Глава 33. СУДЫ ЧЕСТИ

Глава 33.

СУДЫ ЧЕСТИ

Зощенко поспешил прогнуться под ждановскую критику и уже в конце 1946 года, как со вздохом отметят его биографы, «в состоянии тяжелейшей депрессии пробовал писать» рассказы… про войну — столь же сусальные, как и истории о маленьком Володе Ульянове. Эти вымученные произведения Зощенко будет с унизительными оправданиями посылать в секретариат Сталина и Жданова. Брались помочь «опальному» литератору и коллеги по цеху. Константин Симонов попробовал передать «наверх» новые произведения исправившегося Зощенко через Александра Кузнецова (не путать с Алексеем Кузнецовым) — секретаря Жданова:

«Привёз я эти рассказы со своим письмом и отдал из рук в руки помощнику Жданова — Александру Николаевичу Кузнецову, человеку, на мой взгляд, хорошему, доброжелательно относившемуся к писателям, в том числе и ко мне.

Прошло какое-то время. Я стал звонить Кузнецову. "Нет, пока не прочтено". Снова: "Нет, пока у Андрея Александровича не было времени прочесть". — "Да, напомнил, но пока не было времени прочесть".

Наконец после очередного звонка Кузнецов доверительно сказал мне, что, насколько он понял, Андрей Александрович познакомился с рассказами, но сейчас, как ему кажется, времени для встречи со мной у Андрея Александровича нет, и он советует мне позвонить ему самому, но не раньше, чем недели через две»{668}.

Описанные Симоновым события происходили в начале весны 1947 года. Их продолжение состоялось 13 мая того же года, когда в шесть часов вечера в кремлёвском кабинете Сталина собрались руководители Союза писателей СССР — известные всей стране литераторы Фадеев, Горбатов и Симонов. Последний опишет эту встречу так:

«Без пяти шесть мы собрались у него в приёмной в очень тёплый майский день, от накалённого солнцем окна в приёмной было даже жарко. Посередине приёмной стоял большой стол с разложенной на нём иностранной прессой — еженедельниками и газетами. Я так волновался, что пил воду.

В три или четыре минуты седьмого в приёмную вошёл Поскрёбышев и пригласил нас… Молотов и Жданов сели напротив, но не совсем напротив, а чуть поодаль, ближе к сидевшему во главе стола Сталину.

Все это, конечно, не столь существенно, но мне хочется запомнить эту встречу во всех подробностях.

Перед Ждановым лежала докладная красная папка, а перед Сталиным — тонкая папка, которую он сразу открыл. В ней лежали наши письма по писательским делам»{669}.

Обсуждались вопросы советской литературы, в частности о ставках и выплатах авторских гонораров. Сталин предложил подключить к решению этого вопроса Льва Мехлиса, возглавлявшего после войны Госконтроль, главный тогда орган финансового надзора. «Он всё же как-никак старый литератор», — пошутил в сталинском кабинете Жданов. Все присутствующие посмеялись… Отшутившись, Жданов предложил сократить раздутые штаты Союза писателей.

В ходе беседы, как вспоминает Симонов, «я вдруг решился на то, на что не решался до этого, хотя и держал в памяти, и сказал про Зощенко — про его "Партизанские рассказы", основанные на записях рассказов самих партизан, — что я отобрал часть этих рассказов, хотел бы напечатать их в "Новом мире" и прошу на это разрешения.

— А вы читали эти рассказы Зощенко? — повернулся Сталин к Жданову.

— Нет, — сказал Жданов, — не читал.

— А вы читали? — повернулся Сталин ко мне.

— Я читал, — сказал я и объяснил, что всего рассказов у Зощенко около двадцати, но я отобрал из них только десять, которые считаю лучшими.

— Значит, вы как редактор считаете, что это хорошие рассказы? Что их можно печатать?

Я ответил, что да.

— Ну, раз вы как редактор считаете, что их надо печатать, печатайте. А мы, когда напечатаете, почитаем.

Думаю сейчас, спустя много лет, что в последней фразе Сталина был какой-то оттенок присущего ему полускрытого, небезопасного для собеседника юмора, но, конечно, поручиться за это не могу. Это мои нынешние догадки, тогда я этого не подумал, слишком я был взволнован — сначала тем, что решился сам заговорить о Зощенко, потом тем, что неожиданно для меня Жданов, который, по моему представлению, читал рассказы, сказал, что он их не читал; потом тем, что Сталин разрешил печатать эти рассказы»{670}.

Вся кремлёвская критика Зощенко и компании носила не репрессивный, а сугубо воспитательный характер. Уже в сентябре 1947 года десять «Партизанских рассказов» исправившегося сатирика были опубликованы в журнале «Новый мир».

Тогда же, 13 мая, Сталин неожиданно для приглашённых к нему в кабинет литераторов обратился совсем к другой теме. Впрочем, логически тесно связанной с прошлогодней критикой ленинградских журналов. Обратимся опять к воспоминаниям Симонова:

«— А вот есть такая тема, которая очень важна, — сказал Сталин, — которой нужно, чтобы заинтересовались писатели. Это тема нашего советского патриотизма. Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей, — сказал Сталин, строя фразы с той особенной, присущей ему интонацией, которую я так отчётливо запомнил, что, по-моему, мог бы буквально её воспроизвести, — у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя ещё несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников… Почему мы хуже? В чём дело? В эту точку надо долбить много лет, лет десять эту тему надо вдалбливать. Бывает так: человек делает великое дело и сам этого не понимает, — и он снова заговорил о профессоре, о котором уже упоминал. — Вот взять такого человека, не последний человек, — ещё раз подчёркнуто повторил Сталин, — а перед каким-то подлецом-иностранцем, который на три головы ниже его, преклоняется, теряет своё достоинство. Так мне кажется. Надо бороться с духом самоуничижения у многих наших интеллигентов.

