Глава первая ОТ КРЕСТЬЯНИНА ДО МОСКОВСКОГО ИЗДАТЕЛЯ

Глава первая ОТ КРЕСТЬЯНИНА ДО МОСКОВСКОГО ИЗДАТЕЛЯ

За окнами, вдоль унылых, по военному времени, московских улиц гулял вьюжный февраль 1917-го, а в большом зале Политехнического института тысяча хорошо одетых участников торжества аплодировали очередному поздравительному посланию, на сей раз – от председателя французской палаты депутатов. Видный пожилой мужчина в отличном костюме скромно кивал в знак благодарности со своего почетного места на сцене. Миллионер Иван Сытин отмечал полвека издательской деятельности. Пятьдесят лет с небольшим тому назад он приехал в Москву пятнадцатилетним деревенским пареньком и поступил в ученики к владельцу книжной лавки с типографской машиной.

Ныне Сытин стоял во главе крупнейшей в России, а то и во всем мире, издательской фирмы. Его стараниями ежедневная газета «Русское слово» вышла на первое место в стране по тиражу и, будучи независимым изданием, приобрела неслыханное в условиях самодержавия влияние. Книжное дело принесло ему не только огромные доходы, но и широкую известность; и сегодня, как с самых первых дней издательской деятельности, Сытин твердо провозглашал себя в первую голову просветителем русского народа. Кроме того, Сытин всячески стремился воодушевить людей. Несмотря на неразбериху в тылу и поражения на фронте, он собирался доказать свою веру в будущее и обнародовать самый грандиозный свой благотворительный проект – учреждение общественного издательства, которое служило бы народу. Не ведал он тогда, что это его последний триумф, ибо не пройдет и двух недель, как развернутся события, которые не оставят и следа от его несметных богатств, издательской империи и любимого детища – «Русского слова». В тот день Сытин в избытке располагал средствами для своего честолюбивого начинания, однако всего через несколько месяцев к власти придут люди, которые на дух не переносили частной собственности и свободы печати и против которых он был настроен сейчас, – большевики.

Годы надвигающейся революции и еще почти восемнадцать лет, до 1934 года, когда он восьмидесятитрехлетним стариком скончался в своей постели, Сытин по доброй воле проживет в Москве, но лишится всего состояния и никогда не откроет общественного издательства. При Ленине новое Советское правительство еще будет прибегать к услугам старого покладистого капиталиста, однако преемники Ленина вынудят его удалиться от дел. Итак, сам не зная того, на торжестве в начале 1917 года Сытин отметил не только пятидесятилетие, но и вершину своей издательской карьеры.

I

К тому времени, однако, Сытин уже занял свое место в истории. Этот выходец из крестьянской среды, малообразованный, чья жизнь пришлась на важнейшие годы от реформ Александра II до сталинских «чисток», относится к числу зачинателей глубоких перемен в дореволюционной России. Значение Сытина как независимого издателя – в прочном успехе, которого он добился при двух царях, весьма неблагосклонных к оппозиции. Умело обходя запреты, включая цензурные, он нажил состояние и по праву считается одним из тех, кто успешно боролся за свободу печати.

Решающую роль в возвышении Сытина сыграло его невероятное упорство, но не менее важным обстоятельством было и ослабление власти царского правительства. При всей очевидности вредных последствий, которые могла иметь деятельность Сытина для существующего порядка, ни одному чиновнику не удавалось, силой ли убеждения, на законных ли основаниях, держать его в узде.

Иными словами, практическая сметка и ловкость Сытина вполне соответствовали веяниям времени, когда в издательском деле открылись широчайшие возможности для тех, кто ладил и с правительством, и с оппозицией. У правительства имелись средства ограничивать до некоторой степени издательскую деятельность, а в рядах оппозиции состояли лучшие и наиболее популярные писатели. Оба лагеря считали Сытина полезным для себя, при этом облюбованный им образ неотесанного «человека из народа» играл ему на руку. Он умел для всех быть по-своему привлекательным и в то же время держаться особняком в пору непримиримой политической вражды.

Богатый и влиятельный издатель, Сытин поддерживал знакомство и деловые отношения со множеством незаурядных людей, среди которых были писатели Лев Толстой, Антон Чехов, Максим Горький, В.В. Розанов, Влас Дорошевич, Леонид Андреев, Дмитрий Мережковский, А.И. Эртель, И.И. Горбунов; художник Илья Репин; адвокат и политический деятель Ф.Н. Плевако; ученый-юрист Максим Ковалевский; высокопоставленные сановники Константин Победоносцев, Сергей Витте, Петр Столыпин, Лев Кассо. Ему довелось даже беседовать лично с двумя последними монархами и с советским вождем Владимиром Лениным. Словом, этот дальновидный крестьянин и поборник перемен, не принадлежавший ни к какому политическому течению, ценил в людях либо профессионализм, либо их влиятельность, как и они ценили его – человека новой эпохи – за коммерческий успех.

