13 Креспини-Роуд, 35

13

Креспини-Роуд, 35

Для работы с Зигзагом Тар Робертсон выбрал капитана Ронни Рида — неприметного специалиста по радиосвязи. Это был отличный выбор. Длиннолицый, с тоненькими усиками, в очках и с сигарой, он выглядел как типичный офицер в средних чинах. В самом деле, он настолько полно воплощал собой типаж армейского офицера-середнячка, что когда Тару Робертсону для операции «Фарш» потребовалось фото для фальшивого удостоверения личности — в рамках операции тело в военной форме, с документами, содержащими дезинформацию, якобы случайно прибило к испанскому побережью, — он выбрал фото Ронни Рида. Рид выглядел как человек из толпы — то есть никак.

Майор Ронни Рид, блестящий радиоинженер, который стал первым британским куратором Чапмена.

Отец Рида, официант в ресторане «Трокадеро», погиб в битве при Сомме в 1916 году. Рид родился в съемной квартире на Кинг-Кросс. После окончания школы Святого Панкраса он получил стипендию для обучения в Политехническом институте в Риджент-Парке, где изучал инженерное дело и заболел страстью к радио. Он мог собрать радиоприемник из ничего. Со своим школьным другом Чарли Чилтоном, впоследствии ставшим знаменитым радиоведущим и продюсером, Рид организовал вещание на весь мир с помощью самодельного передатчика: Ронни пел собственную мелодическую версию «Танцующей в темноте» Бинга Кросби, а Чарли бренчал на гитаре.

К началу войны Рид днем работал радиоинженером на Би-би-си, а по ночам бродил по эфиру с позывным G2RX. Однажды ночью Рид вместе с матерью отсиживался в бомбоубежище, спасаясь от авианалета, когда у входа затормозила полицейская машина. Рида вытащили из убежища и среди рвущихся бомб повезли в тюрьму Уормвуд Скрабз. У тюремных ворот стоял какой-то мужчина. «Мистер Рид, мы вас ждем. Входите», — произнес он. По тускло освещенному коридору его отвели в камеру на первом этаже. Там, окруженный двумя охранниками, сидел мужчина в летной форме, с окровавленным лицом.

«Этот человек сброшен к нам на парашюте, — объяснил мужчина. — Сегодня вечером он должен выйти на связь с Германией. Мы хотим, чтобы вы выехали в сельскую местность в районе Кембриджа, провели сеанс радиосвязи и убедились, что он передал именно то сообщение, которое мы подготовили».

Той ночью Рид и парашютист Гёста Кароли, которому вскоре предстояло стать двойным агентом по кличке Саммер, сидели в свинарнике где-то в полях Кембриджшира и отстукивали морзянкой в Гамбург: «Добрался благополучно, на несколько дней залягу на дно, пока не найду себе жилье».

Так началась карьера Рида на секретной службе.

Непритязательный, вежливый и сдержанный Рид был незаметен, однако он был «скромным гением» военной радиоигры, знающим все тайны и загадки радиосвязи. Кроме того, он имел особый талант — легко схватывал «почерк» другого радиста и отлично его имитировал: возможно, он был лучшим радиоподражателем в Британии. Искусство Рида сделало его незаменимым в команде Робертсона, и вскоре он уже контролировал весь радиообмен двойных агентов. Одной из его задач было следить за радиопосланиями агентов абверу, убеждаясь, что они не вставляют в депеши кодированных сообщений. Если агент не хотел или не мог выйти на связь, от его имени передачу вел Рид, полностью имитируя его «почерк». Однако Ронни Рид был не просто законченным фанатом радиосвязи. Под руководством Робертсона он превращался в первоклассного офицера разведки — проницательного, благожелательного и практически незаметного.

В камере Чапмена Рид впервые пожал руку своему новому подопечному. Молодой офицер полагал, что почувствует мгновенную неприязнь к этому нераскаявшемуся преступнику с «темным прошлым». Однако, как и большинство знавших Чапмена, он был очарован против своей воли.