Сталин повернулся к Жданову.

— Дайте документ.

Жданов вынул из папки несколько скреплённых между собой листков с печатным текстом…»{671}

Наш герой протянул приглашённым литераторам подготовленную в его аппарате сводную записку с изложением так называемого дела профессоров Клюевой и Роскина. В настоящее время, начиная с периода перестройки, «дело КР», дело Клюевой — Роскина, подаётся как аналог дела Ахматовой — Зощенко, но уже не для литературных, а для научных кругов.

И здесь не обойтись без детального изложения этого «научно-политического» процесса. Московские учёные-медики Григорий Иосифович Роскин и Нина Георгиевна Клюева с 1930-х годов занимались проблемами клеток живого организма и, в частности, вопросами лечения рака. Проблема и в наши дни остаётся нерешённой, однако даже тогда, в только что победившей холеру и чуму небогатой стране ей уделялось серьёзное внимание. Во время Великой Отечественной войны Клюева и Роскин благополучно проработали в эвакуации. К 1946 году они пришли к выводу, что сумели обнаружить метод торможения роста раковых клеток путём биотерапии с использованием паразитических простейших Trypanosome cruel, распространённых в Латинской Америке (специальная терминология призвана показать, с какими нетривиальными вопросами медицинской науки придётся разбираться членам политбюро, и в частности Жданову, в самом ближайшем будущем. — А. В.).

Для того чтобы проверить и отработать практическое использование возможного научного открытия, требовались отдельные лаборатории и дополнительные ресурсы. Отметим, что речь идёт о начале 1946 года, когда половина страны ещё лежала в руинах. В тех суровых условиях немедленно выделить такие ресурсы могли только с самого верха. И здесь Клюевой и Роскину помог их знакомый, инспектор городских больниц Минздрава СССР Виктор Викторов. Дело в том, что в 1920-е годы он работал в Нижнем Новгороде, хорошо помнил Жданова и решил обратиться прямо к нему с просьбой о помощи учёным. 15 марта 1946 года он направляет личное письмо члену политбюро и секретарю ЦК Жданову: «С нижегородских времён прошли годы. Вы за это время видели тысячи людей. Но мне хочется думать, что пишущего эти строки бывшего заведующего нижегородским губздравом Викторова Виктора Николаевича Вы помните…»{672}

Наш герой, вспомнив старого подчинённого, внимательно ознакомился с представленными материалами о работе Клюевой и Роскина по проблемам рака. «Если Вы, вопреки тому, что Вы бесконечно заняты, — писал Викторов, — найдёте возможность их вызвать, Вы окажете большую услугу советской науке»{673}.

Уже через две недели вопрос о создании в Москве отдельной научной лаборатории по проблемам биотерапии рака с подачи Жданова был рассмотрен на заседании Секретариата ЦК ВКП(б). Ещё через две недели Минздрав СССР по распоряжению ЦК передал Клюевой и Роскину спецлабораторию в Центральном институте эпидемиологии и микробиологии АМН СССР. Разработанный ими метод действительно в отдельных случаях тормозил развитие раковых клеток. Но увлечённым исследователям в тот момент искренне казалось, что они почти создали эффективное лекарство от рака. Серия оптимистических материалов об открытии Клюевой — Роскина появилась в 1946 году на страницах научных изданий СССР и даже в московских газетах.

Эти сообщения привлекли повышенное внимание к работе советских учёных со стороны США. Работы над антираковой вакциной шли в Соединённых Штатах уже несколько десятилетий и пока не приносили результата. При этом США на тот момент оставались единственной страной, не только не пострадавшей, но и обогатившейся на вчерашней мировой войне. Для других крупнейших стран мира — как победителей, так и побеждённых — тогда были актуальнее проблемы разрухи и голода. После многомиллионных жертв вопросы смертности от рака не казались столь важными. В США таких проблем не стояло и близко, поэтому тема лечения рака была довольно популярна в американском обществе. И граждан США здесь можно понять — за годы Второй мировой войны на фронтах они потеряли меньше, чем за то же время умерло в стране от данной болезни… К тому же бизнесмены самой развитой капиталистической державы прекрасно понимали, какие доходы сулит в перспективе панацея от рака. Накануне мировой войны конгрессом США был учреждён Национальный институт рака, и в 1945 году в нём попытались решить проблему этого заболевания путём концентрации всех научных и иных ресурсов по примеру и опыту успешного атомного проекта.

Неудивительно, что уже в июне 1946 года Институт эпидемиологии, микробиологии и инфекционных болезней в Москве специально для встречи с Клюевой и Роскиным посетил новый посол США Уолтер Беделл Смит. Вообще-то генерал Смит был профессиональным военным и ещё в прошлом году занимал должность начальника Штаба американских войск в Европе. Более того, Смит считался в США специалистом по разведке и ведению самых щепетильных и ответственных переговоров — например, именно он вёл переговоры о капитуляции итальянских войск в 1943 году, а по окончании работы послом в Москве возглавил ЦРУ.

Советские спецслужбы для руководителей СССР дали следующую характеристику нового посла: «Характер экспансивный. Самостоятелен. Самолюбив. Прямолинеен. Рассчитывает на внимание к себе и на более тесные личные отношения с советскими деятелями… Несомненно, будет вести активную разведку по сбору информации как по вооружённым силам, так и по экономике. В его штабе в Германии это дело было поставлено чрезвычайно искусно»{674}.