В то же время, воспитанный в старых традициях, Сытин через всю жизнь пронес привязанность к русской православной церкви и трогательно рассказал об этом в воспоминаниях, изданных до революции, и в заметках об Америке, написанных после революции, но никогда не публиковавшихся. Среди его изданий было немало произведений религиозного содержания, а одно время Сытин печатал в своих газетах статьи священника. По русскому обычаю, на всякое торжество в своей фирме он приглашал батюшку из соседней церкви и нередко обращался к священнослужителям за советом. Он исправно ходил на службу в Успенский собор Московского Кремля, и даже когда большевики, придя к власти, объявили религию чепухой, продолжал глубоко верить в Бога. Такое постоянство говорит об искренности веры. И все-таки в набожности Сытина есть некий оттенок наигрыша.

Однако самой точной характеристикой Сытина служит, наверное, полный перечень его изданий; и хотя он всегда утверждал, что хлопочет в первую голову о благе русского читателя, каталог произведений, напечатанных в его типографиях, свидетельствует, пожалуй, о том, что деловые интересы он ставил превыше всего. Ведь в конце концов, создание издательской империи – не грех, тем более если это способствует выпуску хороших книг.

Через шесть лет после смерти Сытина в Советском Союзе опубликовали очередной обличительный документ, направленный против издателя. На сей раз старый товарищ И. Р. Кугель заклеймил Сытина как «предпринимателя американской складки». Беспринципный Сытин, обвинял Кугель, «издавал все – лубок… и рядом доброкачественную художественную литературу» – только бы потуже набить кошелек. «Едва в верхах почувствуется недовольство… злонамеренные книги отодвигаются на задний план, и звон патриотических бубенцов безраздельно царит некоторое время в издательстве». Потом они столь же неожиданно появлялись вновь: «Таким манером недовольным кругам всучивалась своего рода взятка…» Более того, заключает Кугель, этот плут, считавший всех кругом бесчестными, чрезвычайно заботился о том, чтобы его темные делишки оставались в тайне[9].

Однако при Хрущеве Ивану Сытину отвели почетное место среди советских героев. Это стало возможно благодаря его народничеству, крестьянскому происхождению и неиссякаемой творческой энергии. Несмотря на огромное состояние, заявили новые его почитатели, Сытин никогда не утрачивал тесной связи с народом и употреблял всю свою настойчивость и изобретательность на совершенствование и развитие издательского дела в России.

Реабилитация Сытина началась в 1960 году с выходом в свет «Жизни для книги» – сокращенного варианта воспоминаний, которые старый издатель закончил в 20-х годах, но так и не сумел опубликовать при жизни[10]. В унисон с заглавием, которое возносит хвалу бескорыстному издателю, по крайней мере в одном отзыве на книгу, появившемся в советской прессе, подчеркивается творческий, некапиталистический характер сытинского предпринимательства: «Люди, близко знавшие Ивана Дмитриевича, наблюдавшие его в работе, говорили о его особом «уме деловитости», не купеческой деловитости, преследующей одну только цель – барыши, а деловитости творческой, позволявшей Сытину осуществлять его новые и новые издательские замыслы, строить новые планы»[11].

В 1966 году, вскоре после смещения Хрущева, появилась книга Константина Коничева «Русский самородок». В ней автор, помимо некоторых мрачных фактов сталинского времени, приводит веские доводы в пользу Сытина как предприимчивого народного героя. Он пользуется общепринятым приемом биографов: выдумывает разговоры, «оживляет» персонажи, – однако основные события в его повествовании, иные из которых подкреплены сносками, поддаются проверке и потому заслуживают доверия. Коничев провел целый год с семьей потомков Сытина, собирая материал для книги, которая в 1969 году вышла вторым, дополненным изданием[12].

Два года спустя, в 1971 году, Сытин был официально признан национальным героем, когда Советское правительство отпраздновало 120-летие со дня его рождения. А 125-летие в 1976 году, совпавшее со 100-летием первой Сытинской типографии, отмечалось в Москве еще более пышно. Около шестисот книг из тысяч сытинских изданий составили юбилейную выставку. Мало того, в том же году книговед из ленинградской Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина призвал положить конец «искусственному делению» дореволюционных издателей на «передовых» (принявших революцию) и презренных «капиталистов» (не принявших ее). Он упомянул Сытина, говоря о том, что многие из так называемых капиталистических издателей сделали немало доброго для русского народа[13].

