Глава вторая БОЛЬШЕ ИЗДАНИЙ ДЛЯ НАРОДА

Глава вторая БОЛЬШЕ ИЗДАНИЙ ДЛЯ НАРОДА

Иван Дмитриевич Сытин пустился в плавание по зыбким водам независимого книгоиздания с далеко идущими намерениями. Дух предприимчивости и ветры перемен сопутствовали ему, и свое пятидесятилетие на рубеже веков он встретит богатым и влиятельным хозяином целой флотилии издательских предприятий.

Успех пришел к Сытину благодаря мудрому сочетанию идеализма и предприимчивости. Старик Шарапов довольствовался изданием того, что потакало вкусам крестьян; Сытин же взялся доказать свою верность общественному долгу и сделать себе имя и состояние, издавая то, что было им на пользу. Вот как он сумел извлечь выгоду из народнических идеалов, распространенных в среде интеллигенции; вот почему в 1877 году ему удалось убедить признанного художника-графика принять участие в совместном издательском начинании и тем самым помочь просвещению темных крестьян.

I

Единственное сохранившееся письмо к Сытину упомянутого петербургского художника М.О. Микешина, посланное в 1878 году, является свидетельством и отражением той изменчивой смеси корысти и альтруизма, которая окрашивает всю долгую деятельность Сытина. Подобно тем, кто позднее назовет Сытина расчетливым лицемером, Микешин ставит под сомнение искренность и надежность молодого издателя в самом начале его карьеры.

В своем письме раздосадованный Микешин напоминает Сытину: «Я обещал Вам участие всеми силами своих художественных способностей – не для денег, конечно, а для проведения через Ваши издания в народ лучших образцов народной же поэзии и искусства. Если себе и ждал я какой выгоды, то впоследствии, когда наши с Вами общие старания принесли бы плоды»[29].

Они договорились о совместной работе над изданием иллюстрированной лубочной книжки «О цыгане, мужике и его кобыле», и Микешину причиталось сто рублей за рисунки, требовавшие «недель упорного труда». Такая низкая плата, продолжал он, заставит его пойти по миру. Микешин вновь подтвердил, что ставит лишь одно условие – качественное воспроизведение своей работы. Гак, с согласия Сытина, он нанял в Петербурге литографа Рудометова, дабы тот изготовил и переслал в московскую типографию Сытина оттиски с иллюстрацией для фотолитографического воспроизведения в цвете. Однако еще до выполнения этого заказа Сытин велел Рудометону выгравировать картины на камне – материале, которого требовала его литографская машина. Затем он отказался от уже готовых камней.

Микешин выразил сильное неудовольствие этим отказом, а также «временной отсрочкой ваших выплат мне]», о чем он узнал из «неожиданного письма» Сытина. Но с еще большей горячностью он сам отказался доверить свои работы «опытным, но не вполне художественным» сытинским рисовальщикам. А потому решил лично присматривать за печатанием иллюстраций в Петербурге. К тому же перед запуском в печать Сытин должен был заранее выслать Микешину корректуру текста для прочтения. При несоблюдении этих условий Микешин грозил прервать свои отношения с Сытиным.

Сытин нарушил уговор по двум пунктам: отсрочил выплату гонорара художнику и отказался от услуг Рудометова, – а Микешина уведомил только о первом нарушении. Его жалобы на финансовые затруднения могли объяснить оба недоразумения, однако, возможно, причина была куда проще – извечная привычка Сытина урезать расходы. Ведь Сытин не только назначил Микешину невысокое вознаграждение, но, имея в виду слова Микешина о «выгоде впоследствии», он, должно быть, присвоил себе права на доходы от их совместной работы.

Микешинское письмо ставит также под сомнение сытинские заявления о высоком мастерстве нанятых им художников-графиков. Микешин, скорее всего, видел работы сытинских рисовальщиков и ни в коем случае не согласился доверить им свои иллюстрации. Ведь в конечном счете, качество репродукции зависело от линий и штриховки, нанесенных на литографские камни художником-графиком. Чем он был искуснее, тем лучше получался отпечаток; а для цветных отпечатков, где на каждый цвет требовался отдельный камень, искусство перерисовки имело особенно большое значение.

Лубок «О цыгане, мужике и его кобыле» поступил в продажу в 1878 году, и позднее Сытин утверждал, что он имел успех[30]. Успехом этим лубок, несомненно, обязан высокому качеству, на котором настоял Микешин вопреки уловкам Сытина. Правда, еще до совместной работы с Микешиным Сытин, по его словам, уже сделал первый шаг к коммерческому успеху, догадавшись с самого начала русско-турецкой войны выпускать весьма доходные карты военных действий и батальные картины.

Сообщения о том, что славяне изнывают под турецким гнетом, дошли до России в 1876 году, когда Сытин занялся самостоятельной издательской деятельностью. Националистическая русская пресса подхватила эту тему, и вскоре последовал взрыв общественного возмущения. Некоторые даже отправились добровольцами воевать на стороне сербов. Столь широкий и горячий отклик вынудил медлившее царское правительство в 1877 году объявить Турции войну.

Газеты, особенно «Московские ведомости» Михаила Каткова, подогревали националистические настроения. Никогда прежде репортеры не имели возможности столь полно освещать русскую военную кампанию, ибо это был первый вооруженный конфликт со времени реформы цензуры в 1865 году. На сей раз корреспонденты давали сообщения непосредственно с театра военных действий, и по крайней мере двое – Г.Д. Градовский и Вас. И. Немирович-Данченко – завоевали громкую известность.

