Глава четвертая СТАЧКИ, ПОЛИТИЗИРОВАННЫЕ СЫНОВЬЯ И ПРИБЫЛИ

Глава четвертая СТАЧКИ, ПОЛИТИЗИРОВАННЫЕ СЫНОВЬЯ И ПРИБЫЛИ

Вступая в XX столетие, Сытин имел веские основания гордиться собой: ею многочисленные типографские машины работали в полную силу; и вот в 1901 году он устроил большой прием и созвал гостей, которые возносили ему хвалу за праведный труд и делали рекламу его фирме. Пусть недруги назвали Сытина ловкачом и позером, однако никто не мог отрицать его заслуг в организации крупного прибыльного производства. Цифры говорили сами за себя. С 1900 по 1904 год включительно он увеличит тираж «Русского слова» в четыре с лишним раза, и газета начнет приносить твердый доход; а бухгалтеры «Товарищества И.Д. Сытина» зафиксируют в своих книгах, что за те же пять лет прибыли выросли более чем вдвое.

I

Впервые юбилей своей деятельности Сытин отмечал экспромтом в сентябре 1896 года. Давний друг, писатель Н.Д. Телешов, которого Сытин издавал, сохранил приглашение, в нем сказано: «У меня 14 сего сентября 30-летний юбилей моего служения книгоиздательскому делу. Тридцать лет назад я пришел в Москву из костромских лесов и у Ильинских ворот вступил на поприще книжного дела. Не готовясь и не думая, я только вчера вечером вспомнил об этом и, чтобы не очень буднично провести этот день, решил позвать к себе вечером близко знакомых своих друзей»[170]. Приглашены были родственники, старший персонал типографии и несколько человек из числа, как выражается Телешов,«немногочисленных светских знакомых» Сытина.

Зато 35-летие 1 октября 1901 года Сытин отметил куда пышнее. Началось торжество в типографии, где, по русскому обычаю, священник отслужил обедню. А в пять часов вечера состоялось чествование Сытина на званом ужине в московском ресторане «Эрмитаж». Среди известных людей, не пришедших на вечер, но приславших поздравления, был Чехов, который с 1898 года, благодаря успеху за успехом в Московском художественном театре, стал главной знаменитостью города. Телешов уважил юбиляра личным присутствием, равно как и художник В.В. Верещагин.

Сытин сказал своим гостям, что они многого помогли ему добиться, но предстоит сделать куда больше. Среди его изданий все-таки нет центрального, определяющего. Его давняя мечта, пояснил он, – приобрести ведущий русский иллюстрированный журнал «Нива», «где собрание богатое русских авторов». Именно такие «духовные силы», сказал Сытин, помогут «нам строить это огромное здание, которое так нужно, так важно матушке России», то есть распространять в русском народе грамотность, просвещение, трудолюбие и уверенность в своих силах[171].

Однако менее благожелательно настроенные современники усмотрели в его планах замашки монополиста. Согласно одному из свидетельств, когда Сытин обратился к издателю Марксу с предложением о слиянии их фирм, тот пришел к выводу, что его московский конкурент – «опасный человек», желающий прибрать к рукам всю книжную торговлю[172].

Зато в одном из последних номеров «Вестника книгопродавцев» за 1901 год обрисован совсем иной образ издателя с тридцатипятилетним стажем. В нем Сытина превозносят за его многочисленные издания, которые «проникли во все уголки нашего обширного отечества, распространяя полезные и необходимые знания в народонаселение». К счастью, продолжает этот цеховой журнал, «созданием одного из крупнейших книгоиздательских предприятий не исчерпывается Ваша многосторонняя деятельность». Правда, от «Вестника» и следовало ожидать столь хвалебных речей, поскольку Сытин был его совладельцем и помогал образованию учредившего журнал Общества книгопродавцев[173].

Не молчали и скептики. Леонид Андреев, только начинавший свою славную писательскую карьеру, высмеял юбилейное торжество в газете «Курьер». Особенно едко он отозвался о словах Власа Дорошевича на банкете, – мы вернемся к нему чуть ниже, – который назвал Сытина «действительным министрам народного просвещения» России[174]. У Андреева были, однако, личные причины для иронии.

Похоже, за год перед тем Сытин предложил Андрееву всего 350 рублей, без аванса, за первый сборник его рассказав, а затем долго тянул с изданием книги, хотя Андреев был тогда болен и его семья остро нуждалась в деньгах. Тут в дело вмешался издатель-конкурент и восходящая литературная знаменитость Максим Горький. Узнав в начале 1901 года о бедственном положении собрата по перу, Горький написал Андрееву: «Жулик и сукин сын этот ваш издатель, ибо он Вас обобрал бессовестно, безжалостно. Так действуют лишь мои приятели ночами, в глухих улицах… потому, что жрать хотят, а ваш издатель – сыт [игра слов: сыт – Сытин], стало быть, он по природе своей грабитель, да!» Горький предложил Андрееву передать сборник издательству «Знание», в котором он был пайщиком. «Не пожелаете ли Вы продать рассказы Ваши мне, я даю Вам всю прибыль с них и сейчас же – 500 р.?»[175]

Горький тотчас отписал директору «Знания» К.П. Пятницкому: «Я телеграфировал Андрееву, что он дубина, и обещал ему сейчас же 500 р. и всю прибыль по распродаже. Он согласился. Он – болен и лежит в клинике»[176]. Позднее благодарный Андреев так рассказал об этой сделке своему другу: «Ничего, кроме хорошего, от Пятницкого ожидать я не могу. Ведь он меня совокупно с Горьким вырвал из когтей Сытина, купившего у меня книжку за 350 рублей! (а в «Знании» я получил за год 6000 рублей в 1901 г.) Без них я сейчас погибал бы за каторжной газетной работой…»[177]