В 1973 году писатель Алтаев (псевдоним М.В. Ямщиковой) и в 1978 году бывший служащий фирмы Мотыльков издали свои воспоминания, где продолжали превозносить Сытина за доброжелательное и человеческое отношение к людям[14]. Кроме того, в 1978 году увидело свет второе, хотя и по-прежнему неполное издание сытинской «Жизни для книги». В предисловии к нему говорится, что «в принятых на XXV съезде КПСС «Основных направлениях развития народного хозяйства СССР на 1976-1980 годы» предусматривается дальнейшее развитие издательского дела, полиграфической промышленности и книжной торговли».

Имя Сытина, «русского самородка» и борца за свободу печати, в ту пору просто пригодилось режиму, продолжавшему подвергать цензуре каждую публикуемую строчку. Из недавних свидетельств его реабилитации назовем уважительную статью о Сытине, опубликованную в феврале 1986 года в «Книжном обозрении» по случаю 135-летия со дня его рождения[15].

Дом № 12 по Тверской улице в Москве, где расположена последняя квартира Сытина, отмечен мемориальной доской, и в 1991 году здесь отмечался юбилей Сытина – его 140-летие. На могиле Сытина на Введенском кладбище в Москве ныне установлен мраморный памятник. А вот мемориальная доска на крупнейшей московской типографии Сытина, названной впоследствии Первой Образцовой, свидетельствует о том, что у Сытина-капиталиста была и своя ахиллесова пята. Доска установлена в честь печатников, чья забастовка послужила одним из толчков к революции 1905 года.

И все же, с точки зрения марксистов, Сытин стал капиталистом в силу наивного заблуждения, ибо в его время у простого человека, наделенного энергией, упорством и сметкой, не было другого пути. В Советском Союзе воспевают в Сытине именно простосердечного, великодушного человека из народа, а ведь это тот образ, который всячески поощрял и насаждал сам Сытин. В нем есть большая доля правды. Многие современники искренне почитали Сытина за простоту обхождения, щедрость, внешнюю скромность, умение стойко переносить удары судьбы и даже за острый язык, который с годами оттачивался благодаря самообразованию.

Сытин, безусловно, культивировал этот образ. Он любил привлекать внимание к своему происхождению, к тому, что ради помощи семье бросил школу, что приехал в Москву в лаптях. Он никогда не заботился о разборчивости своего корявого почерка, а заключая сделки, зачастую отчаянно торговался, словно до сих пор сидел в своей лавке на нижегородской ярмарке. От него веяло простонародной честностью, и он не признавал нужды в письменных договорах между людьми слова. Однако не раз, бывало, деловые партнеры обнаруживали, что угодливая память подсказывает Сытину совсем другие условия сделки, нежели те, о которых они договорились поначалу.

Октябрьская революция лишила Сытина обширного поля для его деловой предприимчивости. Однако, судя по тому, чего он достиг к 1918 году, Сытин был воплощением предпринимательского успеха в сфере средств массовой информации – самой молодой, но наиболее чуткой к переменам из отраслей тогдашней промышленности. Начало его стремительного взлета пришлось на те самые годы, когда индустриализация делала в России первые шаги, и он входит в число крупнейших капиталистов своего времени, которые вызывают сегодня пристальный интерес ученых, исследующих проблему влияния технического прогресса на облик дореволюционной России.

II

Иван Дмитриевич Сытин родился 24 января 1851 года в селе Гнездниково Костромской губернии, что километрах в пятистах к северо-востоку от Москвы[16]. Губерния эта, вместе с Московской, Ярославской, Нижегородской, Владимирской, Рязанской, Калужской, лежит на исконно российских землях, издревле бывших как бы родовым гнездом великого русского народа и русского православия. Как и в других центральных губерниях, костромичи жили в основном крестьянским трудом, отвоевывали землю у бескрайних лесов подсечно-огневым способом и пахали по-старинке плугом, запряженным лошадью.

В 1851 году все дальние путешествия из Костромы совершались главным образом по внутренним водным путям и прежде всего – по Волге, берущей начало на Валдайской возвышенности к юго-востоку от Петербурга, протекающей затем по юго-западной оконечности губернии и поворачивающей на юг – к Каспийскому морю. Волжский портовый город Кострома был местом оживленной торговли, крупным перевалочным пунктом и имел славное историческое прошлое. Здесь, в стенах Ипатьевского монастыря, возведенного в XIV веке крещеным татарским князем, от которого происходит знаменитый род Годуновых, Михаил Романов принял гонцов Земского Собора, призвавшего его в 1613 году на русский трон, и положил начало царской династии, правившей в России триста четыре года. В 1836 году появилась патриотическая опера Михаила Глинки «Жизнь за царя», где композитор воспел народного героя, костромского крестьянина Ивана Сусанина, пожертвовавшего жизнью ради спасения царя Михаила от польских захватчиков[17].