Для множества русских, не умевших читать или не имевших денег на газету, Сытин начал издавать дешевые военные картины. Он считал эту затею рискованной: «…Приглашал лучших рисовальщиков и первоклассных мастеров, никогда не торговался с ними в цене, но требовал высокого качества работы. Я, наконец, следил за рынком и с величайшим старанием изучал вкусы народа.»[31]. Если быть точнее, Сытин велел своим работникам копировать географические карты из атласов и военные рисунки из еженедельника «Всемирная иллюстрация», и поражавшие поля сражений и солдат, которые храбро идут в бой за веру, царя и отечество. Картины эти хорошо распродавались через офеней и не вызывали никаких придирок со стороны цензуры.

С Микешиным Сытин сотрудничал на второй год войны, как раз перед тем, как стать полностью самостоятельным издателем. В следующем, 1879 году у него родился первый сын – Николай; выкупив долю Шарапова, он стал полноправным владельцем своей литографии и к тому же приобрел вторую литографскую машину[32] и переехал в другое помещение, поближе к центру города. Новая мастерская находилась на противоположном от Кремля берегу Москвы-реки, в самом конце протянувшейся километра на два Пятницкой улицы, соединяющей старую купеческую слободу с фабричным районом. Вот здесь-то, где сходились пути купца и промышленника, и обосновался со своим печатным делом Сытин; и здесь на протяжении сорока лет он будет управлять им, пока в мае 1919 года новая Советская власть не экспроприирует его предприятие.

Рост торговли и промышленности вызывал оживление в разных частях старой Москвы. Город превращался к важнейший железнодорожный узел и в центр хлопчатобумажного производства империи. Желая ускорить темпы развития, отцы города добились того, что в 1882 поду Москва стала местом проведения всероссийской выставки. Сытин, уже убедившийся в коммерческой пользе ярмарок, решил принять в ней участие.

Правда, убийство Александра II в 1881 году набросило тень на русскую жизнь, однако следующей весной Всероссийская промышленно-художественная выставка 1882 года открылась в назначенный срок. С 20 мая по 30 сентября на ее чудеса пришли посмотреть более миллиона шестисот тысяч посетителей. Сытину удалось выставить два экспоната и завоевать бронзовую медаль. Он считал, что заслуживает большего, но «крестьяне, – рассказывал он впоследствии, – не могли получать золотых медалей»[33].

Приготовления к открытию были поставлены на широкую ногу как в стенах громадного помещения выставки на Ходынском поле под Москвой, так и вне его. Чтобы подчеркнуть важную роль Москвы в железнодорожном строительстве, городские власти проложили специальную ветку из центра к территории выставки. Кроме того, организаторы снабдили выставку еще одной приметой технического прогресса, которая быстро входила в жизнь крупных российских городов, – ежедневной газетой. Для нее, а также для увесистого каталога, в котором были перечислены все участники выставки, приобрели за три тысячи рублей особый шрифт. Затем, чтобы покрыть расходы, учредители в обоих изданиях продавали место под рекламу, но все же отводили ей меньше места, чем «наши американские коллеги» на Филадельфийской выставке 1876 года, где они, по мнению москвичей, чересчур увлеклись коммерцией.

Церемония открытия началась 20 мая ровно в час дня с приезда Александра III. Царь выслушал приветствие генерал-губернатора Долгорукова и молебен в честь техники, который отслужил глава столичного духовенства митрополит Макарий. Затем был дан обед с приличествующими случаю тостами, криками «ура» и пением «Боже, царя храни»; после этого император в сопровождении свиты добрый час осматривал выставку.

Половину зала занимали экспонаты художественного отдела. Сытин приглянулся заведовавшему этим отделом академику исторической живописи М.П. Боткину, и тот подвел Александра к молодому издателю и его печатной продукции для крестьян, столь милых сердцу императора. Перейдя к осмотру промышленной части выставки, августейший посетитель вновь встретился с Сытиным. На сей раз Сытин демонстрировал «первую печатную машину, изготовленную в России», и так совпало, что он как раз печатал портреты членов царской фамилии. В интересах дела никогда не мешает произвести хорошее впечатление.

II

Однако ускоренный рост сытинского предприятия был обусловлен не только внедрением новой техники, но и бурным всплеском издательской деятельности в России последней четверти XIX века. По мере развития промышленности, разветвления сети железных дорог росла и потребность в различного рода бланках, каталогах, отчетах и прочей деловой документации; а еще больше увеличился спрос на учебные и педагогические пособия. Реформы 60-х годов в области образования дали новые школы крестьянам, а во второй половине 70-х и в армии начали обучать неграмотных новобранцев. Комитеты грамотности, следуя идеям народничества, составляли книги для народного чтения, включая специальные учебники для взрослых, не умеющих читать. Здесь открывались необыкновенные возможности для толкового издателя.

Поскольку основу его торговли составляли картины, в начале 80-х годов Сытин начал продавать в школы яркие, доходчивые репродукции. Он советовался с такими педагогами, как активная деятельница воскресных школ А.В. Погожева, выяснял, что требуется школе, и в результате из печати выходили «наглядные пособия по географии, этнографии, биологии, истории… портреты исторических лиц… реки, озера, Кавказские горы, опасные переправы, а также губернские города, Петербург, Москва, знаменитейшие здания России – все это изображалось на картинках», вспоминал Сытин. Благодаря учительскому спросу, писал он, в то десятилетие удалось довести сбыт картин до пятидесяти миллионов оттисков в год. В начале 90-х годов сотрудники Сытина приступят к изданию новой серии пособий, отвечающих потребностям программы начальной школы, утвержденной министром просвещения. Первый альбом этой недорогой серии иллюстрировал «Двенадцать главных церковных праздников и воскресение Христа», а в течение следующих двадцати лет появится еще сорок девять таких альбомов, посвященных самым разным предметам – от искусства до зоологии[34].