Справедливости ради надо сказать, что Сытин, возможно, и понятия не имел о литературных достоинствах андреевских рассказов и без задней мысли предложил ему условия, которые предлагал всем начинающим авторам. Но такая неразборчивость позволила Горькому с легкостью опровергнуть утверждения Сытина, будто он серьезный издатель и печется о воспитании литературного вкуса у русских читателей. Впоследствии Горький более высоко оценит Сытина, но еще одно письмо, датированное 1901 годом, подтверждает его презрительное на первых порах отношение к сопернику по издательской деятельности, обусловленное отчасти и деловыми интересами. В декабре того же года, снова агитируя за издательство «Знание», он отправил послание другу Сытина Телешову: «Валяйте в «Знание»… А главное – фирма. Важно, чтобы это издание не проглотили разные книгорыночные крокодилы, вроде Сытина и Ко. Если книжка выйдет в «Знании», я поручусь за то, что она пойдет в деревню через земские склады, а не будет служить источником дохода для тех книжников, которые ныне собираются раздавить земские склады тяжестью своих толстых мошон»[178].

Горький считал, что Сытин преследует неправедные цели обогащения и упрочения капитализма и самодержавия. В том же декабре Горький в письме к Андрееву возмущался шовинизмом сытинского «Русского слова», особенно статьями священника Григория Петрова, который подписывался псевдонимом «Русский». Для него это были «русские из «Русского слова» и другие сего благочестивого духа люди, коих проще назвать – сволочь Христа ради. Не настоящего Христа, а того, церковнополицейского, который рекомендовал воздавать Богу и царю – поровну». Горький жаждал революционных перемен, и в нем будили ненависть «штукатуры, замазывающие трещины старого сарая нашей жизни»[179].

Сытин, никогда не принимавший политических взглядов Горького, разделял его недовольство «Русским словом» и пытался изменить положение дел. Ведь он давно уже искал нового редактора, который повел бы газету в либеральном направлении и расширил круг ее читателей, – человека опытного, честолюбивого, благонамеренного и мастера своего дела.

Один из главных кандидатов И.И. Ясинский, тогдашний редактор преуспевающей петербургской газеты «Биржевые ведомости», рассказывает, что Сытин предложил ему работу с жалованьем 20 тысяч в год и впридачу большие деньги за его изданные уже произведения. По его словам, Сытин хотел перетянуть читателей от «Ведомостей» к «Русскому слову», «как вот в кино переливают из стакана в стакан», а заканчивает он свой рассказ тем, что отказал Сытину[180].

К середине 1901 года Сытин изрядно повышает ставку, чтобы выманить из Петербурга другого кандидата. Им был тридцатисемилетний Влас Дорошевич, опытнейший журналист, который завоевал широкую популярность и право назначать за свой труд высокую цену. Ранние его рассказы публиковались рядом с чеховскими в бульварном московском сатирическом журнале «Будильник», поэтому не исключено, что его порекомендовал Чехов; правда, когда Сытин в первый раз пригласил Дорошевича в свою газету в конце 9О-х годов, тот прямо ответил, что стоит слишком дорого и не по карману Сытину. С тех пор Сытин тщетно пытался оживить «Русское слово» и теперь готов был заплатить Дорошевичу любые деньги.

II

Дорошевич был наиболее преуспевающим из той плеяды напористых журналистов, которые, при участии Сытина, в течение двадцати лет перед революцией 1917 года совершенно по-новому поставили газетное дело в России[181]. Он родился в десятилетие «Великих реформ», рос в 70-х, когда тысячи молодых студентов «шли в народ», а писать начал в 80-х, при консервативном царе Александре III. Он рано привык добывать пропитание собственным трудом и с насмешкой относиться к условностям и существующему порядку. Однако, в отличие от угрюмо серьезных радикалов и народников, Дорошевич вышучивал дряхлый строй и людские пороки, и это снискало ему любовь многочисленных читателей.

Избрав профессию журналиста, Дорошевич пошел по стопам своей матери Анны Ивановны Соколовой. Она родила его 15 апреля 1864 года, уже будучи вдовой, а затем оставила сына на попечении белоруса Михаила Дорошевича, чтобы снова полностью посвятить себя сотрудничеству в народных газетах и журналах. Приемный отец дал мальчику свою фамилию и нарек его Власом. В 1874 году Соколова восстановила через суд свои родительские права, но спустя шесть лет Влас ушел из дома и начал самостоятельную жизнь[182].

На первых порах репутацию Дорошевичу составили имя матери и хорошая успеваемость в гимназии, и в 1881 году, незадолго до убийства Александра II, его взяли корректором в «Московский листок». В тот год общее число газет в России увеличилось до 83, хотя в 1880 году их было зарегистрировано 62, причем рядом с солидными частными и официальными правительственными изданиями, как грибы, росли специальные сатирические и бульварные газеты, предназначенные для широкого читателя.

Газета «Московский листок» относилась к разряду бульварных, а ее основатель, выходец из крестьян, московский трактирщик Н.И. Пастухов отдавал предпочтение репортерам изобретательным и оборотистым. Лучшим среди них был В.А. Гиляровский, который в июле 1882 года сумел первым примчаться к месту крушения поезда на Курской железной дороге и по телеграфу дать сообщение о нем в ближайший номер газеты. Сенсационное известие и последовавшая за ним серия репортажей резко повысили спрос на «Московский листок» и ввели в обиход напористый стиль репортерской работы, скоро ставший нормой[183]. Примерно в это время Дорошевич перешел в репортеры «Московского листка».

