Кресты: 791 (part 3)

Кресты: 791 (part 3)

Пылающее солнце во весь рост поднялось над землей, и потоки тёплого воздуха омыли старинные стены тюремного замка, заставляя души людей трепетать от необъяснимой радости. Весна! Ожила возрождённая после долгой северной зимы природа и сердца заключённых засветились огоньками надежды. Тут и ожидание амнистии обычно объявляемой по поводу очередной годовщины победы во второй мировой войне и чисто физиологическое чувство, наверное, впитанное генами тысяч радовавшихся весне поколений.

На набережной Невы, куда выходят окна нашей камеры оживление. Сюда приходят родственники арестантов, машут родным узникам платками, посылают воздушные поцелуи, выкрикивают, сложив рупором руки слова поддержки. И от этих визитов у узников Крестов поднимается настроение и пробуждается воля к жизни.

Появляются рыбаки — немолодые мужички, терпеливо выуживающие из мутной невской воды неизвестную живность. Мешковатые фигуры в военных куртках и неуместных для рыбалки на Неве резиновых сапогах маячат у гранитного парапета с утра до вечера.

Какие-то озорные малолетние девчонки устраивают под окнами тюрьмы тусовки, знакомятся с зэками, шутят, смеются и не найдя себе лучшего применения носятся по набережной как молодые и глупые козы. Под белыми лампами, висящими на мачтах городского освещения их силуэты можно увидеть и ночью. Ну а зэкам — всё в радость! Из переплетённых нитками газет они сооружают достигающие двух метров в длину бумажные «ружья» — тонкие прямые трубки, и подобно индейцам из приключенческих книжек резко выдыхая воздух, стреляют по девчонкам хлебными шариками с прилеплёнными к ним любовными записками. Девочки легко поддерживают игру, «влюбляясь», как правило, сразу в нескольких зэков; вспыхивают и угасают ни к чему не обязывающие заочные романы по переписке.

До передачи дела в суд следователь Тихомиров не разрешал мне видеться с родными, а теперь судья Жданова подписывает разрешение, и ежемесячно я встречаюсь с матерью и разговариваю с ней по телефонной трубке. Через разделительное стекло комнаты краткосрочных свиданий мы можем видеть друг друга. Звук прерывается подозрительными пощёлкиваниями и шипением — возможно, где-то крутится записывающая пленка, и сосредоточенный оперативник вслушивается в наш разговор. Но я не придаю этому значения и, вглядываясь в родной лицо, улыбаюсь, показывая оптимистичный настрой.

Принято считать, что весной возрастает количество самоубийств и обостряется состояние психически больных. На этот раз весеннее обострение случилось у представителей СМИ затеявших широкомасштабный пиар «Шульц-88» — карнавал злословия, гротеска и безудержной фантазии. В то время я изучал интересную книгу «Информационные войны» и одновременно наблюдая за появлением бесчисленных и поразительно необъективных публикаций о «кровавых Шульцах» невольно стал думать, что и против меня ведётся необъявленная информационная война. Впрочем, и государственные деятели, такие как министр МВД Нургалиев, министр юстиции Чайка, генеральный прокурор Устинов и председатель верхней палаты парламента Миронов, не говоря уже о губернаторе Петербурга Матвиенко, то же выступили с критическими словами против Ш-88, и возникал вопрос: находятся ли они под влиянием антишульцовской пропаганды в СМИ, или СМИ проводят кампанию с их подачи? Преувеличенный эхом газет мой до неузнаваемости искажённый образ обрёл самостоятельное существование в информационном пространстве и массовом сознании, и, тиражируясь с геометрической прогрессией, завоёвывал новые позиции без моего малейшего участия. До ареста не больше двух десятков раз довелось мне попасть на страницы газет, сейчас публикации посыпались как из рога изобилия. Обо мне писали городские, всероссийские и электронные издания, жёлтая, розовая, коричневая, всех цветов радуги пресса. Локальный национальные газеты «Новый петербургъ», «Русский фронт», «Я-Русский» и др., конечно, поддержали меня; «Российская газета», «Аргументы и Факты», «Санкт-Петербургские Ведомости», «Коммерсантъ», и к удивлению «Вне Закона» ограничились сравнительно нейтральными информсообщениями; вся же остальная российская печать, напрочь позабывшая о журналистской этике и конституционном запрете именовать человека преступником до вынесения обвинительного приговора, с маниакальной ненавистью к созданию собственного нездорового воображения дружно накинулась на меня, разнося по всему свету сатанинский образ Шульца и Ш-88. Это была настоящая травля и не имей я опыта политической работы, — а люди этой профессии приучаются с равнодушным хладнокровием принимать публичные нападки, — я должен был чувствовать себя оскорблённым. Помню грубо-издевательские заметки в «Смене», в «Петербургском Часе Пик», в «МК в Питере», в «Комсомольской Правде» — там обман громоздился на лжи, и дефицит достоверной информации щедро компенсировался ругательствами их лексикона уличной черни и выдаваемыми за потуги анализа измышлениями. В свою очередь «Тайный Советник» публиковал откровенные страшилки из номера в номер становящиеся всё страшнее и страшнее. Находясь на пике популярности, я считал данное положение временным, думая, что скоро журналисты перебесятся и забудут обо мне, переключившись на более актуальные темы. Однако интерес к делу Ш-88 не иссякал, набирая обороты ещё в течение двух-трёх лет. Таким путём я получил признание как главный праворадикал Петербурга и приобрёл известность выходящую за границы города, и даже страны.