Но летом 1946 года в сознании большинства советских людей, далёких от переднего края мировой политики, всё ещё господствовали союзнические настроения времён войны — американцы по инерции воспринимались как богатый и щедрый союзник, партнёр, с которым есть ещё общие цели и интересы.

Учёным и медицинским чиновникам явно льстило такое внимание высокой дипломатической персоны самого богатого государства мира. А посол Смит действительно оказался талантливым разведчиком и дипломатом — обаял собеседников, сказал много красивых слов, предложил «во имя человечности в борьбе против рака объединить усилия американских и советских учёных»{675}. Суть его предложения была простой: советская сторона передаёт американцам своё открытие в обмен на щедрые обещания технического содействия. Разошедшийся посол обещал даже лично обеспечить поставки оборудования самолётами, но, естественно, после того, как материалы профессоров Клюевой и Роскина попадут в США… Нельзя исключать здесь и личного коммерческого интереса господина посла.

Опытному разведчику и дипломату Смиту не составило труда уговорить медицинских чиновников сделать проект соглашения между Минздравом СССР и посольством США, по которому советская сторона передаёт США «исчерпывающую информацию о противораковом препарате Клюевой — Роскина ("КР"), в частности о технологии изготовления препарата»{676}. Обязанности США в данном соглашении оговаривались куда менее конкретно, сводясь лишь к обещанию предоставлять информацию о своих возможностях и в будущем «дооборудовать» советские противораковые лаборатории. Фактически посол получил согласие на предоставление всех данных по советскому препарату в обмен на размытые, но конечно же щедрые обещания. Учёные и чиновники Минздрава СССР не возражали против предложений американца: Клюева и Роскин с вполне понятным научным честолюбием жаждали международного признания своих открытий, а руководство Минздрава — далёкое от коммерческих интересов — искренне надеялось получить из США новейшее оборудование.

Андрей Жданов не сразу узнал о посещении американским послом знакомых ему учёных, вроде бы нащупавших возможность лечения рака. Визит посла Смита к Роскину и Клюевой состоялся 20 июня 1946 года, через месяц Жданов запросил материалы об этой встрече. 3 августа 1946 года из Управления кадров ЦК ВКП(б) к нему на стол поступила подробная записка «Об обстоятельствах посещения американским послом в СССР Смитом Института эпидемиологии, микробиологии и инфекционных заболеваний». Тщательно исследовавшие обстоятельства встречи сотрудники аппарата ЦК сделали вывод: «И Смит, и переводчик его были хорошо осведомлены об открытиях профессоров Клюевой и Роскина и об их работе. Из вопросов, из грамотного и правильного употребления узкоспециальных терминов было видно, что Смит хорошо знает историю открытия и его значение»{677}.

Внимательно изучив записку и собрав дополнительные материалы, 7 августа 1946 года Жданов отправил копии всех этих документов тому, кто по своим прямым обязанностям должен был курировать такие явления — заместителю министра иностранных дел Владимиру Деканозову В сопроводительном письме Жданов написал: «Прошу ознакомиться с материалом и дать своё заключение. Я думаю, что Смита не нужно было пускать в институт»{678}.

В то время всё ещё действовала инерция союзнических отношений эпохи войны и отсутствовал опыт тотального засекречивания любых научных открытий и разработок в качестве государственной или коммерческой тайны. Тем более для большинства чиновников не казались требующими защиты от чужого интереса какие-то непонятные опыты с тропическими трипаносомами. Здесь Жданов оказался одним из первых, кто вовремя понял, что под щедрые словесные обещания в чужие руки уплывает перспективное научное открытие.

В августе 1946 года институт Роскина и Клюевой посетила делегация американских профессоров, интересовавшихся именно противораковыми исследованиями. Один из американцев неожиданно проявил познания в русском языке, сообщив Роскину: «В Америке вы были бы миллионщиками»{679}.

В октябре — ноябре 1946 года на Генеральной Ассамблее новорождённой Организации Объединённых Наций специально обсуждался вопрос о международном научном сотрудничестве. Поэтому в те дни в США присутствовала не только политическая, но и многочисленная научная советская делегация, в частности руководитель Академии медицинских наук СССР, специалист по сердечному кровообращению Василий Парин. В Америку академик Парин приехал с рукописью книги профессоров Клюевой и Роскина «Биотерапия рака» и образцами их вакцин. В СССР рукопись только была подготовлена к изданию, но ещё не напечатана. Советские учёные ждали признания своих заслуг и возможной материальной помощи со стороны США, а Минздрав СССР в расчёте на соглашения с послом Смитом о научно-технической помощи не возражал против передачи советских материалов по лечению рака. В итоге, пока шло согласование между чиновниками МИДа и Минздрава, считать или нет материалы Роскина и Клюевой секретными, академик Парин передал их рукопись и ампулы с препаратом представителям американского Национального института рака.

Примерно в эти же дни, 15 ноября 1946 года, Нина Клюева и Григорий Роскин уже сами непосредственно обращаются с письмом к Жданову: «Обращаемся к Вам с большой просьбой оказать личное внимание к судьбе нашей работы по лечению рака. Благодаря Вашей помощи в мае — июне с. года были приняты меры, чтобы дать нам возможность нормально работать… Но дело помощи не было доведено до конца… Мы работаем в постыдных условиях научной нищеты»{680}.