Набравшись писательского опыта, Дорошевич в середине 80-х начал публиковаться наравне с Чеховым в «Будильнике». Подобно другим сатирическим журналам, «Будильник» зло высмеивал закоснелых чинуш в памфлетах и карикатурах, едва ли не рискуя быть привлеченным к суду за клевету. Вот здесь Дорошевич и сделал себе имя[184].

В 1883 году Дорошевич уехал из Москвы и поступил в «Одесский листок», который отправил его в Западную Европу – поучиться у крупных газет. В Париже он присмотрелся к тому, как французы пишут свои фельетоны коротко, бойко и на самые разные темы – и, возвратившись на родину, взял на вооружение их стиль, для которого характерны короткие, простые фразы со множеством тире. И вот написанные разговорным языком, но изящные фельетоны принесли Дорошевичу славу своими «скачками мысли» и «стаккато», и он стал самым модным журналистом в России[185].

В 1897 году в качестве корреспондента «Одесского листка» Дорошевич сел на борт русского судна, которое перевозило осужденных и держало курс на сахалинскую каторгу. Шестью годами ранее Чехов взбудоражил общественное мнение, беспощадно описав по личным впечатлениям тамошнюю жизнь. Наблюдения Дорошевича, более субъективные и пронзительные, вылились в серию очерков, изданных впоследствии Сытиным отдельной книгой, которая имела большой успех[186].

Через несколько месяцев после возвращения в Одессу Дорошевич отказал Сытину и принял предложение Г.П. Сазонова участвовать в задуманной им ежедневной петербургской газете «Россия». Ее лозунгом провозглашалось разоблачение, под знаменем журналистской объективности, скрытых общественных пороков, дабы способствовать реформам. (Журналистские расследования, хотя тогда их еще не называли так, были уже в ходу в Америке, где на редакторах, исполненных решимости вскрывать разного рода махинации, не лежал столь тяжелый груз запретов.) Дорошевич и не менее знаменитый А.В. Амфитеатров согласились помочь создать газету, какой еще не видывали в России, и даже десять лет спустя Амфитеатров напишет Сытину, что ей нет равных ни в прошлом, ни в настоящем[187].

В первый же год эти писатели, с вызывающей иронией ходившие по самому краю дозволенного, дали «России» 45 тысяч подписчиков, а сытинское «Русское слово» имело в том же 1901 году примерно 31 тысячу подписчиков. Когда Дорошевич написал свои «Легенды и сказки Востока» о причудах и прихотях турецких визирей и персидских сатрапов, читатели без труда узнали в них зеркальное отражение своих чиновников. В то «счастливое время», вспоминал потом Дорошевич, «враг» был «ясен, как тогда. Тогда это было крепостное право. Теперь бюрократия»[188].

Однако на второй год существования «России» Амфитеатров зашел слишком далеко в сатирическом изображении Романовых. Его непочтительный фельетон «Господа Обмановы», опубликованный 13 января 1902 года, куда как прозрачно намекал на царствующий дом. Некоторые подробности точно воспроизводили дворцовый быт Николая II.

Поскольку высмеивать императорскую фамилию было запрещено уголовным кодексом, «России» грозило неминуемое закрытие в результате судебного разбирательства. Однако Николай не стал ждать и 16 января закрыл газету своей властью. Кроме того, по его личному распоряжению Амфитеатрова сослали в Минусинск. Царь поступил так вопреки советам министра финансов графа С.И. Витте и Шаховского, по-прежнему занимавшего пост главы цензурного ведомства, – оба предпочитали судебное решение как менее деспотическое[189].

Закрытие «России» не обездолило Дорошевича, ибо еще предыдущим летом он согласился на «общее наблюдение за редактированием» сытинского «Русского слова».

16 июля 1901 года, всего через шесть месяцев работы в «России», Дорошевич не устоял перед соблазном подписать трехлетний контракт с Сытиным и стал самым высокооплачиваемым журналистом в России[190]. Сытин предоставил ему полную свободу в отношении содержания газеты и небывалый гонорар в виде 20 процентов от чистой прибыли. Со своей стороны Дорошевич обязался давать в каждый воскресный выпуск по статье о Москве (за б тысяч рублей в год) и еще не менее 52 статей ежегодно по «текущим вопросам общественной жизни» (по 5 копеек за печатную строку). Осуществляя общее руководство газетой, Дорошевич имел право уезжать из Москвы по своему усмотрению, но должен был в случае необходимости явиться в редакцию в течение трех дней.

Контракт вступил в силу в сентябре, но до 1902 года Дорошевич путешествовал и оставался в тени, если не считать его приветственной речи на юбилее Сытина. За это время он успел съездить за счет Сытина в Западную Европу и получил впридачу 6 тысяч рублей в качестве гонорара за отдельное издание своих сахалинских очерков.

С закрытием «России» в начале 1902 года Дорошевич неожиданно получил счастливую возможность привлечь к сотрудничеству по крайней мере десяток авторов «усопшей» газеты, включая Амфитеатрова. «На развалинах этой «России», – говорил Дорошевич, – и создалось теперешнее «Русское слово», подразумевая, что к тем же развалинам относится и газета, которую издавал Сытин до 1902 года[191].

Чехов, похоже, долгое время не знал о существовании договора между Дорошевичем и Сытиным, ибо через пять месяцев после его заключения он писал своему брату, что Дорошевич наверняка тяготится работой в «России» у «безодаренного» Сазонова и, скорее всего, уйдет от него, если подвернутся более выгодные условия[192]. Вскоре после октябрьского юбилея Сытина Чехов надолго приехал в Москву к своей новой жене, но, судя по всему, тогда до него не дошло известие о переходе Дорошевича в «Русское слово». В ту пору Чехов был еще здоров, и хотя он должен был уделять много внимания супруге, однако двое закадычных друзей и близких соратников по «Русскому слову», конечно, выкроили бы время, чтобы поговорить о своих давних видах на либеральную газету. И это еще один повод усомниться в достоверности сытинских воспоминаний, будто Чехов был его близким советчиком.