Бег времени был неумолим: дни, недели и месяцы пролетали за чтением, приёмом пищи, прогулками, разговорами с Петей и Медведем, а вечерами — по сотовому телефону — с родными, друзьями и товарищами. Я ждал этапа. Назначенная мне стационарная психиатрическая экспертиза проводится в тюремной психбольнице на Арсенальной набережной Невы, куда увозят для обследования на 28 дней. Туда везут зэков со всех питерских тюрем — везут убийц, насильников, маньяков, и число нуждающихся в экспертизе настолько велико, что ожидание этапа зачастую тянется месяцами. Вот прошло уже пятьдесят дней, а я продолжаю пребывать в Крестах. Когда состоится экспертиза и продолжится суд, Бог знает.

Медведь продолжает вести активную деловую жизнь. Подогу он беседует с оперативником, прогуливается по галереям, навещает корешей и бывает, возвращается изрядно навеселе. Иногда и к нам приходят его приятели и тогда приготовляются особенные кушанья, а на столе появляется бутылка со спиртным. Инспектора уважительно здороваются с Медведем за руку, заискивающе улыбаются, откликаясь на любые просьбы; он тоже дружески улыбается им, незаметно вручая денежные купюры, и внешняя идиллия отношений камуфлирует своекорыстные интересы, диктующие необходимость взаимного притворства. Алчные сотрудники жаждут денег и не скрывают довольства получая их; основой отношений с поголовно коррумпированными мусорами служат не личные симпатии-антипатии, а одни только денежные знаки. — Подчинивший весь мир золотой телец властвует и в пенитенциарных учреждениях.

23 мая наступил мой день рождения — первый в тюрьме. Мне исполнилось 25 лет. Некогда я собирался отметить двадцатипятилетие с большим размахом — прожитые четверть века представлялись огромным временем, их истечение — значительным событием. Теперь я сижу в тюрьме и вовсе не помышляю о грандиозных празднованиях. Я даже никому не рассказал про день рождения (история, повторяемая впоследствии неоднократно) и провёл его, вспоминая, как я пришёл к противостоянию с системой.

