«ВЕРЮ — ВЫ ДОКАЖЕТЕ…

«ВЕРЮ — ВЫ ДОКАЖЕТЕ…

Я уже собирался в Шкуринскую, когда у заводских ворот меня остановил инженер экспериментального цеха Иван Иванович Фомин:

— Как же так? Целый день на заводе, а к нам в цех не заглянул! Не годится, брат, не годится. Да к тому же я давно обещал тебе исторические места показать. Пойдём покажу.

Пришлось вернуться. Фомин шагал быстро, я едва поспевал за ним.

Иван Иванович Фомин — живая история «Ростсельмаша». Его называют «крёстным отцом» первого ростовского комбайна. Более четверти века назад молодой инженер Фомин вместе с несколькими рабочими на небольшой площадке, огороженной забором, собирал по винтику машину, на бункере которой большими буквами было выведено: «Колхоз».

Это название родилось в те годы, когда в станицах, сёлах и деревнях строились первые сельскохозяйственные артели.

С самого начала машина показала свои хорошие качества, но совершенной машиной её признать нельзя было. Это видел и чувствовал Фомин. Спустя два года он проверял новую уборочную машину.

На полях, где проводилось испытание, были собраны образцы заграничной комбайностроительной техники: заокеанские «Оливеры», «Кейсы», «Холты». С ними должен был соперничать наш ростовский комбайн.

— А здесь, — повёл рукой Иван Иванович, — ходил по заводу Алексеи Максимович Горький, опираясь на крепкую чёрную трость, а вон там, где сейчас находится огромный корпус, он беседовал со строителями.

Когда каменщики попросили Алексея Максимовича рассказать им что-нибудь, он, усмехнувшись, сказал: «Что вам рассказать? Ваша жизнь интересная, неоценимая…. Это вам есть что сказать».

Бородатый каменщик в брезентовом фартуке заметил: «Жизня наша простая — кладём кирпичики, землю роем…» Горький возразил: «Не простая ваша жизнь. Перед всем миром встаёт русский народ — небывалые заводы строит. Вы кирпичики кладёте, а в буржуазных газетах какой вой идёт — про ваш завод пишут: смеются, удивляются, не верят… А нам доказать надо, всему миру доказать надо… И я верю — вы докажете….»

Подошла курьерша и позвала Фомина к директору завода. Иван Иванович извинился и попросил подождать его в экспериментальном цехе.

Здесь я познакомился с молодым чуть рябоватым парнем. Поглядел на его израненные руки, на то, как он держит молоток, и понял: не знает человек своего дела.

— Дай-ка, парень, я попробую ударить, посмотрим, что у меня получится.

Взял я молоток за край ручки и размахнулся. Бью и не замечаю подошедшего Ивана Ивановича.

— Скажи, Борин, где ты, слесарить научился?

Когда я сказал Фомину, что проходил выучку у павловских металлистов, Иван Иванович воскликнул:

— Павловская марка — самая высокая! Кроме павловцев, никто в России лучших перочинных и складных ножей не делал. А павловские замки, что играют и к которым ни один взломщик ключей не подберёт! А тончайший медицинский инструмент, который не имел себе равного! Теперь эти изделия — не редкость, их делают и одарённые самоучки и образованные мастера. И не в кустарных мастерских, а на заводах. Днём они работают, вечером учатся в институтах или техникумах. Хорошо!.. А почему ты, Костя, не учишься? — поинтересовался Фомин. — Намедни к нам на завод один комбайнёр приезжал. Ты его знаешь — Ваня Половодин. Хороший парень, мечтатель. В институт готовится. Хочет инженером стать, чтобы строить такие комбайны, каких ещё нет на свете. И тебе советую идти в инженеры.

— Почему в инженеры? — переспросил я. — Может быть, лучше в агрономы?

Иван Иванович ничего не ответил. Он был инженером и, как Щербатых, горячо любил своё дело.