В воспоминаниях Сытин также неправильно указывает, когда и как он нанял Дорошевича; по его словам, он обратился к Дорошевичу только после кончины «России». Тогда якобы он дал Дорошевичу 10 тысяч, рублей за сахалинские очерки, настоятельно рекомендовал ему развеять тоску путешествием в Западную Европу, а по возвращении обещал работу[193]. Однако обсуждение и подписание контракта в июле 1901 года не вызывают сомнений, поскольку у дочери Дорошевича сохранился подлинник документа. А в неизданной истории «Русского слова» сказано, что впервые в этой газете Дорошевич опубликовался 15 сентября 1901 года[194].

Воодушевленный отчасти своей долей в прибыли, Дорошевич рьяно взялся за оживление и повышение профессионализма газеты. Он расширил сеть корреспондентов в России и за границей, потребовал круглосуточного использования телефонных линий, начал уделять больше внимания Петербургскому отделению и его правительственной хронике. Перенимая виденное в Европе, Дорошевич распределил редакционный персонал по отделам во главе с редакторами, которые назывались в соответствии со своей специализацией: «военный редактор», «московский редактор», «губернский редактор» и так далее[195]; в лице каждого корреспондента он хотел видеть «человека, чуткого к общественным вопросам, внимательного и осторожного к верности сообщаемых фактов, способного к журнальной работе, живого, отзывчивого, умеющего загораться, что необходимо при спешке «огневой» газетной работы…»[196]

Столь активная журналистская деятельность привлекла внимание как читателей, так и официальных лиц, и в августе 1902 года цензор В. Нажевский обнаружил в «Русском слове» «либеральное направление». Причиной тому, по его словам, были «несомненно… переход ряда авторов из петербургской газеты „Россия“ (закрытой) и редактирование „Русского слова“ Дорошевичем»[197].

Главной фигурой в «Русском слове» был, конечно, Сытин, который и нанял Дорошевича для того, чтобы тот держал либеральный курс и строго следил за дисциплиной на корабле. Сытин частенько заглядывал утром в газету, когда главный редактор собирал у себя заведующих отделами, и под большим портретом Чехова они составляли план очередного номера, выходившего из печати в четыре часа утра. К десяти вечера, когда начинался монтаж полос, большая часть материалов была уже набрана, однако наборщики из ночной смены до последней минуты вносили в номер последние новости, тем самым как бы сжимая время. Строго по графику первые экземпляры газеты были готовы к погрузке на самые ранние поезда, уходящие из Москвы.

Столь напряженный темп был служащим редакции в новинку. Ежедневный приезд Дорошевича, вспоминал В.А. Гиляровский, служил для всех сигналом к работе, продолжавшейся без лишних разговоров до тех пор, пока номер не отравляли в типографию[198]. А.Р. Кугель подтверждает, что комнаты редакции являли собою поразительное зрелище: «ни признака богемы, беспорядка, панибратства»[199]. Сам Дорошевич работал в отдельном кабинете и, чтобы ему не мешали, выставлял снаружи у дверей дежурную[200]. Лишь после работы газетчики предавались веселому застолью в одном из соседних ресторанов, причем Дорошевич нередко выступал заводилой (для начала он обычно съедал три тарелки борща). А на работе царила деловитость.

Неукоснительно поддерживать такую же деловитость требовал Дорошевич и во время своих довольно частых отлучек, для чего присылал письма с подробными указаниями. Одно такое послание, написанное в начале 1903 года на гостиничной почтовой бумаге в Италии и занявшее двадцать с лишним страниц, адресовано Н.В. Туркину, возглавлявшему тогда редакцию в Москве.

Главное, писал Дорошевич, Туркин не должен был позволять «ни Сытину, ни кому другому» вмешиваться в дела редакции. В случае нажима ему предписывалось «приподнять бархат» и «показать железо», давая понять, что приказывать может только Дорошевич[201]. Среди прочего Туркину надлежало очистить «Искры» от «глупости и пошлости», а еще, поскольку «благоглупости… о божественном происхождении кредита… компрометируют газету», – дать от ворот поворот протеже «нашего милого Ф. Петрова». Никакие контртребования, будь то со стороны владельца, его помощника, государственных чиновников или рекламодателей, не принимались[202]. «Независимость… моя сила. Единственная», – писал Дорошевич.

Там же Дорошевич изложил в общих чертах свои планы по расширению круга читателей. «1903 год есть под похода на провинцию», – писал он, ибо недалек был тот день, когда именно в провинции предстояло «делать половину, три четверти дела «Русского слова». Поэтому Туркину следовало выжимать все что можно из газетных «казаков, нашей легкой кавалерии», то есть из губернских корреспондентов, поскольку лишь они могли «захватить места», добившись того, чтобы жители провинции с увлечением читали про самих себя.

Как и Сытин, Дорошевич стремился превратить «Русское слово» в крупную газету, подстать крупнейшим ежедневным изданиям Запада. Под влиянием наступательного порыва и родилась военная метафора в письме к Туркину, однако позднее, когда «Русское слово» его усилиями уже раскупалось нарасхват и было самой широкочитаемой газетой в России, он описывал свою тактику ведения дела в более мирных выражениях. Вот что он говорил о созданной им газете: «Утром вы садитесь за чай. И к вам входит ваш добрый знакомый. Он занимательный, он интересный человек»[203]. То же относится – и к его фельетонам, где «о тебе идет дело. Твое дело»[204]. Именно этот стиль задушевной беседы с глазу на глаз снискал Дорошевичу любовь и преданность массовой аудитории, с лихвой окупавшие его высокие гонорары. Когда впоследствии он отошел от редактирования и только писал в «Русское слово», Сытин по-прежнему платил ему большие деньги.