Рид честно объявил: если Чапмен будет работать на МИ-5, ему придется вести жизнь затворника. Любые контакты с полицией, богемной тусовкой в Сохо или криминальным миром будут для него строго запрещены. При этом, объяснил Рид, ему «придется работать на нас под строгим контролем, практически в полной изоляции от общества». Чапмен, засмеявшись, заявил, что после волнений последнего времени тихая жизнь доставит ему массу удовольствия. Рид пообещал вернуться на следующий день, чтобы повести первый сеанс радиосвязи с Германией, и оставил Чапмена составлять сообщение с помощью кода КОНСТАНТИНОПОЛЬ и с контрольным знаком FFFFF. Потом Рид прочтет составленную им радиограмму и будет сидеть рядом, пока Чапмен станет вести передачу.

Как всегда переменчивый в настроениях, Чапмен после беседы с Ридом, казалось, взбодрился, решив написать еще одно письмо Стефенсу. В этом послании не было ни следа раздражительности и самокопания — теперь Чапмен был оптимистичен и разговорчив:

Mon Commandant,

спасибо за Вашу доброту, или, как говорят французы, merci pour votre bont?. Поскольку у нас было немного времени для того, чтобы узнать друг друга, позвольте мне начать с небольшого объяснения. В настоящий момент мне довольно трудно рассказывать свою историю. Сейчас мой разум представляет собой безумную мешанину имен, формул, описаний, мест, часов, взрывчатых веществ, радиодела и прыжков с парашютом, коротких, но важных разговоров, интриг, которые плетутся в ответ на интриги. Кроме того, попытайтесь представить себе мозг, изможденный тремя годами тюрьмы и многими месяцами карцера… иногда, пытаясь собрать факты воедино, я чувствую, что схожу с ума… все эти факты — не вымысел, все это на самом деле происходило, однако даты, имена и часы перепутались у меня в голове, создавая полный хаос, словно детали гигантского пазла… И в заключение: мой командир, будьте снисходительны, если в отношении мест, дат и времени, называемых мною, наблюдается некоторое несоответствие. Я боюсь, что все это прошло, словно сон; превратить его в реальность теперь — Ваше дело.

Эдди.

Оловянный Глаз Стефенс привык наводить страх на заключенных, прибывающих в «лагерь 020». Он не привык, чтобы к нему обращались в подобном шутливом тоне или поучали, что делать, — тем более молодые грабители в тюремной робе. Однако вместо того, чтобы взорваться, как легко могло случиться, Стефенс лишь ухмыльнулся и вложил письмо в личное дело Зигзага.

На следующее утро за Чапменом в тюремной машине приехал Рид в сопровождении двух крепких парней из военной полиции. Они отвезли его в находившийся в 150 ярдах от главных ворот Латчмер-Хаус клуб «Эквестриан» — небольшой концертный зал в подвальном помещении. Перед входом возвышался 25-футовый флагшток; Рид подумал, что его можно будет использовать в качестве антенны. Внутри было пустынно. Военные полицейские встали у входа, а Рид установил передатчик Чапмена.

В 10.02 под бдительным взглядом Рида Чапмен попытался установить связь со своими руководителями из абвера. В 10.06 принимающая станция сообщила, что сигнал от него идет слабый, с помехами, однако дала добро на продолжение передачи. Агент Зигзаг отстучал свое первое послание в роли двойного агента: «FFFFF ПРИБЫЛ. ВСЕ НОРМАЛЬНО Я С ДРУЗЬЯМИ». После этого он добавил свой фирменный финальный смешок: «ХИ ХУ ХА».

К обеду «наиболее секретные источники» сообщили, что станция абвера во Франции подтвердила, что радиограмма отправлена «определенно Фрицем», поскольку они «узнали его стиль работы и подпись, которую он обычно использует». Игра началась.