* * *

1991. Мне двенадцать лет и летом я отдыхаю на даче с отцом. Вечера мы коротаем, прослушивая старенький радиоприёмник «Соната». Развлекательных ФМ-радиостанций тогда ещё не существует — можно настроиться на волну «Маяка» и русских редакций зарубежных вещательных каналов. 19, 20, 21 августа — единственные дни 1991 года, о которых моя память хранит незабывающиеся воспоминания. Мы напряжённо слушали радио «Свобода» узнавая о непостижимых, ни для меня — двенадцатилетнего мальчика, ни для отца — взрослого сорокалетнего мужчины, событиях. В стране произошёл государственный переворот — загадочное, невероятное происшествие. По московским улицам ехали танковые колонны, а перевозбуждённые корреспонденты «Свободы» с пеной у рта клеймили путчистов намеревающихся аннулировать достижения перестройки. Уже тогда я осознавал некую неправильность ситуации — государственный переворот совершался людьми, стоящими на вершине государственной власти. Председатель КГБ, министр обороны, председатель Верховного Совета Народных Депутатов и другие члены Государственного Комитета Чрезвычайного Положения — заслуженные, всем известные, пожилые люди плохо воспринимались в роли заговорщиков-путчистов. Они быстро проиграли, не решились на кровопролитие и были арестованы. Демократические силы одержали победу — СССР был расчленен и обрушен в бездну безработицы, насилия и нищеты. Я же несмотря ни на что до сих пор думаю о неудавшемся путче с тонким оттенком грусти и сожаления. История не терпит сослагательного наклонения и тщетно переживать о несбывшемся, но я не могу не думать о том, что повернись тогда колесо истории в другую сторону и мы не узнали бы трагическое значение таких слов как Будённовск, Норд-Ост, Беслан, никогда бы не услышали о взрывах на Каширском шоссе и проспекте Гурьянова, сотни тысяч детей России никогда бы не стали беспризорниками, а Севастополь не оказался бы городом на территории иностранного государства…

1992. Новый интерес к политическим сферам вызвало закрытие телепрограммы «600 секунд» — детища талантливого журналиста Александра Невзорова памятного всеми хотя бы по фильму «Чистилище». «600 секунд» была яркой, сверхпопулярной передачей заметно выделявшейся из ряда программ блеклого постсоветского телевидения. Каждая ленинградская семья на десять минут замирала вечером у экрана в предвкушении очередной порции будоражащих кровь новостей — летописных зарисовок *** картин смутного времени. Невзоров делал упор на освещении негативных сторон жизни, создавал шокирующие репортажи о повсеместной коррупции и безответственности чиновников, разгуле преступности, случаях предательства правящей верхушкой национальных интересов страны и задетые за живое власти запретили выход передачи. «600 секунд» закрыла тогдашняя руководительница питерского телецентра Бэла Куркова действующая с подачи мэра Собчака[1] и Невзоров призвал сторонников выразить протест. Горожане оказали опальному тележурналисту серьёзную поддержку: больше месяца на Чапыгина, 6 бурлила возмущённая толпа, иногда достигающая двух-трёх тысяч человек. Однажды и я приехал поучаствовать в манифестации, отчасти одобряя гражданскую позицию Невзорова, отчасти из простого любопытства. На митинге раздавались разные листовки, распространялись оппозиционные газетёнки любого направления — коммунистические, националистические, троцкистские, анархистские и т. д. издания, пестрели всевозможных расцветок флаги. Я взял кое-что почитать и не пожалел о приезде туда. Мной овладело стремление влекущее к эпицентрам общественных событий. Я стал посещать оппозиционные митинги, читал политическую литературу и видел как броуновское движение идей, закручивая людей стремительным водоворотом, заполняет советский вакуум. На Чапыгина, 6 я впервые почувствовал мощь коллективного эмоционального поля многих людей объединённых одним настроением, идеей, протестом. В прошлом, недовольство вышедших на улицу масс вело к бунтам и революциям, сегодня эмоциональный заряд толпы бывает, разряжается с помощью дубинок ОМОНа. Но в 1992 году об ОМОНе ещё и не слышали, — это скоро предстояло познать, — и люди были настроены довольно миролюбиво. Чуть позже у них больше не останется ни одной не посрамлённой надежды, ни одной не осквернённой мечты и доминирующим чувством протестующих масс станет отчаяние-ненависть-агрессия…

