ЗАПИСКА

ЗАПИСКА

Засуха отступила. Повеселели озимь и ярь. Степь огласилась птичьими голосами.

Всё было бы хорошо, если бы не проклятые комары. Они тучами клубились над камышовыми зарослями. Ей и буквально изводили людей. Малярия свалила почти половину моей бригады. Особенно тяжело переносила болезнь Лида — она ждала ребёнка.

Пришлось отвезти жену в районную больницу. Выслушав её, молодой врач развёл руками и сказал мне:

— Тропическая малярия. Получайте направление и немедленно везите больную в Ростов, в клинику.

Из Кушевки мы отправились в Ростов. Профессор поликлиники заявил:

— Опасность велика. Настолько велика, что сразу могут быть две жертвы. Вы рискуете потерять жену и младенца. Самое лучшее лекарство — это переменить климат, отправить жену с юга на север.

Легко сказать — отправить. А куда? В Жестелево? Там у нас ни двора, ни кола! Конечно, Лида может пожить у матери. Но что будет, если она приедет одна? Начнут сокрушаться многочисленные родственники: «Не мы ли тебе говорили, от добра добра не ищут. Бросила хозяйство, а с чем вернулась? С лихорадкой, с больными детьми, без мужа».

А сколько упрёков падёт на мою голову! И всё же оставался один выход — везти, жену в Жестелево.

Продали мы на расходы овцу, кур. Корову пришлось сдать на колхозную ферму. Ухаживать за ней с отъездом Лиды было некому.

Злые языки пустили по Шкуринской слух: «Борин концы, отдаёт, живность сбывает…»

Вызывает меня начальник политотдела МТС:

— За кем, Костя, тянешься? За дезертиром Хитроновым? Помни, бросишь Шкуринскую — партийный билет потеряешь…,

Я молчу: легко ли такие слова слушать от руководителя, которого уважаешь. При всей своей строгости начальник политотдела был справедливым человеком, и это качество все в нём ценили.

— Нечего сказать, передовик! Или ты думаешь, это почётное имя за тобой навек закреплено? Запряг ты прямо, а поехал криво, чтобы сказать: «Прощай, Шкуринская!»

Я несколько раз пытался объяснить, что дело обстоит вовсе не так, но начальник политотдела и слышать не хотел. Дождавшись наконец, когда он выговорится, я сказал:

— Всё это пустое. Досужие выдумки.

— Как — досужие выдумки? А что же ты собираешься делать? — снова вскипел начальник политотдела.

— Спасать жену, она тяжело больна. Тропическая малярия. Здесь оставаться ей опасно.

Начальник политотдела вдруг осёкся и, как бы спохватившись, начал нервно крутить ручку телефона. Сняв трубку, потребовал:

— Соедините меня с «Максимом Горьким». «Горький»! «Горький»!.. — настойчиво повторял он в трубку.

Контора колхоза молчала…

— Жене поможем, — сказал он, — но тебя не отпустим. Видишь, какая горячка: бой за хлеб начинается. И какой бой! Можно ли в такой момент бригаду оставить без командира? А за жену не беспокойся. С ней мы пошлём провожатую. Вечером договорюсь с Сапожниковым, он душевный человек — не откажет: выделить колхозницу. Ну как, согласен?

Колхоз дал провожатую, но как раз перед тем как нам ехать на вокзал, она повредила ногу. Я был в полном отчаянии. Что делать? В конторе колхоза, кроме сторожихи, никого не оказалось. Сапожников должен был вернуться в станицу только к вечеру, а без председателя никто не мог назначить другого человека.

До отхода поезда оставались считанные часы. Ждать дольше становилось рискованным. Решил отправить Лиду и детей без провожатой.

— Пап, а пап, ты с нами поедешь? — спросила старшая дочка, когда мы вошли в вагон.

Я промолчал. Сказать «поеду» — значит обмануть, «не поеду» — ещё больше расстроить и обидеть и без того встревоженных жену и детей.

— Вот управлюсь с уборкой, — наконец нашёлся я, — тогда приеду за вами и гостинцев привезу.

— Можешь не приезжать, — с трудом ответила Лида. — Обратно в это малярийное пекло я не вернусь. Лучше тома умереть, чем тут мучиться. Ты, чай, не забыл ту картинку, что дядя Фёдор нам подарил?

Я понимал причину гнева Лиды и прощал её резкость.

Она как вошла в вагон, так и свалилась на полку. Тяжело было смотреть на её исхудавшее, искажённое приступом лицо, видеть, как трясёт её лихорадка, слышать, как она стонет от боли. «Нет, — подумал я, — отправлять её одну нельзя». И с этой мыслью как угорелый выскочил из вагона.

До билетной кассы — метров сто. Время ещё есть взять билет…

— Куда мчишь, Костя? — вдруг остановил меня знакомый голос.

Я обернулся — на перроне стоял Василий Туманов.

— Спешу за билетом, Лиду до Жестелева надо проводить.

— А политотдел тебе разрешил? Нет? Значит, в обратные[10] хочешь угодить? — укорял меня Туманов. — Я думал, ты хозяин своему слову. А на поверку выходит… Пойдём в вагон, я Лиде всё объясню, пускай не винит тебя. Свет не без добрых людей. Лидиных попутчиков попросим — помогут ей и за ребятами присмотрят в дороге.

Не знаю отчего — то ли от добрых слов Туманова, то ли потому, что приступ прошёл, но жене полегчало. Пока Василий Александрович беседовал с Лидой, я быстро написал записку и незаметно положил в правый карман её жакета:

Лидия Алексеевна Борина. Её муж, К. А. Борин, работает бригадиром полеводческой бригады в колхозе имени Максима Горького, в станице Шкуринской, Кущевского района Азово-Черноморского края.

Пусть на всякий случай лежит.