Служа у Шарапова, Сытин научился издавать книжки для крестьян в размер брошюры, обычно по шестнадцати страниц каждая[35]. Теперь же, обзаведясь переплетной мастерской, Сытин смело (и бессистемно) занялся еще и выпуском более объемистых книг для грамотных крестьян, сельских священнослужителей и лавочников. Эти небольшие книжки шли по цене от двух до пяти копеек и подразделялись на три категории: сказки, нещадно сокращенные произведения классиков и сочинения рыночных писак. По совету все той же Погожевой Сытин стал издавать и детские книги, причем многие из них были без должного разрешения заимствованы у таких западных писателей, как Вальтер Скотт, Марк Твен и Жюль Верн.

За рассказ в шестнадцать страниц, принятый к изданию, рыночный сочинитель получал от Сытина жалкий гонорар: от двух до пяти рублей, – правда, такие «знаменитости», как Миша Евстигнеев и Коля Миленький, могли вытребовать вдвое больше. В оправдание столь низкой оплаты их труда Сытин ловко повесил на своих авторов общий ярлык: «Недоучившиеся семинаристы, убоявшиеся бездны книжной премудрости, и всякого рода изгнанники учебных заведений, запьянцовские чиновники, нетрезвые иереи и вообще неудачники всех видов…» – давая понять, что если бы не он, то они остались бы вовсе без работы. Так, вывернув наизнанку логику христианского мышления, Сытин предстал благодетелем.

Сытин настаивал, чтобы в каждом сочинении торжествовала добродетель, но при этом не удосуживался нанять редактора для выправления косноязычной прозы своих авторов. Он признает, что с содержанием рукописи знакомился мельком,«на ощупь и на глаз», а листал ее только затем, чтобы определить, каков будет объем книги. Купленная рукопись тотчас поступала прямо к наборщикам, и вскоре готовая книга доходила до офеней. Так, небрежно и впопыхах, работал Сытин-делец – не тот Сытин, что клялся, будто главной его заботой является выпуск полезных народу изданий. И его книги, как и его картины, расходились миллионными тиражами.

Среди сытинских авторов был А.С. Пругавин, и вот он приводит характерный случай из издательской практики той поры, рассказанный якобы самим Сытиным.

«Посмотрел я рукопись, вижу: написано складно, а главное, очень уж страшно. Такие страсти – просто волос дыбом становится. Ну, думаю, эта книга беспременно пойдет. Купил рукопись, заплатил сочинителю пять рублей, отдал в печать. Отпечатали 30000. И что бы Вы думали? Нарасхват! Так понравилась, так понравилась! Приказал еще 60000 печатать. Начали набирать. Вдруг подходит ко мне метранпаж и говорит:

– Что мы наделали-то, Иван Дмитриевич?

– Что такое?

– Да ведь мы Гоголя издали, не спросившись.

И показывает мне… «Страшный колдун» [в действительности «Страшная месть»]… Гоголя»[36].

Сытин читал очень мало и вполне мог не обратить внимания даже на столь вопиющий плагиат, но за ним водились также случаи, когда он утаивал авторское вознаграждение. Вероятно, и сытинскому цензору было не до указаний на авторство Гоголя, ведь он искал в рукописях только вольнодумство да ересь.

В 1882 году, то есть на пятом году издательской самостоятельности, Сытин взял у Шарапова в долг 5 тысяч рублей на открытие своей первой торговой точки – книжной лавки у Ильинских ворот, неподалеку от которых он жил и учениках. Сытин по-прежнему каждый день засучивал рукава, но по мере превращения литографской мастерской на Пятницкой в типографию он все чаще лишь руководил производством, не марая рук типографской краской.

К тому времени обе сестры Сытина обосновались в Москве, и приданое за ними наверняка дал молодой преуспевающий издатель. Одна из сестер вышла замуж за купца И.И. Соколова; в феврале 1883 года он, а также Д.А. Варапаев и В.Л. Нечаев учредили вместе с Сытимым товарищество на вере под фирмой «И.Д. Сытин и К°» с основным капиталом в 75 тысяч рублей[37].

За это подкрепление со стороны Сытин на первых порах принимал некоторые советы по финансовой части, но оставался полновластным хозяином части издательской. Продав фирме свою книжную лавку и типографию за 36 тысяч рублей, он приобрел 48 процентов акций и стал именоваться председателем Правления. В декабре того же года он купил у Чехова права на прекрасную книгу «Повести и рассказы», которую издаст в конце 1884 года[38]. Не пройдет и еще двух лет, как ему удастся получить для своей фирмы «высочайшее утверждение», что, помимо других привилегий, обеспечит ей предпочтительное положение в конкуренции за правительственные заказы. Возможно, причиной такой милости была теплая встреча с царем на выставке, однако злые языки впоследствии станут утверждать, и весьма убедительно, что Сытин дал большую взятку[39].

Сытин был не из тех, у кого капитал лежал мертвым грузом, поэтому он открыл вторую книжную лавку и перекупил издательское дело некоего Орлова, получив в результате пять его печатных машин, шрифт и весь наличный товар. Но самым выгодным для фирмы предприятием Сытина в 1884 году стал выпуск новой ходкой продукции – календаря, мысль о котором занимала его уже пять лет.