Вверх по течению от Костромы находился Ярославль, основанный в XI веке князем-законодателем Ярославом Мудрым. Ниже по течению, примерно в двадцати часах пути на пароходе, стоял Нижний Новгород; там в 1612 году был сборный пункт народного ополчения, изгнавшего поляков, а с начала XIX века каждое лето проводилась крупнейшая в России ярмарка. Иностранцы, путешествовавшие по этому речному пути в XIX веке и записавшие свои впечатления, рассказывают о культуре, ничуть не затронутой западноевропейским влиянием, и о том, что народ гордится этим. Здесь, в русской глубинке, Сытин впитал то национально-патриотическое чувство, которое пронес через всю жизнь.

Родное сытинское Гнездниково называлось селом, так как в нем в отличие от деревни была церковь; там считалось, что Сытины занимают более высокое положение по сравнению с крестьянами. Во-первых, отец Сытина Дмитрий Герасимович, хотя и происходил из крестьян, но еще в деревенской школе выделялся сметливостью и впоследствии стал волостным писарем. Во-вторых, и он, и его жена Ольга Александровна умели читать, а такое редко встречалось в крестьянской семье в середине XIX века, когда лишь каждый десятый в России был грамотным.

Материально семья жила немногим лучше односельчан, трудившихся на земле. Сытин вспоминает, что родители, едва сводившие концы с концами, мало обращали внимания на него, двух его сестер и младшего брата. Тяжело приходилось и из-за случавшихся с Дмитрием Герасимовичем «припадков меланхолии», то есть запоев. (В этом пороке Сытин винил «тяжкое время» и позднее предлагал бороться с ним с помощью грамотности и хороших книг.) Возможно, Дмитрий Герасимович выбрал в собутыльники школьного учителя, в некотором смысле ровню себе, так как в селе наверняка не было больше ни одного мало-мальски грамотного мужика. Мальчишкой Сытину приходилось видеть, как утром этот учитель приходил на урок еще хмельной.

В детстве, когда другие ребятишки уходили с родителями в поле, Сытин сидел дома. В 1861 году – год отмены крепостного права – он поступил в одноклассную сельскую школу при волостном правлении. Там мальчика мучили безалаберным преподаванием по славянской азбуке, псалтырю, часовнику и начальной арифметике. Нерадивые ученики пренебрегали уроками, и учитель тщетно пытался поддерживать дисциплину, раздавая им подзатыльники или ставя в угол на колени.

Когда в 1863 году родился брат Сергей, Сытин бросил занятия в школе, чтобы помочь семье прокормиться, и впоследствии признавал, что «вышел из школы ленивым и получил отвращение к учению и книге – так опротивела за три года зубрежка наизусть». То было для него короткое время невзгод в десятилетие, ознаменованное поворотом России к обновлению. Двумя годами раньше император Александр II отменил крепостное право, а в 1863 году позволил государственным крестьянам, прикрепленным к царским землям, брать в аренду и выкупать свои наделы. Однако, будучи безземельным экономическим крестьянином, Дмитрий Герасимович не имел возможности завести собственное хозяйство и, вполне вероятно, опасался, что с началом реформ в местном управлении, предстоявших в 1864 году, потеряет свою скромную должность.

В эту пору национального возрождения, по свидетельству Сытина, его семья прожила последние сбережения, и «все разваливалось. Вставали мучительные вопросы, что будет дальше, как и чем жить. Поездки к угодникам и знахаркам еще больше усиливали лишения, мы со страхом смотрели на будущее. О детях думать было некогда»[18]. Неприкаянный отец уходил из дома и недели проводил вне семьи, и хотя эта своеобразная свобода благотворно влияла на него и он возвращался «свежим, умным, спокойным человеком», говорит Сытин, но во время одного из таких «припадков» он потерял место. На удачу, в Галиче, что расположен километрах в ста к югу, земской управе требовался письмоводитель, и Дмитрий Герасимович поступил на эту должность. Перевезя семью на новое место, отец подал Ивану пример того, как нужно преодолевать инерцию жизни и ловить счастливый случай, – этому свойству суждено было стать второй натурой его старшего сына.

Тринадцати лет от роду Сытин впервые надолго уехал из дома. В то лето он отправился с дядей по Волге в Нижний Новгород, где помогал ему в меховой торговле. На этом пересечении торговых путей Европы и Азии Сытину открылся мир коммерции.