На следующее утро Рид и Чапмен обнаружили, что не могут установить связь с Парижем. По-видимому, сигнал их передатчика принимался в Нанте, но не доходил до французской столицы. Вторую депешу пришлось посылать «вслепую»: «FFFFF ПУСТЬ МОРИС ПЕРЕНЕСЕТ ВАШ ПЕРЕДАТЧИК БЛИЖЕ К ПОБЕРЕЖЬЮ МОЖЕТ УЛУЧШИТСЯ СВЯЗЬ. Ф. ОК».

В конце декабря они получили первую депешу непосредственно от фон Грёнинга: «СПАСИБО ЗА ПОСЛАНИЕ. ЖЕЛАЮ ОТЛИЧНЫХ РЕЗУЛЬТАТОВ. ОК».

Рид работает с немецкой радиостанцией Чапмена.

Итак, работа двойного агента, по-видимому, шла успешно, хотя прошло еще две недели, прежде чем удалось решить проблемы с отправкой и приемом радиограмм. Все депеши хранились под кодом ZINC («цинк»), а поскольку материалы хранились в алфавитном порядке, папка с данными радиообмена находилась непосредственно рядом с делом Зигзага.

Рид докладывал, что Чапмен искренне стремится к сотрудничеству и продолжает выдавать поток ценной разведывательной информации: «Зигзаг отличается замечательной наблюдательностью, и он абсолютно честен во всем, что рассказывает нам», — сообщал он. (Читая этот доклад, Джон Мастерман заметил, что он весьма скептически настроен по поводу того, есть ли вообще в арсенале подобного персонажа сама идея абсолютной честности.)

Специальный отдел полиции, ведающий вопросами политической безопасности, тем временем искал следы членов «банды динамитчиков». Как выяснилось, Джимми Хант в 1938 году был осужден за кражу со взломом с товарного склада. Дарр все еще отбывал семилетний срок в Дартмуре. Все остальные либо исчезли, либо отбывали срок, либо были мертвы. Это был идеальный вариант. Таким образом, исключалась возможность случайных контактов, к тому же ничто не мешало использовать имена отсутствующих членов банды в легенде, не опасаясь, что кто-нибудь из них внезапно объявится без предупреждения. Немцы велели Чапмену наладить связи со старыми товарищами и, возможно, завербовать кого-то из них. Хант казался идеальной кандидатурой. Как указывал Мастерман, «у немцев не было фотографии Ханта, лишь общее описание, поэтому его можно было заменить кем-нибудь, говорящим с акцентом кокни». Итак, взломщику сейфов Ханту предстояло сыграть главную роль в разыгрывающейся драме, не покидая тюремной камеры.

Постепенно английские спецслужбы начинали понимать, что получили двойного агента огромной потенциальной ценности. Когда из «лагеря 020» по ошибке передали сведения о Зигзаге в другое подразделение разведывательной службы, Мастерман, специалист по работе с двойными агентами, негодовал из-за подобного «неуместного» распространения информации. Подразделение В1А ревниво относилось к своему новому сокровищу: Тар, всегда с удовольствием делившийся разведывательными данными с коллегами, не хотел уступать Зигзага никому.

Проведенное расследование подтвердило, сколь высоко ценят немцы агента Фрица. Его экипировка была воистину первоклассной. Выданная ему валюта была подлинными деньгами, а не фальшивками, которыми абвер зачастую снабжал менее ценных агентов. Головки спичек для тайного письма были сделаны из хинина, который специалисты из научного департамента охарактеризовали как «прекрасное средство для тайнописи». Коричневая пилюля содержала цианистый калий, вызывающий мгновенную смерть. Радиопередатчик был опознан как принадлежавший одному из британских специальных агентов. Только на фальшивых удостоверениях личности в абвере, по-видимому, решили сэкономить. Государственная канцелярия определила их как любительскую подделку, которую мог обнаружить любой внимательный полисмен. «Странно, что немцы не постарались состряпать документы получше», — жаловался Тар, казалось, оскорбленный тем, что абвер сработал недостаточно тщательно. Нерешенной осталась загадка о том, как «фокке-вульфу» удалось уйти от преследования самолетов Королевских ВВС: Министерство военно-воздушных сил могло лишь констатировать, что «в случае с этим самолетом произошло что-то странное, возможно, связанное с радиолучами».