Календари были обязательной принадлежностью обихода для всех, кто имел хоть маломальский достаток, а печатать их в России начали не позднее XVI века[40]. В начале XVIII века, дабы искоренить астрологические календари, заклейменные церковью как языческие, а также календари с опасной политической окраской, Петр Великий передал исключительное право на их издание Академии Наук. В начале XIX столетия эта монополия была подтверждена, и Академия продолжала оставаться единственным учреждением с правом на издание календарей в России вплоть до 1865 года, когда реформа цензуры открыла поле деятельности для частных фирм. Тогда первенство по этому виду продукции захватил московский издатель А. Гатцук, а для таких книгоиздателей, как А.С. Суворин, издание календарей служило как бы побочным промыслом.

Впервые Сытин пустил свой календарь в продажу на семнадцатой для себя Нижегородской ярмарке летом 1884 года. Гатцук и его конкуренты торговали в основном с горожанами, а Сытин предназначал свою новинку – «Всеобщий русский календарь на 1885 год» – крестьянам, то есть покупателям, которых он знал лучше всего. Обложка и вкладыш представляли собой красочные репродукции, которыми можно было украсить избу. На страницах календаря, рядом с числами и днями недели, были помещены цветные картинки с изображением полевых работ и с деревенскими видами.

Как и вся предыдущая продукция Сытина, календарь легко прошел цензуру. Но вот очередное его предприятие обратило к Сытину строгое внимание правительства по требованию русской православной церкви и могущественного обер-прокурора Святейшего синода К.П. Победоносцева. Ревнитель веры, Победоносцев питал глубокую неприязнь ко Льву Толстому (тогда уже открыто выступавшему против церкви и проповедовавшему идеи, которые в полицейских отчетах именуются «социалистическими») и его последователям. Обер-прокурора и церковных сановников встревожило, что Сытин, имевший через офеней широкий доступ к простому читателю, начал в 1885 году издавать и пускать в продажу толстовские книги для крестьян.

Всякий, кто всерьез намерен был распространять печатную продукцию в сельской местности, нуждался в услугах множества офеней, а Сытин располагал самой многочисленной армией оборотистых бродячих торговцев, которые ходили от избы к избе и добирались до самых глухих деревень[41]. Они не стучали в дверь, а кричали прямо в окна: «Книги, иконы, нитки, пуговицы!» Обычно им бывали рады – ведь от них к тому же можно было узнать кое-какие новости и слухи. К пасхе эти бродяги разбредались по родным местам, ибо наступала пора пахать и сеять, да и покупатели их проводили все светлые часы в поле и уже не имели лишнего гроша.

Сытин знал, какой товар нужен этому вольному торговому люду. В частности, они требовали историй с яркими и живыми картинками, поскольку многие их покупатели, как и добрая часть самих книгонош, не умели читать. Хорошо шли также календари и духовные книги, только не слишком увесистые. И обязательно недорогие. Ведь за печатный товар крестьянин платил по 1-3 копейки, а офеня рассчитывал на доход от 100 до 300 процентов, поэтому Сытин мог брать с офеней не более, чем по 95 копеек за сотню экземпляров книжки в шестнадцать страниц. Причем, чтобы иметь возможность торговаться, сообщает Сытин, офени просили не печатать цену на книгах и календарях.

В соответствии с этими требованиями Сытин и издавал свои лубочные картины и книги. С самого начала он отдавал предпочтение выразительности, живости, и эти черты стали характерными в художественном оформлении его календарей и лубков. Особое внимание его художники уделяли книжным обложкам, на которых обычно помещалась завлекательная, порой жуткая картинка, а над ней – броский заголовок в одно слово. Зачастую стоило офене только махнуть перед окном такой книжкой, как он тотчас сбывал ее с рук, подтверждая тем самым любимое изречение Сытина: картина тянет за собой книгу.

Не счесть, сколько людей, от мала до велика, пристрастились к чтению благодаря этим маленьким книжкам. Гравер И.Н. Павлов, работавший у Сытина, вспоминал свою детскую зачарованность сытинскими лубками «с пестрыми цветными обложками», и на каждой – «фамилия их фантастического издателя, так будоражившего мое пылкое воображение». Восьмилетним мальчиком он любил ходить в книжную лавку Сытина и покупать «за пятнадцать копеек целый десяток книг независимо от их содержания»[42].

Однако с точки зрения литературы и искусства книги для народа, вроде сытинских, были большей частью неряшливы, как выразился один критик[43]. Иногда заглавие не имело ничего общего с содержанием, то же случалось с иллюстрациями. Часто встречались неграмотно составленные фразы. Бывало, в тексте попадались огромные «дыры» между словами – значит, наборщик старался растащить текст до конца страницы. Тонкая, мягкая бумага впитывала краску, поэтому печать получалась нечеткая, смазанная.

Но самое сильное неприятие у интеллигенции вызывали «кровожадные сюжеты» лубочной литературы, будившие низменные страсти и укреплявшие предрассудки[44]. К примеру, Толстой, внушая образованным классам, что они в долгу перед трудовой беднотой, призывал помочь ему дать крестьянам простую, нравственную книгу высокого качества. И вот в 1884 году Владимир Чертков, молодой и страстный последователь Толстого, притом довольно состоятельный, решил сам предпринять издание таких произведений и обратился за содействием к искушенному торговцу лубком – Сытину.

III

Для Сытина сойтись с людьми, близкими к Толстому, означало счастливую возможность приобщиться к миру уважаемых книгоиздателей, которую он недооценивает в своих воспоминаниях. Сетуя на свою сомнительную репутацию в пору образования фирмы «Сытин и К°», издатель вспоминал, что ему не давала покоя мысль, как бы «завязать связи с недосягаемым для нас миром настоящих писателей и настоящей литературы». И вот подвернулся «случай… и все вышло как в волшебной сказке. Прямо от Миши Евстигнеева и Коли Миленького я шагнул к Льву Толстому и Короленко»[45]. Сытин был единственным русским издателем народной печатной продукции – а их только из крестьян вышло около ста, – который поднялся до высокого литературного уровня[46].