Здесь он встречал и армян, и турок, и татар, и китайцев, и англичан, и голландцев, и сибиряков, в любой зной ходивших в меховых одеждах. Одни, как и он, приплыли по Волге; другие – через Казань на камских пароходах или через Москву по Москве-реке и Оке; третьи приехали на повозках и телегах. В разноязыком гомоне купцы торговались о стоимости товаров, сделанных за тысячи километров, договаривались об обмене либо цене в местных или иностранных деньгах. Мало того, что они обходились без установленного обменного курса, так еще договор, бывало, скреплялся только рукопожатием, а выполнение его откладывалось до будущей ярмарки.

Торговали только тем, что можно унести, так как покупатели тащили купленный товар на себе. Сделок на поставки с отсрочкой не заключали. Продавали изюм, одеяла, образа, изделия из кож, золота и серебра, персидские ковры, рис, стеклянную посуду, фарфор, платки, шкуры и даже кареты. Купцы, торговавшие определенным товаром, занимали отведенное им место и в большинстве жили тут же, при своих лавках, готовые в любое время сговориться с покупателем, а продолжалась ярмарка полных шесть недель – с июля по сентябрь.

Здесь Сытин постиг некоторые премудрости торгового дела: узнай вкусы своих покупателей, продавай помногу, отпускай в кредит. Научился Сытин и работать без устали, и строго блюсти интересы хозяина. За работу на ярмарке он получил царскую плату – 25 рублей. Между тем месячное жалованье его отца равнялось 22 рублям, и в Сытине впервые шевельнулось желание, свойственное почти всякому нарождающемуся предпринимателю, – превзойти отца.

Следующим летом Иван снова приехал в Нижний, но работал не с дядей, а в меховой лавке у купца из Коломны. Старательный и серьезный мальчик расположил к себе нового хозяина, и тот через месяц после ярмарки устроил Сытина учеником к московскому купцу средней руки П.Н. Шарапову, который, помимо основной меховой торговли, еще печатал и продавал крестьянам лубочные картинки.

14 сентября 1866 года, запасшись рекомендательным письмом, пятнадцатилетний крепыш явился в лавку Шарапова у Ильинских ворот, что в старой Китайгородской купеческой слободе близ Кремля. Сытин не делится первыми впечатлениями о разрастающейся четырехсоттысячной Москве, но и в самых дерзких мечтах вряд ли он предполагал, что пройдет сорок лет и уже в миллионном городе он станет ведущим издателем. Зато Сытин вспоминает первый услышанный им совет: «Ну что, брат, служить пришел? Служи, брат, усерднее. Себя не жалей, работай не ленись, раньше вставай, позднее ложись. Грязной работы не стыдись, себе цены не уставляй – жди, когда тебя оценят. Базар цену скажет»[19]. Воспроизводя это наставление Сытин высказывает кредо, которого придерживался всю жизнь.

В отличие от Петербурга, европеизированной столицы и первого города империи, Москва упорно оставалась русской и по составу населения, и по взглядам, и по архитектуре, и по укладу деловой жизни. Ко времени появления в Москве Сытина в стране началось оживленное развитие торговли и транспорта. Пятнадцатью годами раньше первая в России протяженная железная дорога соединила Москву и Петербург, а в 1880-х к ним добавится еще пять железнодорожных магистралей, к строительству которых тогда уже приступили или собирались приступить. Внедрение паровой тяги повысило скорость и надежность наземных перевозок по сравнению с передвижением на лошадях по восьми проселочным трактам, лучами расходящимся от города. К примеру, путь до Нижнего Новгорода на тройке в хорошую погоду занимал семь дней; на бричке, запряженной одной лошадью – десять дней; на телеге – месяц. Благодаря появлению новых видов энергии менялся и облик самого города. В 60-х годах прошлого века на московских улицах все чаще встречалось дешевое керосиновое освещение, пар и электричество привели к механизации и росту производства в текстильной, сахарной и других отраслях промышленности. В центре города начали подниматься многоэтажные здания.

Один из специалистов назвал Москву того периода «вращающейся дверью», причем основную массу прибывающих и убывающих составляли крестьяне в поисках заработка. Обычно это были мужчины или подростки, вроде Сытина; только в отличие от Сытина многие из них должны были кормить семью, оставшуюся в деревне, и возвращались домой к весеннему севу. В городе они устраивались на фабрики и в кустарные мастерские, сапожные и портняжные; в типографии; в лавки и магазины; на плотницкие и строительные работы, на постоялые дворы и в трактиры. Собственная лошадь с телегой давала возможность заняться извозом, на который был большой спрос[20].