«Лагерь 020» был неподходящим местом для работы с двойным агентом. Чтобы Зигзаг работал эффективно, он должен был чувствовать себя счастливым, а для этого ему следовало создать условия, не уступавшие по комфорту вилле Бретоньер. Немцы избаловали Чапмена: «Они потакали его тщеславию, дали ему свободу и относились к нему с уважением». И вот теперь МИ-5 предстояло найти столь же ценную красную ковровую дорожку и расстелить ее перед Зигзагом.

Капрал Пол Бэквелл и младший капрал Аллан Тус были, по общему мнению, лучшими военными полицейскими среди приданных британской разведке. Оба до войны служили полицейскими, обоим после ее окончания предстояла успешная карьера в разведке. Оба были привлекательны, хорошо образованны и добродушны. Кроме того, оба были крупными парнями и, когда хотели, могли нагнать страху на кого угодно. Тар Робертсон вызвал Бэквелла и Туса, велел взять машину и отправляться в «лагерь 020» и забрать оттуда некоего Эдварда Симпсона — «опасного преступника, которого ищет полиция и который был освобожден для выполнения крайне рискованного задания». Им следовало препроводить его в безопасный дом на севере Лондона и оставаться там с ним до дальнейших распоряжений. Робертсон был крайне серьезен: «Успех этой операции зависит от соблюдения строжайших требований секретности». Если вдруг у них возникнут какие-либо проблемы с властями, на имя Симпсона тут же будет сделана копия документа, удостоверяющего, что он выполняет «специальное задание Военного министерства».

«У нас нет сомнений в верности Симпсона нашей стране, поэтому не считайте себя его охранниками, — продолжал Робертсон. — Считайте себя, если угодно, дуэньями, чьи обязанности — предотвращать возможные проблемы между Симпсоном и полицией или его старыми товарищами-уголовниками, служить щитом между ним и остальным миром». Симпсона не следовало оставлять одного ни днем ни ночью. Он не должен ни с кем общаться, не должен пользоваться телефоном или отправлять письма. Если он попытается скрыться, Тус и Бэквелл должны, не колеблясь, «ограничить его свободу» и тут же связаться с Ридом или Мастерманом. Обоим полицейским будет выдано огнестрельное оружие.

В то же время им предстояло стать компаньонами Симпсона. «Подобная жизнь, несомненно, будет для него утомительной, — объяснил Тар. — Поэтому вам следует сделать его жизнь настолько приятной, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах». Вечером они могли сходить со своим подопечным в местный паб: каждый полицейский получит для этого по 5 фунтов на пиво, Симпсона также снабдят наличными, чтобы он мог расплатиться за себя. Завоевав его доверие, полицейские должны фиксировать все важное, что может сказать их подопечный, и почаще побуждать его говорить о прошлом. Короче говоря, им предстояло охранять его, дружить с ним и шпионить за ним. Тус подумал, что мешать полицейским задержать известного мошенника — странное занятие для них, но оба были слишком осторожны, чтобы говорить об этом.

За несколько дней до Рождества Бэквелл и Тус в гражданской одежде прибыли в «лагерь 020», забрали личные вещи Чапмена и препроводили его из камеры. Без всяких предисловий Чапмен попросил Бэквелла ссудить ему один фунт, чтобы оставить чаевые сержанту, «так хорошо следившему за ним». (Только Чапмен умудрился покинуть «лагерь 020» так, будто выезжал из хорошего отеля.) Они ехали на север. В машине новые компаньоны Чапмена представились как Аллан и Пол и объявили, что теперь они его «постоянные компаньоны, друзья и будут защищать его как от полиции, так и от его криминальных знакомых из прошлой жизни». В дороге Чапмен говорил мало. «Разговор получился натянутым», — докладывал Бэквелл.