Сытин начал это восхождение в ноябре 1884 года, когда к нему в книжную лавку зашел Чертков и предложил давать лубочные картины и тексты, оплачивать их издание и затем распространять, не рассчитывая на доход, через сытинских офеней. С особым вниманием Сытин отнесся к упоминанию Толстого, которого Чертков назвал среди участников начинания[47].

Рассказывая в письме к Толстому об этой встрече, Чертков писал, что «Сытин просит не только содержания для картинок… а также и для книжек»[48]; как раз книги и составят основу всех чертковских изданий. Ни теперь, ни позднее Сытин и Чертков не скрепляли своих деловых отношений контрактом. По устной договоренности Чертков обязался отвечать за художественное оформление, редактирование и чтение корректуры (три процесса, которыми Сытин пренебрегал при издании своих лубков) и назначать цены не выше тех, что были у сытинских книг.

К февралю 1885 года Сытин передал своему цензору рукописи первых четырех книг и наверняка улыбнулся при виде ужаса, отразившегося на его лице. Три книги принадлежали Толстому («Чем люди живы», «Кавказский пленник» и «Бог правду видит»), а одна – Н.С. Лескову («Христос в гостях у мужика»). Когда все четыре рукописи возвратились с разрешением, Сытин приступил к изданию замечательной серии «Посредника», в названии которого, придуманном, как он уверяет, им самим, выразилась его скромная роль посредника между интеллигенцией и массовым потребителем.

Сытин невзначай оказался вовлеченным в благое л ело. И хотя другие его предприятия носили коммерческий характер, он напоминал недоброжелателям, что «Посредник» – как бы молитва, это для души»[49]. Для мерного последователя толстовского учения Павла Бирюкова Сытин стал «божией искрой» в «добром, просветительном деле»[50].

Между тем доброе дело требовало также физического и механического труда людей и машин, а сытинские станки и так работали с полной нагрузкой, едва успевая выполнять растущие заказы на его книги, календари и афиши. Тогда Сытин, по своему обыкновению, закупил новое оборудование. Он приобрел машину для изготовления гальванопластических копий текста и иллюстраций, поскольку эти долговечные печатные формы легче было хранить и использовать для переизданий. А в конце 1885 года обзавелся еще типографской машиной, которая печатала по пятьдесят тысяч книг в день.

В декабре того же года Чертков, движимый скорее воодушевлением, чем истинным положением дел, радостно сообщил Толстому, что офени наперебой спрашивают книги «Посредника» и что спрос превышает предложение, хотя Сытин занят «почти исключительно нашими изданиями»[51]. Однако слова Черткова о щедрости и самоотверженности Сытина не подействовали на Толстого, который незадолго перед тем познакомился с издателем «Посредника»[52]. Сытин был для Толстого обыкновенным купцом от книгоиздания, думающим прежде всего не о культуре или благе народа, а о своей выгоде. Он не сомневался, что рано или поздно Сытин предъявит им счет и у «Посредника» возникнут трудности.

К весне 1887 года, как оказалось, у Черткова накопилась большая задолженность по платежам[53]. Сытин снова по устной договоренности, с Чертковым уладил дела: он брал на себя все производственные расходы, затем продавал книги «Посредника» Черткову, а тот перепродавал их офеням[54]. (Должно быть, тогда-то Сытин и назначил цену, которую он называет в своих воспоминаниях, то есть 80 копеек за сотню листовок – книг по шестнадцати страниц каждая[55]. Он говорит, что получал по 15 копеек прибыли с сотни листовок, как и Чертков, торговавший обычно с офенями по оптовой цене 95 копеек за сотню.)

Условия этой договоренности Чертков разъясняет в письме к В.Г. Короленко от 1891 года: «Первоначально «Посредник» затрачивал на свое дело значительные материальные средства, в настоящее время все существенные расходы закрываются фирмою Сытина, который хотя, вопреки установившемуся в обществе убеждению, вовсе и не наживается от этих изданий (за всеми деталями которых мы сохраняем полный и безусловный контроль), однако окупает с некоторою незначительной и вполне законною прибылью свои расходы и труды по этому делу»[56].

Впоследствии Толстой пенял Черткову, что тот хвалил Сытина за благотворительность, между тем как «Посредник» высоко поднял престиж «Сытина и К°»[57]. Однако документы неопровержимо свидетельствуют, что существование «Посредника» было бы невозможно без вмешательства и щедрости Сытина. Как явствует из писем, Сытин не только оплачивал все гонорары, но и передавал Черткову все авторские права[58].

Сытин, конечно, был согласен с Толстым: издания «Посредника» действительно принесли его фирме большую пользу, и он считал эту серию вторым серьезным этапом своей деятельности. Престиж и завязавшиеся деловые знакомства были бесценным богатством[59]. Иначе как ему удалось бы издать произведения таких крупных писателей, как Н.С. Лесков, Г.И. Успенский, А.И. Эртель, А.В. Григорович, А.П. Чехов и Л.Н. Толстой? Народническая интеллигенция восхищалась ими и «Посредником», а заодно распространяла свою благосклонность и на Сытина.

Официальные представители духовенства, напротив, обрушились с нападками на «Посредник» именно за связь с Толстым. Толстой открыто выражал взгляды, неприемлемые для церкви, а «Посредник» нес их в народ, поэтому в 1886 году еженедельник «Московские церковные ведомости» развернул кампанию с требованием запретить нею серию, а брошюра, написанная протоиереем, призывала священников препятствовать распространению этих книг. Обер-прокурор Победоносцев в своем отчете за 1887 год открыто осудил «Посредник», и в конце того же года Сытин сетовал на падение покупательского спроса.