В 1993 году страна увидела истинное лицо «демократической» власти. 1 мая московская милиция разогнала мирный митинг. Стариков-ветеранов, женщин били палками по головам, добивали ногами. Исполнительная и законодательная ветви власти объявили друг другу войну. Два года назад бывший символом демократического сопротивления парламент теперь шельмовался гнездом красно-коричневых, и по телевидению можно было услышать призыв «Раздавить проклятую гадину!» — т. е. собрание народом избранных депутатов. Указом № 1400 президент Ельцин распустил Верховный Совет — Верховный Совет не подчинился. К восставшим депутатам примкнул вице-президент Руцкой, им оказали поддержку оппозиционные партии и законодательные собрания по всей стране. Произошёл очередной государственный переворот с точки зрения права совершённый Ельциным. Конституционный Суд признал указ № 1400 нарушающим основной закон, но Ельцин, как и все демократы той поры, действовал большевистскими методами, не признавая иного закона кроме власти насилия. Ранним утром 4 октября расстрелянный из танков, почерневший от копоти пожара «Белый дом» был взят штурмом правительственными войсками с большими потерями среди защитников. Всё их вооружение состояло из сотни автоматов хранившихся в здании с августа 1991 года. Маленький склад оружия был создан демократами на случай угрозы нового путча. Круг замкнулся — Руцкого, Хасбулатова и др. арестовали и заключили в «Матросскую Тишину» — тюрьму, где ещё сидели члены ГКЧП… Я в то время был участником ультрарадикальной молодёжной организации выступившей за парламент. У Мариинского дворца гудел бессрочный митинг, а недалеко — на одной из маленьких улочек ведущих к Невскому проспекту, в помещении штаба гражданской обороны собирались участники питерских военизированных групп ставших на сторону Верховного Совета. Именно там, на дежурстве застала меня роковая ночь с 3 на 4 октября. Отряд спецназа захватил нас врасплох и держал под дулами автоматов до десяти утра, когда московский разгром положивший кровавый конец конституционному кризису не стал очевиден. Мне не удалось поучаствовать в значительных событиях краткой гражданской войны — в обороне Дома Советов, неудачной атаке Останкинского телецентра или захвате московской мэрии, я был совсем юн и мало понимал, и всё же память неуклонно возвращается к тем дням — мятежный дух 93-го года стал моим духом…

В 1994 состоялось знакомство, сильно повлиявшее на формирование моего мировоззрения. Я познакомился с кандидатом философских наук Виктором Николаевичем Безверхим. Бывший моряк, а потом вузовский преподаватель Безверхий создал странную организацию, своего рода ферейн эпохи Веймарской Германии — конфессиональный союз потомков хлеборобов-землепашцев «Союз Венедов». Претендуя на статус концептуального центра национальной оппозиции, наподобие гитлеровского института «Наследие Предков», «Союз Венедов» занимался реинкарнацией дохристианских религиозных верований и обрядов славян. При этом идеология союза была свободна от проявлений мистицизма, стремилась подвести под себя научную базу. Безверхий проповедовал национальный социализм — доктрину национальной свободы и социальной справедливости. Написанные им книги по философии, истории религии, общей истории, антропологии и др. провозглашали расовую теорию, объясняющую возникновение, расцвет и упадок величайших цивилизаций человечества уровнем чистоты расового самосознания и крови соответствующего индоевропейского этноса. Безверхий не организовывал политических акций — он занимался просвещением, воспитанием молодого поколения в национал-социалистическом духе. Среди националистических лидеров он одним из первых признал исключительную важность работы со скинхэдами и всячески привлекал их к деятельности союза, желая дать движению бритоголовых глубокое идейное наполнение. В созданном Безверхим лектории, носящем имя славянского языческого божества Свентовида вожаки питерских скинов получали так сказать, начальное политическое образование, из примитивной плоскости уличного хулиганства выходили на интеллектуальный простор исторического и социального анализа. Особое уважение к Безверхому вызывал и тот факт, что он был первым издателем доступного перевода книги Адольфа Гитлера «Моя Борьба». Открытая публикация «Майн Кампф» была дерзким, смелым поступком — разменявшего шестой десяток лет философа посадили на скамью подсудимых, облили грязью, подвергли публичному унижению за то, что он осмелился издать прежде скрываемое коммунистами от огласки сочинение германского канцлера. Виктор Николаевич давно уже умер, но я храню о нём добрые воспоминания: он был бескорыстным сподвижником, немало сделавшим для возрождения исторической памяти и расового сознания русских.