Введенный в заблуждение его популярностью, Сытин допустит ошибку, проведя в 1906 году через фирму «Сытин и К°» собрание журналистских публикаций Дорошевича в девяти томах. Поскольку газетные материалы быстро устаревают и, переизданные отдельной книгой, теряют остроту, это собрание получило вялые отзывы в прессе и плохо раскупалось. Один литературный критик назвал книгу Дорошевича «милейшей, приятнейшей, удобнейшей» и посоветовал читать ее урывками «в трамвае, между обедом и кофе»[205].

Что касается других законодателей вкуса, то поэтесса Зинаида Гиппиус снисходительно признала успех Дорошевича у «обывателя», но считала, что смешно даже говорить о его литературных достоинствах[206]. Зато Д.П. Мирский в своей «Истории русской литературы» утверждает без ссылки на какие-либо источники, что Толстой ставил Дорошевича на второе место среди современных писателей после Чехова[207].

По московским гостиным ходил в свое время анекдот о Дорошевиче, как нельзя лучше отражающий его двойственное положение в литературе. Впервые приехав в Петербург для работы в газете «Россия», Дорошевич пришел на собрание философского кружка, созданного Н.А. Бердяевым и другими мыслителями. Там писатель Н.К. Михайловский заметил Дорошевичу, что у того хороший слог, но мало идей. По рассказам, Дорошевич ответил под общий смех: «У меня каждый день новая идея… этого, по-вашему, мало?»[208]

Как бы то ни было, Сытин понимал, что Дорошевич талантлив, и предоставил своему редактору полную творческую свободу. В течение пятнадцати лет они будут плодотворно работать вместе, хотя не обойдется и без размолвок.

Сразу после прихода Дорошевича в редакцию Сытин предпринял еще один шаг для развития газеты: построил «Русскому слову» на Страстной площади новое здание, выходящее фасадом на Тверскую. Открылось оно, когда набирала силу революционная волна, в мае 1905 года, и напоминало, по словам Гиляровского, «большую парижскую газету», нечто «неслыханное в Москве»[209]. Длинные коридоры с кабинетами для каждого из крупных сотрудников позволяли им работать без помех. По старому русскому обычаю, Сытин поселился в том же доме, в просторной квартире на третьем этаже, поближе к редакции и типографии.

В главном помещении редакции на втором этаже он распорядился в память о Чехове, скончавшемся 2 июля 1904 года в Берлине, повесить большой портрет писателя, который взирал сверху на редакторов «Русского слова»[210]. За полтора месяца перед тем, 19 мая, Сытин навещал возвратившегося в Москву Чехова[211]. В мае предыдущего года, когда Чехов также был в Москве и подумывал, не остаться ли на зиму, Сытин предлагал ему поселиться в его имении[212]. Однако в июле Чехов уехал обратно в Ялту, где жил до весны, если не считать поездки в Москву на репетиции и премьеру своей последней пьесы «Вишневый сад».

Теперь Сытину ничто не мешало открыто заявлять, что инициатором «Русского слова» был Чехов. Портрет как бы подкреплял его слова. Стоя под ним, Сытин тем более проникновенно призывал своих сотрудников быть достойными Чехова.

Нет сомнения, что в жизни Сытина на шестом десятке лет «Русское слово» занимало центральное место, а особенно по нраву ему были громадные возможности газеты. Ведь, как писал зять Сытина Благов, «ему нужны новые дела, новые муки организатора, новое кипение, новые бессонные ночи в думах о предстоящем деле, об его опасностях и сопряженном с этим риском именно для предприятий старых, налаженных»[213]. Поэтому он применил к «Русскому слову» свой «закон сохранения энергии и экономической силы»[214]. То есть во избежание малейшего риска для «Товарищества» Сытин вел газету как сугубо частное предприятие до тех пор, пока оно не стало безусловно преуспевающим.

По мере того как поднимался новый дом для редакции «Русского слова», Сытин подвигнул на расширение и свою фирму, в результате чего в Москве выросло четырехэтажное, на целый квартал, здание, построенное по проекту А.Е. Эриксона для издательского комбината на Пятницкой. При его открытии в 1904 году Сытин ввел в строй новые литографские машины и станки для высокой печати, а также подземную котельную во дворе нового корпуса, которая давала типографии пар. (Кроме того, в фирму влилось предприятие М.Т. Соловьева с тринадцатью печатными машинами; некогда Соловьев работал у Сытина, затем открыл собственное дело, а теперь был поставлен во главе литографско-художественного отдела и приобрел достаточно паев «Товарищества», чтобы войти в правление). Во время ночных смен это огромное сооружение напоминало большой океанский лайнер: во чреве его гудят машины, палубы светятся огнями, и он бороздит темные морские воды.

Сытин оснастил оба предприятия по последнему слову техники, и в конце революционного 1905 года его мастера обслуживали 40 процентов (или 9 из 23) новых сложных наборных машин, имевшихся тогда в Москве. Еще в те годы, когда Сытин только открыл свою первую литографскую мастерскую, он пристрастно относился к технической стороне печатного дела, ныне же он посещал ведущие европейские компании, и от него не ускользало ни одно новейшее достижение. К примеру, в одну из таких поездок по Германии, едва увидев новую ротационную машину для цветной печати, Сытин тотчас решил купить ее[215].