Прекрасно зная о разрыве Толстого с официальной церковью, Сытин предвидел, что у него будут трения с цензурой по поводу «Посредника»; и действительно, из-за этой серии Победоносцев вызывал к себе Сытина «не раз и не два»[60]. И все же предметом его главных забот в это время были его собственные издания, а также новые начинания, в которых он не чаял души. В 1887 году с помощью профессиональных педагогов Сытин впервые выпустил в свет школьный учебник. Тоненькая «Русская грамматика» стала его первой скромной попыткой завоевать свое место на прибыльном рынке школьных учебников.

Еще раньше, поощряемый Эртелем, он начал издавать написанные хорошим литературным языком, увлекательные иллюстрированные книги, предназначенные для юных читателей. Первой по этому пути пошла викторианская Англия, где в 60-х годах появились яркие, богато иллюстрированные книжки, полные невероятных приключений,[61] а в России на детской литературе и в середине 70-х «чувствовалась тяжелая рука немецкого педагога»[62]. И вот Эртель, передав Сытину некоторые из своих произведений, подтолкнул его к изданию добротных детских книг, викторианских по духу, но русских по содержанию.

К 1887 году относится еще одно самостоятельное начинание, связанное с хорошей литературой: тогда Сытин в числе еще нескольких издателей воспользовался тем, что истек срок действия авторского права на сочинения А.С. Пушкина. Под рукой оказались выдающиеся произведения, полностью отредактированные, давным-давно разрешенные цензурой, – бери да печатай; и Сытин запустил в производство невзрачный на вид, зато дешевый десятитомник. Прежде полное собрание сочинений Пушкина стоило 5 рублей. Сытин снизил цену до 80 копеек, затем издал сочинения Гоголя по цене всего 50 копеек и засвидетельствовал, что спрос «превысил самые смелые мои ожидания». Рискованный опыт увенчался бесспорным успехом, это было новое слово в русском книгоиздании[63].

Сытин почувствовал, что поднялся еще чуть выше в глазах общества, ибо дешевые издания Пушкина и Гоголя позволили ему претендовать на роль человека, который по дальновидному расчету сеет в народе культуру. С каждым проданным многотомником, говорил он, растет вероятность того, что книга попадет в руки простого русского человека, он раскроет ее и пристрастится к чтению. Такое толкование своей деятельности льстило Сытину и приносило доход.

Его переход на серьезную литературу не остался незамеченным для толстовцев. «Сытин как более умный и дальновидный, чем другие лубочники, понял, что золотое время для них как лубочников прошло безвозвратно, понял, что народ предъявляет самые высокие требования к книгам по содержанию и по форме, и вот ухватился за «Посредника» как за якорь спасения, чтобы под его влиянием и содействием изменить мало-помалу характер своей литературы», – комментировал один из них[64]. Если быть точнее, Сытин разнообразил свою деятельность, ибо он по-прежнему издавал лубочные книги. (В нашем распоряжении нет статистических данных о продаже лубочных книг по годам, но один из источников подтверждает, что в течение 90-х годов на Сытина работали две тысячи офеней)[65].

Между тем все более важное значение для сбыта приобретали книжные лавки, и для них Сытин выпустил в 1888 году первый список своих изданий. В этом «Каталоге книг и картин И.Д. Сытина и Во» насчитывалось сорок шесть страниц, а в приложении к одному из изданий педагог Н.В. Тулупов рекомендовал родителям книги для детского чтения в зависимости от возраста и интересов ребенка[66]. Сытин позаботился о том, чтобы экземпляры каталога поступили в библиотеки и читальни, и выставлял их на видном месте в витринах своих книжных магазинов, которые существовали уже не только в Москве, но и за ее пределами[67].

В мае того же года правительство приняло суровые меры против «Посредника», запретив переиздание девяти из примерно двенадцати одобренных ранее цензурой произведений Толстого, и в результате Сытин еще более охладел к работе над серией «Посредника». В октябре Чертков старался успокоить Толстого, недовольного постоянными задержками. Сытин, объяснял он, «не особенно нуждаясь в таких маленьких книгах, страшно медлит их печатанием. Кроме того, у Сытина такой беспорядок, что некоторые рукописи совсем затериваются, и мне приходится возобновлять их по запасным экземплярам». Чертков советовал избегать «неприятностей с Сытиным, которого я люблю и содействием которого дорожу… в нем вся механическая сила нашего дела». Он предпочитал придерживаться «системы кроткого терпения при неослабной настойчивости, так что не сомневаюсь в том, что в конце концов весь доставляемый мною им материал будет напечатан, хотя бы по прошествии целого года после его получения мною от автора»[68].

Сытин и прежде испытывал терпение толстовцев, используя связи с «Посредником» в коммерческих целях. Через Черткова Сытин получил разрешение самостоятельно переиздавать некоторые произведения «Посредника», а в своих так называемых приложениях публиковать те произведения, которые Чертков не включил в серию, но считал достойными внимания. Сытин выговорил себе право давать на обложке красную рамку, принятую в изданиях «Посредника», но без его девиза[69]. Торговля шла так бойко, что в середине 1887 года Сытин решил издать под популярной обложкой детские произведения из собственного «портфеля». В письме к Толстому той осенью Чертков сообщает, что решительно воспротивился этому намерению, дабы оградить «десятки тысяч» от чтения «дряни»[70].