Никем не замеченные, трое мужчин выбрались из машины и двинулись по садовой дорожке к дому номер 35 по Креспини-Роуд — неприметному, стоявшему на отшибе зданию на тихой улице в ничем не примечательном лондонском районе Хендон. Несколько соседей «копались ради победы» в своих садиках, однако на новоприбывших никто даже не взглянул. Но если бы кто-нибудь из соседей отличался экстраординарным любопытством, он мог бы заметить: в доме 35 никогда не снимают светомаскировочные шторы (впрочем, многие не торопились делать это), на дверях сменили все замки и этим утром в дом приехал человек с тоненькими усиками, установивший антенну на задней части крыши.

Внутри дома номер 35 Бэквелл запер дверь, и трое жильцов принялись, как он выразился, «обживаться». Рид устроил комнату радиосвязи на верхнем этаже. Спальня Чапмена была по соседству с ней, а двое полицейских делили третью спальню. Экономка, миссис Уэст, должна была отсутствовать несколько дней, поэтому полисмены распределили обязанности по дому: Тус отвечал за закупки, а Бэквелл — за приготовление пищи. Улучив момент, когда Чапмен не мог их слышать, они разделили между собой и задачи иного рода: «Мы с Алланом договорились наблюдать за Эдди с разных сторон. Аллан изучал его характер, симпатии и антипатии, а я отвечал за фактическую сторону, фиксируя каждое сказанное им слово, которое могло представлять интерес».

Чапмен был обеспокоен. Он пожаловался на плохой сон и не выразил желания покидать дом. Словно пара заботливых матерей-наседок, Тус и Бэквелл старались сделать так, чтобы «Эдди почувствовал себя как дома». Бэквелл спросил Чапмена, что ему нравится читать, и был поражен его любовью к серьезной литературе. «Его вкус необычен для человека, ведущего подобный образ жизни», — подумал Бэквелл и приобрел для Чапмена несколько немецких романов, стихи Теннисона и пьесы Пьера Корнеля на французском.

Постепенно напряжение Чапмена спадало. Целыми днями он сидел на продолжавшихся допросах, отправлял радиограммы под надзором Рида и строил планы. Вечерами он читал, курил, слушал радио и болтал со своими дружелюбными охранниками. Бэквелл и Тус потихоньку обменивались накопленной информацией о подопечном. Они были поражены тем, сколь сильное воздействие оказала на Чапмена германская пропаганда. Так, он не обращал внимания на информацию Би-би-си о продвижении войск союзников, утверждая, что он точно знает: Германия выигрывает войну, а Россия истощена. Он доказывал, что союзникам никогда не завоевать Францию. Бэквелл решил провести собственную пропагандистскую кампанию, предложив Чапмену патриотическую книгу «Я, Джеймс Блант» Генри Мортона — фантастический роман, рисовавший картину Британии под властью нацистов. «Постепенно мы заставили его понять, что германская пропаганда, сколь бы убедительна она ни была, все же далека от правды».

Через несколько дней жизни под общей крышей Бэквелл и Тус доложили, что Чапмен кажется «вполне счастливым» и при этом оказался «кладезем информации». Казалось, их подопечный знает все о диверсионной работе: так, он «часто рассказывал о различных методах проведения диверсий, объясняя, как взрывать опоры, мосты, резервуары с бензином и т. д.». Часто он настаивал на том, чтобы с ним говорили по-французски. Оба полицейских были единодушны в том, что им достался весьма экстравагантный подопечный. Только что он читал классическую французскую литературу в оригинале и цитировал Теннисона, — и вот уже рассказывает о самом надежном способе взорвать поезд.