Обращает на себя внимание, что, поглощённые своим, как им казалось, эпохальным открытием, учёные не очень понимали, что в стране только в прошлом году кончилась чудовищная война с многими миллионами убитых и страшными разрушениями. Естественно, государство при всём желании ещё не могло обеспечить комфортные условия всем своим учёным. При этом Клюева и Роскин уже работали в куда более привилегированном положении, чем многие их коллеги.

Однако Жданов, понимая, какое значение может иметь успешное решение проблемы рака, снова пошёл навстречу требовательной паре медицинских светил. Через несколько дней, 21 ноября 1946 года в 18 часов 15 минут, Клюева и Роскин посетили кабинет нашего героя. Жданов выслушал их и обещал, что «партия и правительство предпримут все меры для оказания помощи их работе»{681}. Действительно, уже 25 ноября в том же кабинете Жданова в 20 часов состоялось расширенное заседание по данной проблеме. Присутствовали профессора Клюева и Роскин, курировавший тогда от политбюро вопросы медицины маршал Ворошилов, а также высшие профильные чиновники — заместитель министра здравоохранения и министр медицинской промышленности. В девять вечера к совещанию присоединился министр Госконтроля СССР Мехлис. На совещании обсуждались ход исследований Клюевой — Роскина и проблемы необходимой дополнительной помощи для их успешного завершения.

Напомним, что в то время Жданов был уже очень больным человеком, и через пять дней политбюро предоставило ему лечебный отпуск на полтора месяца. 9 января 1947 года политбюро по настоянию врачей продлит отпуск Жданову до 25 января «для окончания лечения»{682}. Впрочем, отпуск высокопоставленного чиновника в те годы сводился лишь к смене рабочего кабинета на номер в правительственном санатории — работа нашего героя с многочисленными документами в последний месяц 1946 года и первый месяц 1947-го продолжалась с той же интенсивностью.

В отношении профессоров Клюевой и Роскина это вылилось в подписание Ждановым проекта постановления Совета министров СССР «О мероприятиях по оказанию помощи Лаборатории экспериментальной биотерапии профессора Н.Г. Клюевой». Проект был подписан Ждановым 16 декабря 1946 года и через неделю утверждён Сталиным. Лаборатории двух профессоров выделялись новые помещения, две служебные автомашины, распределялись заказы на срочное изготовление и закупку нужного оборудования и препаратов как в СССР, так и за рубежом.

Но кроме этого, во время затянувшегося лечения, Жданов внимательно ознакомился со всеми документами и обстоятельствами передачи материалов Клюевой и Роскина американцам. К самим учёным здесь можно было предъявить только моральные претензии — они, движимые научным честолюбием, лишь не возражали, чтобы медицинские чиновники передали их открытие за океан.

Жданов вернулся из отпуска 24 января 1947 года и вечер того же дня провёл в кремлёвском кабинете Сталина, где также присутствовало ближнее окружение — Берия, Вознесенский, Маленков, Микоян, Молотов, Хрущёв. Следующий вечер старые товарищи из-под «дуба Мамврийского» провели вдвоём в том же кабинете. Только в 22 часа 15 минут в кабинет вождя СССР пригласили секретаря ЦК Алексея Кузнецова и начальника УПА Александрова.

Помимо иных вопросов обсуждалась и ситуация с опытами Клюевой — Роскина. Не случайно 28 января Жданов лично встретился с профессором Клюевой, а на следующий день появилось новое, уже под грифом «совершенно секретно», постановление Совмина СССР о распространении на лабораторию Клюевой — Роскина режима охраны государственной тайны.

Нина Клюева провела в кабинете Жданова чуть более часа. Наш герой выслушал от неё рассказ о ходе исследований и о только что завершившемся в Ленинграде съезде онкологов всей страны. Но главным образом второго человека в СССР интересовал другой вопрос. Все официальные встречи высших руководителей государства либо стенографировались, либо фиксировались в краткой записи с изложением сути. Архивы сохранили именно такую запись беседы Жданова и Клюевой:

«Тов. Жданов спрашивает, как могло получиться, что не удалось удержать препарат в руках советских учёных и секрет изготовления препарата стал известен американцам?.. Тов. Жданов замечает, что всё это сделали без разрешения правительства и это оставило неприятный осадок с точки зрения интересов как советской науки, так и Советского государства. Зачем вас ввязали в это дело? Кто-то вас агитировал? Зачем тянули вас на договор с американцами?

Клюева соглашается с тов. Ждановым, что всё это действительно получилось нехорошо…»{683}

На следующий день, 29 января, в кабинет Жданова к двум часам дня был вызван уже министр здравоохранения СССР, 46-летний Георгий Митирев, сын оренбургского крестьянина, в 1930-е годы выросший от заведующего вендиспансером до наркома здравоохранения. В годы войны Митирев своей самоотверженной работой обеспечил отсутствие эпидемий в сражающейся стране. Но в новых условиях, по мнению Жданова, не справился с работой: «Как же вы могли допустить, что у вас из-под носа крадут государственные достижения? Линия министерства во всём этом деле выглядит не как линия защиты государственных национальных интересов, а как линия низкопоклонства и раболепия перед заграницей»{684}.

Ключевые слова — «низкопоклонство», «раболепие перед заграницей» — прозвучали. Фактически наш герой в эти дни провёл настоящее следствие: изучил массу медицинских и иных документов, в частности подробные материалы МГБ о проявлениях американцами интереса к противораковым исследованиям в СССР, встретился и опросил множество учёных и чиновников от науки. Так, Жданов почти пять часов разговаривал с академиком Лариным, который передал материалы Роскина и Клюевой американцам, опросил всех заместителей министра здравоохранения и т. п.