Как бы то ни было, к маю 1888 года, когда попали под запрет произведения Толстого, и Чертков и Сытин уже отказались от красной рамки на обложке. Слишком много служителей церкви, враждебных «Посреднику», предостерегали свою паству от книг, помеченных бесовским цветом, и красная рамка отпугивала офеней.

К концу 1888 года, после четырех лет сотрудничества Сытина с толстовцами, Толстой перестал участвовать в делах издательства. К тому времени общий тираж изданий «Посредника» достиг внушительной цифры – двенадцать миллионов экземпляров[71]. Совместная работа будет продолжаться еще шестнадцать лет, и к концу столетия Сытин выпустит в этой серии сто названий, однако его собственные издания всегда во много раз превосходили книги «Посредника» по тиражам и доходам.

В 1889 году тридцативосьмилетний Сытин купил соседнее здание по Валовой улице (в месте пересечения с Пятницкой), где разместил дополнительное переплетное оборудование. В следующем году он построил на территории типографии новое здание, а еще через год выписал из Германии ротационную печатную машину, которая печатала в две краски по десять тысяч календарей ежедневно. К 1893 году его фирма издавала пятнадцать различных календарей общим тиражом двадцать один миллион экземпляров, что составляло 70 процентов ежегодного выпуска календарей в Российской империи[72].

Успешно освоив производство лубков, календарей и книг, Сытин в начале 90-х годов решил приобрести периодическое издание, которое приносило бы доход и обеспечило рекламу другим его изданиям. И вот 22 июня 1891 года он рискнул вложить личные средства в неприметный еженедельник «Вокруг света». Сытин пригласил новых редакторов и уже в следующем году почти утроил тираж журнала до двенадцати тысяч экземпляров. К 1897 году журнал имел сорок две тысячи читателей[73].

Хотя цензурные чиновники с готовностью одобрили приобретение Сытиным журнала «Вокруг света», тем не менее в начале 1892 года директор Департамента полиции П.Н. Дурново предупреждал своего подчиненного, начальника цензурного ведомства (возглавлявшего Главное управление по делам печати) Е.М. Феоктистова, что Сытин политически неблагонадежен.

«Я получил из источника, заслуживающего некоторого доверия, сведения, что представитель известной московской издательской фирмы народных книг «И.Д. Сытин и Во» совершенно подпал под влияние нескольких лиц, во главе которых стоят граф Л.Н. Толстой и Владимир Григорьевич Чертков. Означенные лица стремятся будто бы постепенно подорвать в народном сознании православные начала и путем распространения сектантства вообще и штунды в особенности подготовить вновь образовавшиеся рационалистические толпы к восприятию проповеди христианского социализма – этого новейшего увлечения графа Толстого[74].

Дурново вступил в должность в 1889 году, то есть через год после запрещения цензурой девяти книг Толстого из серии «Посредника», и за минувшие три года его пребывания на этом посту Сытин и Чертков, кажется, впервые удостоились внимания министра.

Поскольку, говорил Дурново, Сытин – «человек чрезвычайно мягкий» и легко поддается влиянию, то если Феоктистов сочтет «возможным вызвать его к себе и указать ему на опасность» сношений с толстовцами, Сытин наверняка порвет с ними. Таким образом «этот кружок… лишится возможности проводить в народ свои вредные идеи». Дурново напрасно представил Сытина простаком, однако он верно рассудил, что издатель крепко задумается над новым проявлением недовольства высоких чинов «Посредником».

Феоктистов, судя по всему, так и не беседовал с Сытиным на эту тему, но переправил письмо Дурново в московский цензурный комитет, дабы там знали о тревоге министра; а 15 марта 1892 года он негласно приказал цензорам «лишь с величайшей осторожностью» пропускать книги «Посредника»[75]. Он потребовал также, чтобы каждая переиздающаяся книга «Посредника» набиралась заново. Сытин не мог более экономить время и деньги, используя старые печатные формы.

Столкнувшись с этими новыми производственными трудностями и с упадком офенского промысла во время страшного голода 1891-1892 годов, Сытин предложил Черткову отказаться от части взаимных обязательств[76]. Возможно, почву для этого подготовил бывший редактор Сытина И.И. Петров. Еще в начале 1892 года он укорял толстовцев: «Вам в Петербурге не так заметно, как мне здесь, отношение к Вам Сытина». Это сотрудничество выходило за рамки «деловых отношений», отмечал Петров, и Сытин изо всех сил старался, «чтобы угодить «Посреднику» и не вызывать никаких недоразумений»[77]. Затем последовало предложение Сытина сократить количество изданий. Чертков и сам уже созрел для перемен и в середине 1892 года согласился передать руководство «Посредником» И.И. Горбунову-Посадову[78]. Сытин продолжал издавать книги «Посредника», но их доля становилась все менее и менее значительной.

Сытин страстно желал начать какое-нибудь новое, многообещающее дело, и вот ему пришла в голову мысль издавать еженедельную газету в качестве приложения к журналу «Вокруг света». В сентябре он отправился в Петербург – испрашивать соизволения цензурного ведомства. Как ни странно, с собою он взял Горбунова-Посадова, возможно, чтобы представить его и завязать добрые отношения. Однако чиновником, которого надеялся очаровать Сытин, был Феоктистов, в свое время получивший от министра совет вызвать Сытина к себе и указать ему на желательность разрыва с толстовцами. А тут «заблудший» издатель явился к начальнику Главного управления рука об руку с толстовцем. Поскольку прошение касалось такого извечно щекотливого дела, как издание новой газеты, Феоктистов отказал наотрез (не смягчится он и через год)[79].