В год прихода Дорошевича в «Русское слово» Сытин столкнулся с первыми проявлениями надвигающейся волны забастовок, главным образом в типографии на Пятницкой. В то время вообще среди рабочих нарастало недовольство, а на таких крупных предприятиях, как книгоиздательский комбинат Сытина, оно словно бы сгущалось, хотя сам Сытин был великодушным хозяином. На рубеже веков в результате инфляции рост заработной платы отставал от роста цен. К тому же Сытин слыл «либералом», и тем смелее его рабочие требовали улучшения оплаты и условий труда и применяли тактику давления, перенятую у своих собратьев из Западной Европы.

С 90-х годов, несмотря на запреты, в России то здесь, то там вспыхивали стачки. Первая стачка на сытинском предприятии началась 12 февраля 1902 года, когда 124 переплетчика отказались приступить к работе, пока не получат 15-процентной прибавки к заработной плате[216]. Они были сдельщиками и, подобно многим другим в типографии, не имели твердого жалованья; однако никто не поддержал их, и, побежденные, они вернулись на свои рабочие места.

Тем временем, предоставив полиции усмирять непокорных в подобных заурядных случаях, охранное отделение выявляло радикалов, которые могли раздуть из недовольства рабочих пламя революции. В его архивах за 1902 год есть донесения о подозрительной деятельности в книжной типографии Сытина и в «Русском слове»[217]. В июне московской охранкой было вскрыто первое из серии неподписанных писем, присланных из Европы в редакцию «Русского слова» лицам, обозначенным лишь инициалами. Осенью того же года охранке удалось, наконец, установить личность отправителя – П.И. Нечаев, двадцати четырех лет, рисовальщик, уехавший из России после участия в студенческих демонстрациях. К тому времени были уже перехвачены и письма, посылавшиеся Нечаеву из «Русского слова».

В письме от 29 мая к Н. и В.И., то есть к старшим сыновьям Сытина Николаю и Василию, Нечаев обмолвился, что его адрес можно узнать «у кого-нибудь из [сытинских] рисовальщиков». И вдобавок к двум молодым Сытиным охранка занесла в свой реестр подозрительных лиц еще восемь человек из книжной типографии; там же Нечаев сообщал, что поехал в Европу для изучения демократии, конституций и прав человека[218].

В письме от 27 октября Василий («уже полгода занимался в редакции «Русского слова») извещает Нечаева: «Вы спрашиваете у Федора Ивановича (Благова] карточек сотрудника на ваше имя, этого, конечно, он не может сделать для вас, так как человек он слишком осторожный, вас же не знает. На корреспонденции же ваши он согласен». Таким образом, в деле замешан и Благов. «Инициалы мои ставьте, только покрупнее, – продолжает Василий, – иначе письма задерживаются, так как (сортировщики почты) не понимают сразу»[219].

Из другого письма, отправленного месяцем позже, ясно, что Василий подробно осведомлен о делах молодых радикалов. Он пишет, что двое из «сибиряков» бежали в Швейцарию. Осуждает власти за использование заведомо ложных показаний на недавнем процессе над участниками студенческой демонстрации в Саратове и замечает, что охранка внедрила тайных осведомителей в Московский университет. Поскольку казна местного отделения социал-демократической партии пуста, он не имеет сейчас возможности выслать денег, а не может ли Нечаев раздобыть для него номера нелегальных эмигрантских изданий «Ж», «О» и «И» («Жизнь» Поссе, «Освобождение» Струве и ленинская «Искра»)[220]. Судя по письмам, отправленным из России на исходе 1902 года, кончилось тем, что жена Сытина (в письмах – «мать» и «Авдотья») прознала о переписке и велела прекратить ее.

Когда в 1903 году Нечаев возвратился в Москву, полиция произвела у него обыск, не нашла ничего предосудительного и оставила в покое. В корреспонденции Нечаева упоминалась нелегальная социал-демократическая партия, возглавляемая Лениным и другими революционерами, но сами по себе письма не давали оснований для возбуждения уголовного дела. Полиция предпочла продолжать слежку. Пускать в ход недостаточные улики против сыновей издателя значило поставить себя под удар общественного мнения. К тому же «Авдотья» сама навела порядок.

Однако у полиции свои интересы, а нам эти письма предоставляют редкую возможность заглянуть внутрь сытинской семьи. В частности, из них явствует, что двое из сыновей водили дружбу с радикально настроенными рабочими и, примкнув к революционной партии, зашли в своих убеждениях гораздо дальше отцовского народолюбия. Роль Благова в этом деле свидетельствует не о его левых взглядах, а просто о мягком характере. Что до Евдокии Ивановны, она предстает женщиной, способной на решительный поступок, хотя, вероятно, и укрыла от мужа столь серьезное семейное дело. Поскольку в письмах речь идет только о ее вмешательстве и нет ни слова о Сытине, можно предположить, что он покуда ничего не знал о переписке и связанных с ней событиях. Позднее он будет жаловаться на недисциплинированность сыновей и, уж конечно, проведай он тогда об их связях с радикалами, наверняка испытал бы и гнев, и отчаяние. (Сытин, по словам одного из сотрудников, «мало верил в своих сыновей» и никогда не давал им полной свободы в делах.)[221]

Вскоре, однако, Сытину суждено было обнаружить, что на его издательском комбинате развелось много таких борцов за перемены. Как будет отмечено в отчетах полиции, рабочие Сытина из типографии на Пятницкой – в Москве их называли «сытинцами» – сыграют заметную роль в общегородской стачке печатников 1903, а также в революции 1905 года.

Согласно переписи населения империи, проводившейся в 1897 году, 4 процента промышленных рабочих Москвы, или 11 тысяч человек, были заняты в «печатной» отрасли, которая охватывала все производство печатной продукции – от брошюр до обоев. Более половины из них работали в газетных и книжных типографиях. По переписи 1902 года, об шее число печатников достигло 12 тысяч человек, а у Сытина тогда было свыше тысячи рабочих[222]. Многие, подобно Сытину, были из крестьян, но тем не менее среди промышленных рабочих печатники считались наиболее грамотной и образованной группой, они легче других воспринимали новые идеи и были сплоченнее.