Неприятным итогом этих действий стало понимание того, что советские учёные и руководители науки не вполне осознают грань между научным сотрудничеством и сохранением собственных достижений, а главное, несмотря на явные успехи отечественной науки последних лет, всё ещё рассматривают себя как находящихся на обочине научного мира.

Послевоенный СССР уже замахивался на мировое лидерство. Но политический центр мира закономерно должен стать и научным, и культурным центром. Такое «периферийное» сознание советских учёных конечно же не соответствовало этим амбициям — настроения требовалось менять.

Передавший американцам материалы академик Парин и чиновник Минздрава, ответственный за подписание соглашения с послом Смитом, были арестованы в феврале 1947 года. Но чисто репрессивные меры, по мнению Жданова, здесь были явно недостаточны. Необходимо было наглядно и доходчиво разъяснить всему научному сообществу новую ситуацию, возникшую в результате соперничества цивилизаций. На многолетнюю и кропотливую «воспитательную» работу просто не оставалось времени, да и жёсткие нравы поколения, пережившего две мировые и Гражданскую войны, брали своё.

При желании и Клюевой с Роскиным, и многим иным учёным и научным руководителям, замешанным в деле о передаче научных сведений американцам, можно было предъявить уголовные обвинения, но их вина и просчёты оставались скорее в области морали и политической сознательности. К тому же высшее руководство СССР прекрасно понимало ценность научных работников, а в отдельных случаях и их незаменимость, поэтому было решено показательно наказать провинившихся учёных, но не посредством уголовного преследования, а иным, совсем новым способом — судом чести.

Обычно исследователи при упоминании послевоенных судов чести сразу отсылают читателей к их аналогам в царской России. Но в данном случае это не вполне верно — аналоги существовавших до революции офицерских судов чести в СССР появились ещё в 1939 году и тоже в вооружённых силах. Сложно сказать, кто первый — Сталин или Жданов — предложил распространить суды чести за пределы армии, на государственных служащих и сотрудников госучреждений. Однозначно одно — возникла эта идея в самом конце зимы 1947 года и именно в связи с делом профессоров Клюевой и Роскина.

25 марта Жданов представил Сталину на утверждение проект постановления ЦК ВКП(б) «О судах чести в министерствах СССР и центральных ведомствах». Проект был подготовлен Ждановым вместе с его выдвиженцами — А.А. Кузнецовым и М.А. Сусловым.

Подготовленный Ждановым текст гласил:

«1. В целях содействия воспитанию работников государственных органов в духе советского патриотизма и преданности интересам Советского государства и высокого сознания своего государственного и общественного долга, для борьбы с проступками, роняющими честь и достоинство советского работника, в министерствах СССР и центральных ведомствах создаются суды чести.

2. На суды чести возлагается рассмотрение антипатриотичных, антигосударственных и антиобщественных поступков и действий, совершённых руководящими, оперативными и научными работниками министерств СССР и центральных ведомств, если эти проступки и действия не подлежат наказанию в уголовном порядке»{685}.

По духу и смыслу этот документ был близок к положению о товарищеских судах чести в РККА 1939 года. Здесь вообще можно говорить о распространении на госслужащих послевоенного СССР строгой армейской дисциплины — достаточно вспомнить, что в то же время шло введение униформы для большинства гражданских министерств и ведомств Советского Союза, от дипломатов до банковских работников. Для учёных мундиры не вводили, но жёсткая послевоенная дисциплина распространялась и на них.

Постановление «О судах чести» было подписано двумя первыми лицами страны — Сталиным, как председателем Совета министров, и Ждановым от имени правящей партии.

По их мнению, суды чести, избиравшиеся общим тайным голосованием из работников соответствующих министерств и ведомств, должны были выкорчёвывать у своих коллег благодушное отношение к служебным обязанностям, угодничество перед иностранными структурами и явлениями, а главное, воспитывать во всём государственном аппарате советский, выражаясь современным языком, корпоративный дух.

На подготовленном Ждановым проекте постановления «О судах чести» к машинописному тексту его рукой был приписан 13-й пункт: «В первую очередь суд чести организовать в Министерстве здравоохранения»{686}. Первыми подсудимыми должны были стать уже хорошо знакомые Жданову супруги — Нина Клюева и Григорий Роскин.

Вспомним, что Андрей Жданов сам когда-то стал объектом похожего суда чести 139-го запасного полка, в июле 1917 года отлучавшего его от офицерского сообщества за политические симпатии к Ленину. Наверняка весной и летом 1947 года, уже сам выступая творцом нового суда чести, он не раз вспомнил события тридцатилетней давности…

Подготовка к первому и показательному суду шла в апреле — мае 1947 года. 8 апреля прошли выборы первого суда чести в системе Минздрава СССР, в них приняли участие 1695 медиков и учёных. Как умелый «пиарщик», Жданов готовил не только сам воспитательный процесс, но и информационную кампанию вокруг и после него. Именно в рамках этой подготовки и зашла речь о деле Клюевой — Роскина 13 мая 1947 года на встрече Сталина и Жданова с писателями Симоновым, Горбатовым и Фадеевым. Поэтому вернёмся к воспоминаниям Константина Симонова о том майском вечере, когда вождь СССР неожиданно заговорил о низкопоклонстве интеллигенции перед заграницей и предложил Жданову передать литераторам письмо о «деле КР».