1996. Я стал скинхэдом. Это была не дань возникшей позже моде на бритую голову или подражание кому-либо, а совершенно сознательное решение. После распада СССР распалась и вся советская система социальной работы с молодёжью, до минимума понизилась воспитательная роль образовательных учреждений. Предоставленное самим себе подрастающее поколение начало массово объединяться в неформальном порядке, пополняя многочисленные разновидности растущих, как на дрожжах, молодёжных субкультур. Поиски оригинального самовыражения и времяпрепровождения приводили молодых людей в субкультуры «толкинистов», «футбольных хулиганов», «алисоманов», «панков», «рэпперов» и т. д. ставших средствами ухода от обыденной действительности, независимой формой самоутверждения и реализации агрессивно-коллективистских инстинктов молодёжи. Явление субкультур не было абсолютно новым, но в больших городах постсоветской России поражённых параличом всеобщей безработицы и морального упадка, при полнейшем отсутствии государственной молодёжной политики — оно достигло невообразимых масштабов. Занявшие место комсомола и пионерии неформальные молодёжные объединения стали основным средством коллективной регуляции подростковой социальной активности устремлённой, как правило, к низко мотивированным целям. Многие элементы субкультурных ролевых игр несли негативную направленность и в целом возникновение, и распространение молодёжных субкультур было не более чем любопытным социальным явлением, своеобразным последствием общественных потрясений периода смутных 90-х годов. Усмотреть серьёзный смысл в существовании неформальных молодёжных объединений было нельзя. Другое дело, скинхэды — качественно новое молодёжное движение, имеющее ярко выраженный политический характер. Зародившись, как и многие субкультуры, в Англии, скины, начиная с конца 60-х, претерпели несколько неожиданных эволюций и расколов. К середине 80-х окончательно сформировалось обособленное движение правых скинов разделяющих идеи национализма и расизма. Шокирующие обывателей жестом правой руки, свастиками и бритыми под ноль головами правые скины неожиданно легко и прочно прижились на русской земле. Появившись на российских улицах, скинхэды быстро завоевали репутацию жестоких и агрессивных отморозков — одиозный имидж, способствовавший росту популярности скин-движения. Они победоносно нападали на представителей всех прочих субкультур, неизменно оставляли за собой поля уличных сражений, внушали ужас своим противникам. Их стали называть бритоголовыми санитарами города, бояться и уважать. Изначально небольшая численность (например, в 1996 году в Петербурге нас было всего порядка ста человек) с избытком компенсировалась личным мужеством и отвагой. Это были подлинные штурмовики неотличимые от тех, кто привёл Гитлера к власти, герои кровопролитных уличных битв, политические солдаты расовой идеи. Я сделал ставку на скинхэдов, потому что считал, что эта субкультура обладает огромным потенциалом и превосходными перспективами, является наилучшей на то время организационной формой для молодёжного нс-движения. Так и вышло: к концу 90-х субкультура скинхэдов распространилась практически по всем городам страны, рекрутировала десятки тысяч бритоголовых адептов. Русское национал-социалистическое движение стало реальностью…

Шли годы. 1997, 1998, 1999, 2000, 2001, 2002, 2003… Тысячи знакомств и событий, прочитанных книг, миллионы впечатлений, движений сердца и души составляли мою жизнь. Я не был посторонним человеком ни для моего Петербурга, ни для моей России и каждый новый акт современной русской катастрофы отзывался во мне болью, требовательно диктовал необходимость действовать. Став лидером группировки скинхэдов, занимаясь издательской и журналистской деятельностью, организуя правые концерты и различные культурно-спортивные мероприятия, я боролся за сердца молодёжи, в противовес оболванивающему влиянию средств массовой информации и государства стремился пробудить в молодых людях национальную гордость и национальное самосознание, открыть им правду о геноциде русского народа и трагических страницах нашей истории. На путях разоблачения лжи и отрицания терпимости ко злу конфликт с системой был неизбежен. На меня ополчились журналисты, сотрудники спецслужб, чиновники высоких рангов. То, что я писал, говорил и делал, признали преступным, меня арестовали. В тюрьме я встретил своё двадцатипятилетие.