Не позднее, чем в начале 1903 года, активисты издательской фирмы «Товарищество И.Д. Сытина» и других московских типографий организовали, вопреки законам Российской империи, Союз московских типографских рабочих. Печатники каждой из вошедших в союз типографий выдвигали своих представителей в совет депутатов, из числа которых, в свою очередь, создавался небольшой исполнительный комитет. Впоследствии эта трехступенчатая структура легла в основу не только открыто учрежденных Совета печатников и других промышленных союзов, но и городских рабочих советов Москвы и Петербурга во время революции 1905 года. Весной 1903 года, дабы избежать преследований полиции, едва оперившийся совет собирался редко, но через депутатов доводил все свои постановления до сведения рядовых членов. Тем летом совет известил рабочих о намерении провести забастовку в октябре или ноябре, то есть в самую горячую пору года, когда простои обернутся для Сытина и других издателей наибольшими убытками и заставят их быть сговорчивей[223].

В июле полиция провела аресты некоторых членов исполкома, и тогда вожаки, оставшиеся на свободе, решили ускорить забастовку и перенесли ее на 9 сентября[224]. Решение нашло поддержку. К полудню назначенного дня большинство сытинцев оказались среди примерно трех тысяч бастующих типографских рабочих. Они требовали повышения заработной платы и сокращения рабочего дня с одиннадцати до девяти часов. По указанию своих руководителей сытинцы – члены союза пришли на работу, как обычно, объявили забастовку, затем призвали своих товарищей присоединиться к ним. Агитаторы забастовщиков разошлись по разным корпусам. Убыточная забастовка закончилась на четвертый день, когда Сытин и другие члены Общества деятелей печатного дела согласились повысить зарплату и сократить продолжительность дневной смены до десяти, а ночной – до девяти часов. Сытин выполнил обещание, а некоторые издатели не сдержали слова, ибо, заявили они, забастовка была незаконной.

После прекращения стачки полиция арестовала не менее 446 вероятных зачинщиков. В результате 286 человек из них были высланы в свои родные деревни, остальные попали под надзор. Немногие оставшиеся после разгрома приверженцы нелегального союза, среди которых были и сытинцы, тайно объявили себя «Союзом московских типографских рабочих для борьбы за улучшение условий труда», примкнули к меньшевикам и стали ждать своего часа. Между тем печатники могли вступать и вступали в легальное «Собрание русских рабочих», однако сытинская типография на протяжении еще нескольких лет оставалась одним из очагов подпольной деятельности.

Что касается масштабов сентябрьской стачки, то, по данным шефа московской полиции, в ней приняли участие 76 процентов типографских и литографских рабочих (6599 из 8233), закрылось 60 процентов всех печатных предприятий (89 из 49). Охранное отделение, которое прилежно вело собственный учет, насчитало среди активных участников стачки 703 сытинца[225]. В отличие от последних никто из типографии «Русского слова» не присоединился к бастующим.

Спустя пять месяцев после сентябрьской забастовки, 27 января 1904 года, внезапным нападением на русскую военно-морскую базу Порт-Артур началась война с Японией. К исходу двадцатимесячного вооруженного конфликта Сытин станет владельцем крупнейшей газеты империи, и ни одна из дореволюционных газет России не сможет сравниться с ней в популярности. Самый большой тираж в 1903 году составил 43 тысячи экземпляров; к декабрю 1904 года ежедневно печаталось 117 тысяч экземпляров «Русского слова». Поскольку в первые месяцы войны резко подскочили цены (за телефонные и телеграфные услуги – на 353 процента, редакционные расходы – на 133 процента), Сытин увеличил в 1904 году плату за рекламу и стоимость подписки (последнюю – до 7 рублей). В итоге он впервые получил от издания газеты существенную прибыль[226].

Одним из двадцати военных корреспондентов «Русского слова» был Вас. И. Немирович-Данченко, и только в первый год войны он дал в газету 350 сообщений. В «Русском слове» с восторгом писали, что он всегда впереди, всегда под огнем, всегда на позициях[227]. Репортажи поступали также от корреспондентов из таких дальних мест, как Шанхай, Владивосток, Чифу, Сингапур, Коломбо и Сан-Франциско.

В лице своего отважного автора В.Е. Краевского «Русское слово» совершило блестящий рейд по тылам противника; в последние месяцы 1904 года с подложным британским паспортом на имя Перси Палмера он проехал по Японии, беря интервью на английском языке. 3 января 1905 года в «Русском слове» появился следующий удивительный, хотя и чересчур скромный анонс: «Вчера В.Е. Краевский возвратился в Москву. Материала в Японии собрано масса. После беспрерывного путешествия от Иокогамы до Москвы – один день роздыха, и послезавтра появится первый фельетон о Японии в настоящую минуту». Редакторы приурочили эту серию репортажей к ежегодной подписной кампании, пообещав рассказать много интересного о том, что представляет собой «Вражеская страна в военное время», – под такой рубрикой публиковалась серия.

С января по май включительно было напечатано тринадцать статей Краевского. Они замечательны тем, что полностью разрушают тот образ Японии, который создавали в России официальные и добровольные пропагандисты[228], ибо у Краевского японцы предстают умной, процветающей и, если не считать жестокого обращения с пленными, цивилизованной нацией. В частности, они имели в избытке продовольствия. Краевский пишет: «Мне хорошо известно, как выглядят в массе китайцы, но в Японии все совсем иначе: никаких истощенных лиц, похожих на выжатый лимон». Далее, в доказательство устойчивого в целом положения в стране, Краевский на основании продолжительных бесед с японскими банкирами делает вывод о том, что торговля и промышленность в Японии развиваются «полным ходом»[229].