«Когда Фадеев дочитал письмо до конца, — вспоминал Симонов, — Сталин, убедившись в том, что прочитанное произвело на нас впечатление, — а действительно так и было, — видимо, счёл лишним или ненужным спрашивать наше мнение о прочитанном… Сталин только повторил то, с чего начал:

— Надо уничтожить дух самоуничижения, — и добавил: — Надо на эту тему написать произведение. Роман… Надо противопоставить отношение к этому вопросу таких людей, как тут, — сказал Сталин, кивнув на лежащие на столе документы, — отношению простых бойцов, солдат, простых людей. Эта болезнь сидит, она прививалась очень долго, со времён Петра, и сидит в людях до сих пор»{687}.

Далее Симонов вспоминал:

«Через несколько дней после нашей встречи со Сталиным мне позвонил помощник Жданова Кузнецов и сказал, что я могу заехать к нему и познакомиться с теми материалами, которые мне могут пригодиться для работы.

Когда я приехал к Кузнецову, он дал мне папку с разными бумагами и сказал, что знакомит меня с ними по поручению Андрея Александровича. Ещё едучи туда, я смутно предполагал, о чём может идти речь, там я убедился, что догадка моя была правильной. Это были материалы, связанные всё с тем же так называемым делом Клюевой и Роскина. Материалов было не очень много, я прочёл их все за тридцать или сорок минут, пока сидел в кабинете у Кузнецова, и, поблагодарив, вернул ему их. Кажется, Кузнецов был чуть-чуть удивлён, как я быстро это прочёл, и, когда я поднялся, спросил меня:

— Значит, могу я сказать Андрею Александровичу, что вы познакомились с материалами?

Я ответил утвердительно и, поблагодарив, поехал домой.

Материалы не произвели на меня особого впечатления просто-напросто потому, что они мало добавляли к тому ощущению не столько важности самой этой истории с Клюевой и Роскиным, сколько важности проблемы уничтожения духа самоуничижения, как выразился Сталин… Слова Сталина об уничтожении духа самоуничижения с особенной силой запали мне в душу именно потому, что о чём-то близком я писал в своей повести, писал о людях, гордых своей бедной, израненной, исстрадавшейся страной перед лицом всей послевоенной американской мощи и благополучия»{688}.

О чём-то схожем с мыслями поэта Симонова писал той весной 1947 года и Андрей Жданов, писал для себя быстрым карандашом на отдельных листках в своих записных книжках и на рабочих документах, среди заметок по подготовке первого суда чести:

«Со всех концов закрыть двери для антипатриотов»{689}.

«Вдолбить, что за средства народа должны отдавать всё народу».

«С Петра немцы, французы».

«У крестьян больше достоинства и духа, чем у Клюевой».

«Не хватает чувства своего достоинства. Непонимание роли, которую разыграла Россия. Расклевать преувеличенный престиж Америки с Англией».

«Чтобы не только чиновники знали, но и народ»{690}.

«Не единичное дело. Пережитки среди отдельных слоев интеллигенции ещё сохранились. После того, что произошло, после той роли, которую сыграл для человечества и цивилизации СССР, пресмыкательство порочно».

«Иностранцы твердили о неполноценности. Не будут уважать тех, кто себя не уважает. Они издеваются над слабыми»{691}.

Даже из этих отрывочных слов можно составить представление о чувствах и мыслях нашего героя. Кстати, американцы, получив материалы Клюевой — Роскина, даже не подумали приступить к выполнению своей части обязательств, о перспективах которых так убедительно и красочно рассказывал посол Смит летом 1946 года. Более того, в США не стали даже признавать советский приоритет в разработке методов биотерапии рака — статья Роскина в центральном американском журнале по данной тематике «Cancer reserch» была задержана на год и опубликована уже после соответствующих статей американских учёных.

Для нашего же героя разбирательство с делом Клюевой — Роскина обернулась ещё и дополнительной работой — 21 апреля 1947 года политбюро приняло решение «возложить наблюдение за работой Министерства здравоохранения СССР на т. Жданова А. А., освободив от этой обязанности т. Ворошилова К. Е.»{692}.

Впервые суд чести Минздрава СССР собрался 15 мая 1947 года, его председателем был избран хирург Александр Шабанов, главный редактор журнала «Фельдшер и акушерка». Общественным обвинителем по предложению Жданова стал хорошо знакомый ему Пётр Куприянов. В отличие от Клюевой и Роскина председатель и обвинитель суда чести в 1941—1945 годах работали не в тылу, а на фронте, военными хирургами. Генерал-лейтенант медицинской службы Куприянов был не только главным хирургом Ленинградского фронта, но и по праву считался одним из лучших медиков страны в области сердечно-сосудистой хирургии.

15—16 мая в суд чести Министерства здравоохранения для предварительных объяснений были приглашены профессор Роскин и другие медицинские работники и чиновники, замешанные в этом деле. Примечательно, что Клюева явиться в суд отказалась.

Копии стенограммы по результатам этих бесед-«допросов» передавались непосредственно Жданову и Сталину. МГБ, выполняя распоряжение политбюро об обеспечении секретности научных исследований Клюевой — Роскина, контролировало и частные разговоры учёных. Уже в ночь на 16 мая Сталину доставили запись разговора «подсудимых» с корреспондентом газеты «Известия» Эмилем Финном, специализировавшимся на освещении судебных процессов. Просмотрев листки с записью этой беседы, Сталин оставил карандашную пометку: «Поговорить со Ждановым»{693}.

Первый в СССР суд чести начался 5 июня 1947 года в актовом зале знаменитого Дома на набережной. На нём присутствовал весь ареопаг советской медицины — работники министерств здравоохранения СССР и РСФСР, Академии медицинских наук, академики, профессора, директора институтов, клиник и вузов, ведущие медицинские специалисты страны.