Из тех, кому сопутствовал успех, выделяются двое, преуспевшие на продаже спиртных напитков. В 50-х годах прошлого столетия крестьянин П.Д. Смирнов поднялся от работника до водочного заводчика и тем нажил в Москве состояние, но не пожертвовал ни копейки – во всяком случае, так сказано в его некрологе – на благотворительность. Примерно в 1861 году нищета привела в Москву из Смоленской губернии Н.И. Пастухова, который со временем стал владельцем трактира, с 1881 года начал издавать «Московский листок» и умер состоятельным человеком. Своими успехами на издательском поприще Сытин превзошел обоих, но сколько еще бедняков из крестьянской среды разбогатели за свою жизнь и каковы были размеры их состояний, – на эти вопросы ученые пока не дали ответа[21].

Властвовали в Москве, разумеется, богачи не первого поколения, а ко второй половине XIX века десятка два семей промышленников и купцов вытеснили даже древние дворянские роды и заняли место московской финансовой и общественной элиты. Главным предметом их деловых интересов были текстильные фабрики, на которых трудились тысячи рабочих в пригородах Москвы и в примыкающем центральном промышленном районе, и кроме того, они вкладывали крупные капиталы в банковское дело, в железные дороги, в химическую, табачную и кондитерскую промышленность. Эти защитники русских традиций и щедрые покровители искусств и московских благотворительных обществ порицали своих петербургских собратьев за сотрудничество с европейцами[22]. Будучи консерваторами, они чурались передовой техники и оставляли промышленные нововведения на откуп более смелым предпринимателям.

И вот в разгар этих глубоких преобразований Сытин начал свой путь наверх с самой нижней ступеньки: чистил сапоги Шарапову и его приказчикам, таскал воду для самовара и исправно ходил в церковь. Подобно многим русским купцам, Шарапов был патриархален в делах и в быту и заботился как о материальном, так и о нравственном благополучии своих учеников. Таким образом, домашний и торговый уклад напоминал Сытину ту деревенскую жизнь, которая была знакома ему с детства. Юноша попал не в чуждый и безликий фабричный цех, а в уютную по-домашнему лавку, жил и столовался под опекой совестливого хозяина.

Однажды, когда Сытину не исполнилось еще и двадцати и он явился домой в одиннадцатом часу вечера, Шарапов сам отворил ему дверь с фонарем в руках и отчитал за ветреность; не имея ни жены, ни детей, Шарапов по-отечески заботился о своих подопечных. Истый старообрядец, он считал своим долгом наставлять их: «…В свободные часы читал бы для души хорошие книги, особенно перед сном или в большие праздники»[23]. Сытин рассказывает, что сильное влияние на него оказали религиозные взгляды Шарапова, а также службы и молитвы старообрядцев, на которых он бывал и «куда не всегда и не всем был открыт доступ»[24].

По мере того как Шарапов укреплялся в доверии к Сытину, расширялся круг сытинских обязанностей, и вот уже ему поручили чистить ценную домашнюю утварь и ходить на рынок за провизией. Кроме того, Сытин начал вставать и к ручной литографской машине. По воле случая Сытин постигал азы ремесла, благодаря которому стал впоследствии миллионером, в ту самую пору, когда в больших московских типографиях началась механизация производства.

С первых шагов, как и в будущем, крестьянская неотесанность помогала Сытину легко находить общий язык с деревенским людом, приходившим к Шарапову за товаром. Для них, малограмотных или вовсе неграмотных, Шарапов печатал лубочные картины и книжки, которые шли по копейке или две за штуку, – такая торговля существовала в России уже не одну сотню лет. Цензуру еще не отменили (Правила о цензуре и печати 1865 года запрещали все, что подрывает устои церкви и государства), однако у нас нет свидетельств того, что Шарапов, едва ли отличавшийся непокорным нравом, когда-либо вызывал нарекания цензоров.

Сытин стал отвечать за производство и распространение шараповских изданий, которые были все без исключения иллюстрированными. Работа начиналась с того, что он либо подмастерье наносил на липовую доску штриховой рисунок, затем выбирал резцом фон, и получался рельеф. Это ксилографическое клише вместе с набранным текстом закреплялось на талере нехитрого ручного станка, обильно смазывалось черной краской и покрывалось листом дешевой, серой бумаги. Сверху нажатием рычага опускался пресс, и со станка сходила готовая страница – этим незатейливым способом Сытин отпечатал тысячи экземпляров, требовавшихся его хозяину.