Сытин, должно быть, растерялся, ибо никогда еще правительство не мешало ему расширять свое дело. Тем не менее он сохранил хорошие отношения с толстовцами, и Горбунов-Посадов после петербургской неудачи писал Черткову: «Он (Сытин), несмотря на все, что претерпел во имя «Посредника», очень душевен и мил»[80].

Отказ в просьбе об издании газеты не нанес Сытину никакого ущерба, тем более, что у него появились дела поважнее: поступило официальное разрешение преобразовать его фирму в товарищество на паях, как это сделали уже четыре других издательских фирмы, чтобы собрать крупный капитал, необходимый для закупки высокопроизводительных западных печатных машин[81]. Решение ото зависело от проверки коммерческой и политической благонадежности фирмы Сытима, проведенной в конце 1892 года двумя ведомствами: департаментом торговли и коммерции и министерством внутренних дел во главе с Дурново. Оба ведомства дали согласие.

1 января 1893 года из Императорского комитета министров был получен устав нового «Товарищества Печатания, издательства и книжной торговли И.Д. Сытина» с уставным капиталом в 350 тысяч рублей, то есть почти впятеро больше, чем имело Товарищество в год своего образования. Примечательно, что все «новые» акции (каждая достоинством в тысячу рублей) были раскуплены членами Товарищества[82].

Хотя отныне фирма фигурировала в списках фондовых бирж Москвы и Петербурга, цена на ее акции никогда не колебалась, а сами акции никогда не выбрасывались на рынок, так как по установившемуся в фирме правилу преимущественное право покупки принадлежало старым пайщикам, а также их друзьям и знакомым, которые с готовностью раскупали имеющиеся акции по твердой цене. Причем одним из активных покупателей был сам Сытин, очень скоро убедившийся в том, что, не получив 51 процента акций, он не вернет себе прежнего влияния среди компаньонов.

Сытин продолжал с пользой для дела руководить фирмой и в том же году добился для нее очень выгодного контракта на издание труда Харьковского комитета грамотности – трехтомника «Книга для взрослых», получившего впоследствии широкое распространение. Первый и самый популярный том выдержит шестнадцать изданий. Сытин, который в 80-х годах стал членом Московского комитета грамотности, вновь соединил коммерцию I благим делом, только на сей раз более доходным. Уступив комитету часть прибыли от каждой проданной книги, он заинтересовал учителей, связанных с Харьковским комитетом, – теперь они убеждали своих учеников покупать только его книги[83].

Благодаря тому, что все сытинские издания в целом распродавались довольно бойко, в начале 1895 года фирма увеличила свой основной капитал еще на 100 тысяч рублей. В августе того же года Сытин получит от московских городских властей разрешение расширить главное здание на Пятницкой, уже с трудом вмещавшее работавших у него четыреста человек[84].

Тем временем толстовцы решили издавать серию небольших, более серьезных книг для горожан. Сытин ни за что не хотел брать на себя их печатание. В обход Горбунова-Посадова он написал Черткову в октябре 1893 года: «Я все думаю, что «Посредник» должен быть самостоятелен в интеллигентных изданиях, иметь самому дело с типографиями…» Он предлагал «хозяйственную часть вести разумно и независимо от нас…» – то есть без филантропической помощи Сытина, – тогда «и дело быстрее пойдет»[85]. Толстовцы передали заказ другому издателю, а кончилось тем, что в 1904 году Горбунов-Посадов соединил все свои издания под издательской фирмой «Посредник»[86].

Однако, пока Сытин печатал книги «Посредника», министр Дурново продолжал причислять его к тем, кто издает опасную и «искусно скрытую пропаганду», запретить которую его цензоры не имели оснований. В связи с этим в отношении от февраля 1894 года, адресованном министру народного просвещения И.Д. Делянову, он настаивал на строгом контроле за учреждениями и лицами, занятыми распространением книг. Движение, уходящее корнями в народничество 70-х, говорил он, вовлекает книжные магазины, читальни, библиотеки, литературные общества и проч. в пропагандирование «революционных доктрин»[87]. Дурново считал Сытина активным участником этого движения.

Год спустя и ровно через три года после того, как Дурново сообщил Феоктистову, что Сытин – невинная жертва толстовцев, министр вновь высказал суждение об издателе, на сей раз Николаю II, недавно взошедшему на престол последнему царю династии Романовых. В «Записке о широком распространении в народе вредных изданий комитетом грамотности и издательскими фирмами «Посредника», Сытина и Ермакова» от 12 февраля 1895 года Дурново обвиняет поименованные фирмы в подрыве существующего порядка. Рост грамотности, писал Дурново Николаю, ведет к тому, что все больше изданий доходит до народа. А народ, продолжал он, «почерпает из них с наивною доверчивостью первоначальные воззрения на религию, на окружающую жизнь, на отношения людей между собой»; а в результате происходит «духовное пробуждение народных масс», которое определит «всю будущность России»[88].

Правительство, утверждал Дурново, поступает опрометчиво, выпуская чересчур мало книг; ведь лишь Святейший синод серьезно занимался издательской деятельностью, но исключительно в духовном направлении. Затем Дурново противопоставлял чахлому ручейку брошюр, выпускаемых Императорской комиссией по организации народного чтения, целый поток книг, печатаемых частными типографиями наподобие сытинской. Обрушиваясь главным образом на Толстого, министр возмущался тем, что его «лже-учения… несут открыто и беспрепятственно в последнее время самый крайний социализм и анархию под знаменем Христа», более того, в своих военных рассказах Толстой призывал истинных христиан «упорно отказываться» от службы в армии. В заключение Дурново предлагал Николаю II учредить издательский комитет, который наладил бы выпуск дешевых, верноподаннеческих книг, могущих отвлечь народные массы от толстовской лжи, публикуемой Сытиным[89].