«Воспитательный» процесс на глазах всей научно-медицинской общественности продолжался три дня, до 7 июня, повторяя общепринятую судебную процедуру с допросами и объяснениями «подсудимых» и свидетелей. В качестве своеобразного свидетеля суда чести выступил и Андрей Жданов — его «показания» были оформлены в виде письма на имя председателя суда чести Шабанова. Письмо заранее было составлено Ждановым и отредактировано совместно со Сталиным.

Жданов обвинял учёных в «желании угодить иностранцам», в том, что они «руководствовались соображениями личной славы и дешёвой популярности за границей», в итоге «лишили советскую науку приоритета в этом открытии и нанесли серьёзный ущерб государственным интересам Советского Союза»{694}. Подчеркнём: речь шла именно о моральных, а не уголовных обвинениях.

Жданов же отредактировал и речь общественного обвинителя профессора Куприянова с экскурсом в историю отечественной науки и культуры: «Всякого рода антипатриотические воззрения, чувства, унижающие достоинство людей, чувство постоянной зависимости от иностранщины, чувство раболепия и преклонения перед ней долгие и долгие годы вбивали в головы интеллигенции и народа как господствовавшие реакционные классы царской России, так и реакционные зарубежные силы, которым было выгодно поддерживать это рабское чувство преклонения перед всем иностранным среди народов, населявших Россию»{695}.

Именно в этой речи было публично на всю страну и мир заявлено, что отныне СССР является альтернативным Западу научным центром мира, а «русский язык — один из самых богатых, развитых языков мира — уже давно является международным языком»{696}. Отныне Советский Союз претендовал на планетарное лидерство не только в политике, но и в науке.

Имея за плечами богатый опыт публичных мероприятий, начиная с организации Первого съезда советских писателей 1934 года, товарищ Жданов как по нотам разыграл необходимое ему демонстративное действо, почти театральный процесс. Суд чести вынес решение: признать «поведение Клюевой и Роскина недостойным, антигосударственным и антипатриотическим» и «объявить профессору Клюевой Н.Г. и профессору Роскину Г.И. общественный выговор». На гребне послевоенного патриотизма очень многие вполне искренне возмущались поведением Клюевой и Роскина.

«Осуждённые» продолжили свою работу в предоставленном им правительством научно-исследовательском институте, а Жданов продолжил воспитательную кампанию, организовав обсуждение первого суда чести во всех парторганизациях, НИИ и вузах страны. Не забыли и культурное воздействие — по мотивам событий в том же году появилась пьеса «Закон чести», написанная ленинградским драматургом Александром Штейном, в годы войны служившим фронтовым корреспондентом Балтийского флота. Пьеса станет сценарием для фильма «Суд чести», который снимет в 1949 году известный тогда режиссёр Абрам Роом, — картина получит Сталинскую премию, её посмотрят свыше пятнадцати миллионов кинозрителей. Не останется в стороне и Константин Симонов: в течение года он тоже напишет пьесу «Чужая тень» — о «заблудших учёных, вставших на скользкий путь стремления к зарубежной славе». Писатель передаст её Жданову в 1948 году, накануне его смерти — ни постановку задуманных пьес, ни экранизацию этой поучительной истории Жданов уже не увидит…

Но вернёмся в июнь 1947 года, когда де-факто второй человек в СССР составил закрытое письмо о «деле КР» и разослал этот документ с прилагавшимися материалами суда показательному кругу адресатов: «Членам и кандидатам ЦК ВКП(б), ЦК компартий союзных республик, крайкомам, обкомам, горкомам и райкомам партии, министрам СССР, членам коллегий и руководителям центральных ведомств, секретарям парторганизаций министерств СССР и центральных ведомств, всем командующим военных округов и войсковых групп»{697}.

В письме Жданов от имени ЦК «разжёвывал» поставленные проблемы научного приоритета: «Наука в России всегда страдала от этого преклонения перед иностранщиной. Неверие в силы русской науки приводило к тому, что научным открытиям русских учёных не придавалось значения… Всё это было выгодно для иностранных капиталистов, поскольку облегчало им возможность воспользоваться богатствами нашей страны в своих корыстных целях и интересах. Поэтому они всячески поддерживали и насаждали в России идеологию культурной и духовной неполноценности русского народа»{698}.

В письме подчёркивалось, что «источником раболепия и низкопоклонства» в современных условиях является попавшая под духовное влияние Запада «наименее устойчивая часть нашей интеллигенции».

Суть и задачи развёрнутой воспитательной и пропагандистской кампании Жданов сформулировал в следующем абзаце: «Дело Клюевой и Роскина вскрыло, что среди некоторых работников нашего государственного аппарата, в том числе и руководящих, имеют место нетерпимое притупление бдительности, благодушие и ротозейство. Перед лицом враждебного капиталистического окружения некоторые наши работники ведут себя не как государственные политические деятели, а как беспринципные аполитичные деляги, готовые попасть в сети и оказать любую услугу иностранному разведчику ради пары льстивых, ласковых слов. Если мы хотим, чтобы нас уважали и считались с нами, мы должны прежде всего уважать самих себя. Задача заключается в том, чтобы наши люди научились держать себя с достоинством, как подобает советским людям»{699}.

