемет, прижатый было огнем автомата, снова заработал. Но поздно: Михайлов тащил меня по густому кустарнику, а пули натыкались на ветки позади нас.

Михаил тащил меня к санной дороге. До нее оставалось шагов десять, как его цепкие руки вдруг разжались, и я упал между кочками. В ту же секунду он навалился на меня, прижав широкой ладонью мой рот.

Задыхаясь, я повернул голову и онемел. По дороге на большой скорости скользили на лыжах гитлеровцы. Мелькали палки, проносились перед глазами рослые фигуры в белых халатах. Видно, торопились обогнуть рог мелкого кустарника, чтобы выскочить на луг и помочь своим захватить нас. Меня и Михайлова, лежавших между высоких кочек в маскхалатах, они не заметили…

Видно, так бывает только в приключенческих фильмах. Еще не пришли в себя, как на этой же дороге показались сани. Лошадь мчалась рысью. На санях стоял Шура Станиславчик и решительно размахивал над головой ременным кнутом.

Михайлов схватил меня в охапку и поволок к дороге. Шура ловко осадил на ходу коня, разворачивая сани. Михайлов положил меня на солому, вскочил сам, и мы помчались назад.

По дороге Шура рассказал, как все получилось. Когда мы спешились и стали спускаться в лощину, он направился к лесу.

— Не с пустыми же санями ехать домой, — солидно объяснял он, поторапливая лошадь. — Хотел дровишек прихватить. А тут и увидел, что происходит. Ну, так я и махнул прямо по дороге, чтобы вас перехватить…

Шура Станиславчик галопом гнал взмыленную лошадь до самых Быстриков: там находился наш госпиталь. Паренек поминутно оглядывался, и я видел, как страдальчески сжимались его губы — беспокоился за меня. Но больше он улыбался — широкие щербинки выглядывали из-под губ, глаза восторженно сияли, щеки разрумянились, а из-под старой ушанки озорно выглядывал рыжий чуб. Еще бы: выхватил разведчиков из лап самой смерти! Я был несказанно благодарен смышленому, пареньку.

Владимир Силивестров, наш врач, был как раз в госпитале. Он долго колдовал над моей ногой. Пуля, раздробив кость, вышла к мизинцу. Пришлось зондировать рану, извлекать осколки. Обезболивающих же средств никаких, только первач-самогон, который применяли партизанские медики, чтобы хоть чуть-чуть притупить адскую боль…

Вечером ко мне заглянул комиссар бригады. Антона Владимировича Сипко беспокоило то, что и нашу разведку: с какой целью прорывалась в партизанский тыл разведывательная группа гитлеровцев? Раньше тоже сталкивались разведки, но то были небольшие группы, а 10 февраля, считай, взвод в двадцать солдат, а может, и больше. Притом шли с явным намерением захватить «языка». Зачем? Может, опять готовят карательную экспедицию и гитлеровскому командованию требуется знать все досконально о силах партизан, о том, какие укрепления мы уже возвели на случай блокадных боев?

Как позже я узнал, 11 февраля Иван Попов снова повел разведку. Он установил, что вражеская группа, шедшая в глубь партизанской зоны, беспрепятственно проникла в Стаи: буквально за несколько минут деревню оставили разведчики бригады П. М. Романова. Вот почему мы вдвоем с Михаилом Михайловым и столкнулись с немецкой разведкой.

В тот же день Иван Митрофанович перепроверил прежние разведданные о гарнизоне в Больших Бортниках. Изменений не было.

В ночь на 13 февраля 1944 года наша бригада окружила Большие Бортники, а штурмовая группа отряда имени Кирова во главе с заместителем командира отряда А. В. Ивановым и командиром разведки И. А. Осипковым ворвалась в гарнизон и забросала гранатами казармы противника. В ожесточенном бою уничтожили около 100 вражеских солдат и офицеров. Но и партизаны понесли большие потери: 19 человек убито и 13 ранено. Среди погибших командир взвода А. Т. Дергачев, политрук К. И. Мелешкевич, командир отделения Д. Т. Михайлов, партизаны А. А. Антоненко, П. Р. Александров, П. Н. Васильев, М. А. Петров, И. М. Печуро, В. Ф. Корнеев, И. Ю. Кутковский, Д. А. Сидоров, наш Василий Теркин — весельчак и балагур, любимец всех партизан Федор Яковлевич Мищенко из Барсучины и другие.

Гарнизон в Больших Бортниках перестал существовать.

А я лежал на госпитальной койке, сожалея, что столько времени и сил потратил на разведку вражеского гнезда, а брать его так и не довелось.

Рано утром следующего дня комиссар передал мне газету и свежие сводки Совинформбюро. Я впервые узнал, что Ленинград две недели назад окончательно освобожден от блокады, а в тот день, когда наша бригада разгромила гарнизон в Больших Бортниках, Красная Армия освободила город Луга — значит, начала гнать гитлеровцев от Ленинграда! В газете рассказывалось, во что превратили фашисты город на Неве, как сражались ленинградцы, как стоически боролись за жизнь.

Когда я вслух читал газету, в госпиталь, точнее, во вторую половину крестьянской хаты, где лежало 12 раненых, зашли наш командир отряда Макар Филимонович Фидусов и комиссар Андрей Григорьевич Семенов. Поздоровавшись со всеми за руку, они присели на мою койку. Семенов тихо проговорил:

— Продолжай, Федотов, и мы послушаем…

Потом, когда закончил чтение и раненые перебросились репликами — высказали свое мнение о таком событии, комиссар пристально взглянул на меня и сказал:

— Вот так и держать, политрук. — Он взял газету, уже истрепанную, побывавшую не в одних руках. — Одно плохо. К вам, раненым, в первую, а не в последнюю очередь должна приходить газета. Здоровый, он услышит и от других. А вам… — комиссар запнулся, видно, подыскивал нужное слово, но так и не найдя его, прямо добавил, — в общем, пострадавшим в боях и стычках надо в первую очередь знать, как гонят фашистов.

— Да и разведчикам это не помешало бы, — обронил я. — Придешь из поиска, а свежая сводка и газета уже у других. А если с группой разведки находишься «дома» и прибыла почта, то подгоняют, чтобы скорее кончал политинформацию, а то газеты ждут ребята в соседнем взводе… Короче, рвут у нас с руками и газету, и свежую сводку.

С тех пор в госпиталь ежедневно присылали сводки, а иногда и свежие газеты (их доставляли с партизанского аэродрома). Притом получали газеты еще с запахом типографской краски.

После выздоровления, возвратясь в разведку, я застал то же, что стало привычным в госпитале: группу, вернувшуюся с задания, всегда ждала свежая почта.