Затем наступал черед раскрашивания отпечатанных листов, ставшего настоящим промыслом для крестьянок подмосковного Никольского. Каждую зиму здешние женщины раскрашивали как придется тысячи отпечатков, приготовляя краски из подручных материалов вроде яичного желтка. Исполнительный Сытин то и дело курсировал между Москвой и Никольским, и Коничев правдоподобно описывает разговор, происходящий в сельской избе. Мать с тремя дочерьми работают за столом, который завален сотнями экземпляров одной из популярнейших в народе лубочных картин «Как мыши кота хоронили». Она красит связанного кота в сочный зеленый цвет, а девушки – мышей в синий с желтым, и мать весело объясняет: «А у нас других красок не водится». Но она знает наверняка, что Сытин примет ее работу, и искренне изумляется: «Как же те бабы живут, у коих нет промысла?»[25]

Сытин старался также поддерживать добрые отношения с покупателями шараповских картин и книжек. Для бродячих торговцев, по осени приходивших в Москву за товаром, который они потом возили на телегах или носили в коробах по деревням, Сытин устраивал «деловой ленч» по-русски: сначала вел их в баню, а после приглашал на угощенье к Шарапову. Ужинали с изрядным количеством водки, но хозяева следили, чтобы выпитое не шло в ущерб торговле и чтобы не слишком засиживались покупатели, которые не прочь были задержаться в гостях. Для расширения клиентуры среди владельцев лавок Сытин регулярно объезжал с обозами шараповских товаров дальние деревни и ярмарки, иногда за сотни километров от Москвы, не смущаясь даже трескучими морозами.

Возможно, уже в первое лето своего ученичества Сытин отправился на Нижегородскую ярмарку в качестве приказчика книжной лавки Шарапова. Там он на свой страх и риск уговорил крестьянина дядю Якова взять немного товара для продажи вразнос, и с этого началось создание целой новой сети офеней. За следующие шесть лет дядя Яков привлек к торговле книгами и картинами еще сто человек, охотно пополнявших свои короба в лавке Шарапова. За те же шесть лет оборот шараповской торговли на ярмарке вырос с 4 тысяч рублей до внушительной суммы в 100 тысяч. «По мере развития дела росла и моя дружба с хозяином», – замечает Сытин[26].

За всею этой работой обходительный и сметливый Сытин внимательно изучал интересы и вкусы крестьян, то есть со свойственным ему здравомыслием учитывал потребности рынка и на основании своих выводов советовал Шарапову, какие книги и картины печатать, а какие – не печатать. Словом, он справедливо утверждал, что много и усердно трудился на благо своего хозяина, хотя в глубине души наверняка имел виды и на собственное дело. Работая в Москве и колеся по провинции, Сытин во всех тонкостях постиг сравнительно простое производство и деловые приемы Шарапова.

К 1876 году, через десять лет после поступления в книжную торговлю московского купца, Сытин рассудил, что ему мало трехсот тридцати рублей годового жалованья. А к такому заключению он пришел, ибо двадцати пяти лет от роду обзавелся женой.

Сытин признает, что всерьез задумался о женитьбе лишь незадолго перед свадьбой и согласился на этот шаг по настоянию Шарапова. Старого хозяина беспокоили «соблазны Нижегородской ярмарки», где «покупатели (в особенности сибиряки) требовали, чтобы каждая сделка была вспрыснута». Хотя Сытин ничего не рассказывает о своем поведении на ярмарке, те несколько строк, которые он посвятил в своих воспоминаниях эпизодам, связанным с поисками невесты, действительно позволяют предположить, что Шарапов считал женитьбу лучшим средством укрепить дух своего коммивояжера[27].

Сватом был шараповский переплетчик Горячев, знавший одного пожилого кондитера, который подыскивал жениха для своей дочери. С одобрения Шарапова Горячев вызвался сходить с Сытиным в гости к девушке, причем за два года перед тем Сытин видел ее на свадьбе того же Горячева. Состоялась встреча, пусть несколько неловкая, но дающая представление о том, как проходило сватовство в Москве прошлого века, и два пожилых представителя мелкого купечества решили судьбу шестнадцатилетней девушки. Шарапов присутствовал на смотринах в качестве главы семьи, хотя по застенчивости или доброте приехал к дому на Таганке отдельно от Сытина и Горячева. Отец и дочь «нас приняли очень любезно и запросто», вспоминает Сытин, но угощения не предложили, «так как нас не ждали».

В продолжение скупого разговора юная девушка «бесшумно скользила по комнате», и наконец Сытин обратился к невесте: «Насколько весело, Евдокия Ивановна, проводите время?» Последовал ответ послушной дочери и вместе с тем проницательной женщины: «Какое же у нас веселье? Мы для чужого веселья работаем: для свадеб, балов. А наше удовольствие тогда, когда в церковь пойдешь или в театр с папашей съездим…» Она дала понять Сытину, что у него нет соперников. После этого, продолжает Сытин, «разговор не клеился. Шарапов молчал, как сыч, безмолвствовал и хозяин дома. Было тягостно и неловко».