В наши дни очернителями истории «дело Клюевой — Роскина» используется как аналог «травли Ахматовой и Зощенко» в сфере воздействия государства на научную интеллигенцию. Утверждается, что, мол, Сталин и Жданов по своей тоталитарной привычке мешали естественному развитию отечественной и мировой науки. При этом подразумевается, что центр этой науки находится конечно же за пределами нашей страны. Впрочем, обличители научной «ждановщины» своего добились — центр науки в наши дни действительно страшно далёк от России. А рыдания по поводу «гибели международного сотрудничества» в конце 1940-х годов, отсутствия в нашей стране «научной открытости» отдают театральщиной и рассчитаны на очень наивных людей. Выжженная чудовищной войной страна не могла позволить себе дарить высокой ценой добытые научные знания куда более богатому и благополучному сопернику. Тем более что соперник и сам, вопреки утверждениям, никогда не был склонен к филантропии и не спешил делать встречные подарки.

Постановление «О судах чести» предусматривало, что они избираются на один год. Но Жданов задумывал их не как временную пропагандистскую кампанию, а как всеобщий и постоянный инструмент воспитания общества — прежде всего чиновников и интеллигенции. И неудивительно, что именно чиновники и стали главными противниками этого нововведения. В отличие от интеллигенции они не выражали своё недовольство публично, но сопротивлялись привычными им бюрократическими методами.

Руководители центральных министерств отнюдь не спешили получить в своих ведомствах новый, непонятный, а главное, независимый от них общественный орган. Например, в Министерстве авиационной промышленности суд чести выбирать не стали, поскольку министр Хруничев посчитал, что у его подчинённых нет провинностей, которые находятся в компетенции судов чести. Министерство находилось на острие технического противоборства холодной войны, как раз начинались работы по созданию реактивной авиации (не менее важные для страны, чем атомный проект) и авиационный министр, ощущая свою необходимость, мог проявить независимость от органов партийного контроля.

Другие чиновные начальники сопротивлялись не явно, но не менее решительно. В итоге задуманная кампания развивалась медленно и со скрипом. Только в начале октября 1947 года состоялся суд чести в Главном управлении гидрометеорологической службы — его работники обвинялись за излишнее рвение в рассекречивании сведений по гидрометеорологическому режиму отдельных районов СССР.

15 октября 1947 года состоялось заседание Оргбюро ЦК ВКП(б), посвященное вопросам исполнения постановления «О судах чести». «Мне кажется, — говорил на заседании оргбюро Алексей Кузнецов, — что в реализации закрытого письма ЦК мы встречаем сопротивление. Хочется признавать это или не хочется, но это факт: мы встречаем сопротивление и со стороны партийных руководителей на местах, и со стороны хозяйственных руководителей. То, что товарищи не хотят организовывать суд чести, означает, что они сопротивляются той новой форме воспитания интеллигенции, которую установил ЦК»{700}.

Такое мнение одного из главных выдвиженцев Жданова было не случайным. В ЦК вопросы судов чести курировали именно Кузнецов и Суслов, но главное — для группировки Жданова суды чести были не только инструментом мобилизации общества в условиях холодной войны, но и средством усиления собственного влияния на весь государственный аппарат. Поэтому новый секретарь ЦК Алексей Кузнецов проявит небывалую активность в организации таких судов. Но ситуация имела и обратную сторону — рост влияния и активное вмешательство «Ленинградцев» Жданова во все сферы формировало против них молчаливое сопротивление, сговор остальных группировок во власти, ориентированных на других лидеров — в первую очередь на Маленкова и Берию. Эта консолидация чиновничьих интересов против «Ленинградской группы» очень скоро, почти сразу после смерти Жданова, породит «ленинградское дело». Но пока товарищ Жданов был ещё жив, и кампания судов чести развивалась вопреки молчаливому саботажу бюрократии.

Чтобы подать пример министерствам, а заодно и подвинуть сторонников Маленкова, Жданов инициировал проведение суда чести в аппарате ЦК. «Подсудимыми» стали ответственные работники Управления кадров и Управления пропаганды и агитации, руководившие отделами этих управлений до прихода туда людей Жданова. Впрочем, вменили им реальные прегрешения в виде слишком явной тяги к «сладкой жизни», ресторанам и женщинам в послевоенной Москве.

В ноябре 1947 года прошёл суд чести в Министерстве высшего образования СССР над профессором сельскохозяйственной академии Жебраком за то, что тот критиковал своего оппонента Лысенко не в советских изданиях, а на страницах американского журнала «Science».

До конца 1947 года состоялись суды чести в Министерстве геологии и Министерстве государственного контроля, в начале 1948 года — в Министерстве электропромышленности и Министерстве станкостроения. В декабре был санкционирован и в январе 1948 года проведён суд чести в Министерстве вооружённых сил. Под суд попали хорошо знакомые Жданову недавние высшие руководители ВМФ — адмиралы Кузнецов, Галлер, Алафузов, Степанов. Данный суд проходил на основании соответствующего постановления о военных судах чести от 1939 года, но явно в рамках кампании, начатой Ждановым. Общественным обвинителем адмиралов выступил маршал Леонид Говоров, ещё один соратник и выдвиженец Жданова.

Реальными причинами суда были разногласия Сталина с Кузнецовым о путях развития флота и, главное, невысокая оценка высшим руководством страны деятельности ВМФ в 1941—1945 годах и его послевоенной боеготовности. Официальное обвинение состояло в том, что в конце войны адмиралы передали Великобритании и США чертежи и описания некоторых систем вооружения нашего флота, а также большое количество секретных морских карт. Суд чести состоялся очень быстро и уже в начале февраля 1948 года признал адмиралов виновными и постановил ходатайствовать перед Советом министров СССР о предании их уже уголовному суду.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.