Краевский описал также встречу с получившим награду молодым японским майором за бутылкой бордо на веранде токийского «Грандотеля». Свободно изъясняясь по-английски, майор точно предсказал поражение русских при Мукдене на юге Манчжурии. Превосходство японцев он объяснил, среди прочего, их чистоплотностью и возможностью откровенно говорить на политические темы. «Разве такие разговоры не опасны?» – искренне удивился Краевский. «Вовсе нет», – ответил майор, пояснив, что в споре закаляется воля к борьбе[230].

Между тем как репортажи Перси Палмера выставляли в невыгодном свете антияпонскую пропаганду правительства, колонки новостей в сытинской газете сеяли сомнения в правдивости официальных военных сводок. Совсем рядом, порой бок о бок печатались правительственные версии событий и тревожные сообщения корреспондентов «Русского слова» и иностранных газет. В 1905 году репортеры «Русского слова» начали публиковать данные о количестве раненых, прибывающих ежедневно в московские госпитали, газета давала длинные столбцы их имен и фамилий. Кроме того, репортеры ходили по палатам, разговаривали с выздоравливающими, а затем писали о солдатской доблести и унизительных потерях армии.

Определяющей чертой «Русского слова» была безусловная честность, и Сытин одобрял такое откровенное освещение событий в массовой газете, поскольку это ставило правительственных сановников в безвыходное положение. Ведь его газета не подлежала правительственной цензуре, и, значит, члены Московского комитета по делам печати получали ее не раньше, чем тысячи читателей. А если бы Комитет задним числом привлек «Русское слово» к суду за распространение вредных сведений, то это выглядело бы так, будто правительство боится правды. Да и прокурор, подумывавший о возбуждении против газеты уголовного дела, всякий раз вынужден был класть на одну чашу весов пользу от обвинительного приговора, которого еще добьешься ли, а на другую – ущерб, который мог нанести авторитету правительства открытый судебный процесс.

Правда, как ни затруднительно было решить, чего больше в карательных мерах против «Русского слова» – пользы или вреда, но в октябре 1904 года министр внутренних дел жестоко наказал Сытина. За агитацию в пользу расширения полномочий местных органов власти и выпады против официальных лиц Плеве запретил с 14 октября по 13 декабря розничную продажу сытинской газеты[231]. Однако «Русское слово» продолжало поступать к подписчикам, а они по-прежнему составляли основную часть его читателей.

В январе, когда началась публикация статей Краевского, контроль над печатью был еще более ужесточен из-за неустойчивости настроений в обществе, потрясенном новой трагедией – «Кровавым воскресеньем». В тот день, 9 января 1905 года, солдаты убили в Петербурге свыше ста безоружных участников демонстрации, которую священник Георгий Гапон привел к Зимнему дворцу, дабы передать царю экономические и политические требования народа.

Опередив «Русское слово» и все прочие газеты, правительство запретило публиковать какие-либо сообщения о трагических событиях, кроме официальных. Дорошевичу пришлось подчиниться. В номере за 9 января, отпечатанном еще до расстрела в Петербурге, сообщалось о нарастающих волнениях среди столичных рабочих и о необычном скоплении людей на улицах города. На следующий день Дорошевич опубликовал материал, посвященный Талону, без упоминания воскресной демонстрации. Днем позже, 11 января, в газете было напечатано официальное, сообщение о том, как революционеры из Петербургского Общества фабричных рабочих вынудили войска, в целях самозащиты, убить 76 и ранить 203 человека. 12 января Дорошевич перепечатал из официальной газеты «Правительственный вестник» другое сообщение, в котором говорилось, что жизнь в столице возвращается в обычную колею.

Тем не менее уже 10 января известие о расстреле в Петербурге распространилось по всей Москве, и тотчас сытинцы и другие рабочие начали в знак протеста прекращать работу. По данным полиции, в стихийной забастовке приняли участие четыре тысячи человек, включая две с половиной тысячи печатников[232]. В полицейских архивах отмечено также, что тысяча двести рабочих книжной типографии Сытина «прекратили работу в 5 часов пополудни – на два часа раньше обычного – и пошли по Малой и Большой Серпуховским улицам и вокруг Серпуховской площади»[233]. Из всех крупных издателей только у Сытина полностью остановилась типография.

11 января на работу не вышли ни дневная, ни ночная смены сытинцев, а на следующий день забастовку продолжали только наборщики и переплетчики. К 13 января забастовки прекратились по всему городу (а печатники «Русского слова» ни на минуту не оставляли своих рабочих мест). 22 января полиция донесла о возможности новых волнений среди сытинцев: «Рабочие Сытина, как более предприимчивые и легко поддающиеся вредному влиянию, а равно сами неоднократно волнующиеся по собственной инициативе, не дают оснований ручаться за будущее спокойствие»[234].

В один из дней забастовки, вызванной кровавыми событиями 9 января, эти самые предприимчивые сытинцы воспользовались случаем и предъявили «Товариществу И.Д. Сытина» экономические требования. Уцелевшие после забастовки 1903 года члены Союза московских типографских рабочих представили хозяевам тот же перечень: восьмичасовой рабочий день, повышение заработной платы, отмена сверхурочной работы и учреждение арбитража (с равным представительством рабочих и администрации), который разбирал бы жалобы и утверждал решения по найму и увольнению рабочих. К этим пунктам прибавилось еще шесть: выплата жалованья два раза в месяц, отмена обысков и штрафов за опоздания, создание фонда помощи больным и нетрудоспособным рабочим, выборы старшин, которые представляли бы интересы рабочих, и установка котла – кипятить воду для чая[235].