Но при всей неловкости положения Сытину приглянулась Евдокия. Перед уходом он условился с ней о свидании в Нескучном саду. Там они объяснились и решили сыграть свадьбу через две недели. Евдокия и на свидание в парк пошла, вероятно, именно за тем, чтобы дать свое согласие, поскольку и она и ее отец ждали, что Сытин сделает предложение. В дореволюционной России были широко распространены браки по договору между родителями или опекунами, и этот брак выдержал испытание временем. Сытин почти ничего более не говорит в воспоминаниях о своей семейной жизни, но он был явно горд тем, что быстро столковался и насчет недурного приданого, и насчет свадьбы, а «свадьба была обычная купеческая, с музыкой и танцами, очень веселая и многолюдная».

К тому времени Сытин уже самостоятельно вел книжную торговлю, и молодые поселились в двух комнатах на антресолях хозяйского дома. Однако Евдокии хотелось жить отдельно, поскольку экономка Шарапова приняла ее, кажется, без особой радости. Сытин проявил характер и прямо заявил Шарапову, что ему нужна прибавка к жалованью до тысячи рублей в год, то есть втрое против прежнего, и собственная литография. Сытин хотел переходить на современные способы печати, а Шарапову это было ни к чему. Он признал, что слишком стар и ему поздно менять привычки, однако с радостью согласился во всем полагаться на Сытина. Не имея прямых наследников и все чаще склоняясь к мыслям о мире ином, Шарапов сделал Сытину щедрое и взаимовыгодное предложение.

Он удаляется от печатного дела, но остается формальным его владельцем. Сытин берет печатную часть предприятия на себя и продает Шарапову всю продукцию с уступкой 10 процентов. Такие условия позволили молодому приказчику переехать на новую квартиру. Сытин женился весной 1876 года, а летом уже открыл свою первую литографию на Воронухиной горе близ Дорогомиловского моста, где и поселился с молодой женой. На следующий год они произвели на свет дочь Марию.

Сытин тотчас приступил к обновлению производства. На 4 тысячи рублей приданого и 3 тысячи, ссуженные Шараповым, он купил ручной литографский станок французского производства, на котором раскраска получалась быстрее, лучше и дешевле, чем у женшин из Никольского. Ему еще не по средствам были паровые машины, широко внедрявшиеся в больших типографиях, зато теперь он мог сам руководить каждым этапом производства под собственной крышей.

На этом усовершенствования не кончились. Подобно всем деятельным печатникам со времен изобретения наборного шрифта, он ходил по типографиям, выискивая, что бы перенять. С удвоенной энергией он привлекал офеней к торговле и расширял ассортимент изданий за счет более живых картинок и книг с увлекательными сюжетами, тем самым предоставляя покупателям более свободный выбор, не ограниченный «картинами… духовного содержания… и из жизни народа»[28]. Бывало, по вечерам они с Евдокией приглашали своих работников к себе на чай и обсуждали новые планы и замыслы.

Поскольку нововведения требовали новых специалистов, Сытин увеличил штат литографии, состоявший из двух человек, и нанял трех рисовальщиков, в том числе М.Т. Соловьева, будущего члена Правления «Товарищества И.Д. Сытина». Они должны были рисовать непосредственно на литографских камнях, пришедших на смену ксилографическим клише в печатании лубочных картин. (помощью литографского карандаша либо литографского пера с тушью они наносили контуры полутоновых иллюстраций на камень, обработанный таким образом, чтобы тушь не растекалась. Для введения второго цвета рисовальщики наносили на другой камень штриховку и линии, которые точно совмещались с первым рисунком. Затем печатники закрашивали новый камень нужным цветом и отпечатывали каждую картину вторично.

Подбирая рисовальщиков, Сытин почти неизменно нанимал людей, превосходивших его в образованности, но различия такого рода никогда не мешали ему прибегать к услугам лучших специалистов, каких он мог найти за свои деньги, будь то печатники, администраторы или люди творческие. Этот выходец из деревни, юридически по-прежнему принадлежавший к крестьянскому сословию, как правило, полагался на свое чутье, но всегда с уважением относился к чужому мастерству. В этом смысле он был типичным предпринимателем.

Подобные самодеятельные предприниматели к тому же стремятся к независимости, и именно Сытин настоял на прекращении затянувшегося ученичества, так как хозяин мешал ему развернуться. Хотя в свое время он уступил хозяину долю в новом предприятии взамен начального капитала, предоставленного Шараповым, но уже в 1879 году, через тринадцать лет зависимого существования под хозяйской опекой, Сытин полностью выкупит свое детище. К двадцати семи годам – за три года хозяйствования в литографии на Воронухиной горе – Сытин добьется полной самостоятельности и поднимется еще на одну ступеньку вверх.

Прожив треть жизни, Сытин приобрел основные навыки мелкой издательской деятельности и сбыта печатной продукции, обзавелся собственной литографией. В дальнейшем он, естественно, стремился расширять ассортимент изданий, производство и рынок сбыта.