СНОВА ВМЕСТЕ

СНОВА ВМЕСТЕ

Светало, когда мы покинули здание ЦК, где проходило совещание, и вышли на Старую площадь. Наша встреча началась днём 1 декабря и захватила часть следующих суток.

Настроение у всех приподнятое. Да это и понятно: многие из нас впервые попали в столицу — в ЦК, где очень душевно и по-деловому разговаривали с руководителями партии и правительства о самых насущных для нас, тружеников земли, делах.

После совещания гостеприимные москвичи нас не отпускали, уговаривали пожить ещё с недельку в столице, посмотреть достопримечательности Москвы, съездить а МТС и колхозы Подмосковья,

Всё это было заманчиво, но надо было торопиться в Жестелево, к семье, и я не откладывая собрался в дорогу.

Лида встретила меня на вокзале.

— Как дочки? Как малютки наши? — спрашиваю нетерпеливо жену.

Лида смеётся:

— Приедешь домой, увидишь сам.

Но я перебиваю её, прошу рассказать.

Лида уступает мне:

— Все здоровы. Ждут не дождутся тебя. Маша начала ходить. Бабушка не нарадуется: смышлёная девочка!

С волнением подходил я к избе, Где жила моя семья: узнают ли меня дочки? Потянутся ли они ко мне? Ведь мы не виделись больше года!

Но едва я переступил порог, как дом наполнился детским криком, Девочки бросились со всех ног ко мне, плотно окружили. Аня и Люся уселись на колени, а Маша, которой хотелось быть выше всех, забралась на плечи.

Какое счастье, когда семья в сборе, когда каждому хочется что-то рассказать о себе и узнать подробнее о другом. После долгой разлуки особенно радостны встречи в родном кругу. Но к радости нашей встречи примешалось и чувство жгучей горечи. Вспомнились отец и мать, моё невесёлое детство. Вот точно так же, как встретили мен сейчас дочки, мы в детстве брали в плен своего отца. Чаще всего это бывало, когда он возвращался из Горбатова и привозил нам гостинцы. Нет теперь у меня ни отца, ни матери, не довелось им увидеть сына механизатором, внучек счастливыми…

Скрипнула дверь, вошли дядя Фёдор с женой. Пришли и Маркины, Тарасовы, все мои старые друзья, с кем мы начинали новую жизнь в Жестелеве. Говорили о Москве, о только что закончившемся совещании механизаторов в столице.

Жестелевцы внимательно следили за «Правдой», и номер газеты, в которой был напечатан отчего совещании в ЦК, висел на витрине у конторы колхоза.

Весь вечер я рассказывал о виденном и слышанном. А вопросы всё сыпались и сыпались: «Верно ли, что вас, комбайнёров, все правительство слушало?», «Долго ли с тобой Михаил Иванович Калинин разговаривал?», «Где в Москве был и что видел?»

Дядя Фёдор спросил: «Всерьёз или так, для красного словца, я сказал, что не хочу один богатеть?» Он никак не мог согласиться, что хорошую жизнь не построишь в одиночку, что только колхозом можно многого достичь.

При новой, колхозной жизни человеку нужно думать не о том, как самому разбогатеть, а о том, как через большевистский колхоз сделать всех колхозников зажиточными.

Под богатством дядя подразумевал добротный большой дом с деревянной резьбой, просторный двор с многочисленными хозяйственными постройками; чтоб на скотном дворе была не одна, а несколько дойных коров, не две-три овцы, а целая отара, не одна свиноматка с приплодом, а стадо свиней.

Но зачем столько живности одному человеку? Я ведь в колхозе, и колхоз меня обеспечивает всем необходимым,

— Косте жиреть нечего, — вмешался в разговор Василий Иванович Маркин. — Хорошо, когда человек растёт, поднимается вместе со всем народом и Москва уважает его. Но плохо, если он забывает о деревне, где родился.

Сначала мне было непонятно, на кого намекает Василий Иванович. Если на меня, то я помню о родной деревне: после Москвы поехал в Жестелево и готов отчитаться перед земляками.

— Не об этом речь. — В голосе Маркина сквозила обида. — Верно, что ты о нашем Нижегородском крае в своей речи упомянул, а почему деревню, где родился, не назвал? Это, брат, нехорошо.

Да, нехорошо получилось. Пришлось извиниться перед земляками.

— Ну, быть по сему, — согласился Маркин. — Только впредь знай, где бы ты ни работал: на Кубани ли, в Москве ли — всегда помни, откуда ты родом. Твоя слава нам в Жестелеве светит.

— Светит, да не греет, — вступил в разговор директор Павловской машинно-тракторной станции, заглянувший в Жестелево по случаю моего приезда.

Директор прибыл с доброй целью. Из печати он знал, сколько гектаров наш экипаж убрал за сезон.

— Жестелевские поля в три раза меньше той площади, что Константин на Кубани убрал, — подчеркнул директор. — А сколько у вас, Маркин, народу на жатве и молотьбе в этом году было занято?

— Считайте человек двести. Мы же серпами хлеб жали.

— А нынче комбайнами убирать будете, сообщил директор. — Три новые машины, из Запорожья получаем. Одно плохо: во всём районе нет человека, знающего комбайн. Оставайся, Борин. На Кубани ты поработал, И у нас есть теперь где развернуться.

— Не могу. Останусь — дезертиром объявят.

— Не объявят. Сделаем всё по закону. Завтра утром позвоню заместителю наркома. Он — волжанин, поймёт наши нужды и, надо думать, согласится отозвать тебя с Кубани. Дом-то твой здесь, в Жестелеве.

— Мой дом не только в Жестелеве. Скажет партия: «Поезжай, Борин, в Сибирь или на Дальний Восток, там строй своё гнездо», и поеду. Поеду и везде буду чувствовать себя как дома.

Видя, что меня не уговорить, директор попробовал повлиять на меня через Лиду, Но и Лида не соглашалась. Жене надоело одиночество, она хотела жить одной семьёй, под одной крышей и работать на одном комбайне со мной.

И то, что Клава Вороная работала штурвальным, и то, что на совещании в Москве участвовало несколько комбайнёрок, укрепляло в ней веру в свои силы. Правда, и прежде Лида не сидела сложа руки, много трудилась в колхозе. Теперь же она твёрдо решила стать моей помощницей.

— Поработаем, Лида, на комбайне, ещё как поработаем! Москва мне сил прибавила.