Как-то вечером, когда все трое отдыхали после ужина, Чапмен вдруг громко спросил сам себя, «почему это ему взбрело в голову покинуть Германию и отправиться сюда». Он продолжал размышлять на эту тему: «В Германии он мог прекрасно жить и сейчас, и после войны. Его никто не заставлял лететь в Британию». Этим же вопросом задавались и оба полицейских. Политические взгляды Чапмена, похоже, базировались на внимательно прочитанной книге Герберта Уэллса: «Он не сочувствовал национализму и хотел, чтобы послевоенный мир был устроен по принципу всемирной федерации». Тус решил, что в душе Чапмен все же патриот: «Он гордится тем, что он британец, и хотел бы, чтобы мы выиграли войну». С другой стороны, им явно двигало присущее ему безрассудство: «Похоже, он из той категории людей, для кого опасность необходима, — писал Тус. — Я чувствую, что именно по этой причине он согласится вернуться во Францию, поскольку, фактически, он — человек без родины».

Через несколько дней Чапмен вскользь упомянул, что у него есть некий план, впрочем, сразу же свернул тему, заметив лишь: «Это настолько безумная идея, что ее вряд ли сочтут выполнимой». Тус тут же сообщил о словах Эдди Риду и Робертсону, добавив: «Судя по некоторым его обмолвкам, я полагаю, что успех этого плана полностью зависит от того, сдержит ли доктор Грауманн свое обещание отправить его в Берлин, где, я подозреваю, должно произойти нечто важное».

Чапмен не демонстрировал никакого раскаяния в своем прошлом и щедро потчевал своих компаньонов историями о своих «подвигах» — таких, как ограбление ростовщика в Гримсби или магазин «Экспресс Дайриз». Эти рассказы были добавлены к растущему списку нераскрытых преступлений Чапмена. «Я думаю, мы должны держать эту информацию при себе, но все-таки сохранить ее», — писал Рид.

Большинство следователей, контрразведчиков и специалистов по работе с двойными агентами, работавших в МИ-5 (за исключением Рида), были представителями высших классов, выпускниками привилегированных частных школ. Большинству из них ни разу в жизни не доводилось встречаться с людьми типа Чапмена, и их первым инстинктивным чувством было презрение к этому неотесанному парню с его напыщенной манерой держаться. Однако почти каждый из них невольно начинал ему сначала симпатизировать, а затем и испытывать уважение, хоть и не без опаски.

К Рождеству все лондонские эксперты по шпионажу задавались вопросом, что делать с Эдди Чапменом и что им движет.

Когда Джон Мастерман, историк и спортсмен, не придумывал новых способов обмануть нацистскую Германию путем двойной игры, он любил размышлять о крикете. Иногда он размышлял о шпионаже и крикете параллельно. «Руководить командой двойных агентов — все равно что руководить командой по крикету, — разглагольствовал он. — Старые игроки теряют форму, их постепенно вытесняют новички. Не всегда просто выбрать лучших игроков, чтобы выпустить их на поле. А иногда игроку необходимо долго тренироваться прежде, чем он будет готов принять участие в матче». В Чапмене он, похоже, нашел отбивающего с потрясающими природными способностями, не нуждающегося в дополнительных тренировках и способного продемонстрировать великолепную игру — если, конечно, он не скроется с площадки и не объявится на противоположной стороне, открыв ворота для соперников.

Обо всем этом Мастерман с удовольствием размышлял, лежа на полу парикмахерской «Реформ-клуба» на Пэлл-Мэлл. В начале войны он обитал в клубе «Юнайтед Юниверсити», но, когда у клуба бомбой снесло крышу, он перебрался в Оксфорд и Кембридж. Вскоре, однако, умер старый парикмахер «Реформ-клуба», его салон закрылся; Мастермана пригласили переехать туда, и он с готовностью принял это предложение, поскольку клуб был в пяти минутах ходьбы от штаб-квартиры В1А. И вот теперь он проводил ночи лежа на полу, на который с 1841 года падали обрезки волос «великих и достойных мужей».

Спать на тонком матрасе поверх твердой плитки было неудобно. Повар «Реформ-клуба» старался, как мог, однако еда чаще всего была просто ужасна. Электричество отключали с привычной непредсказуемостью. Ванну можно было принять лишь в порядке строгой очередности, и вода в ней всегда оказывалась холодной. Но Мастерману нравилось жить в «Реформ-клубе»: «Памятуя о собственной бесполезности в ходе Первой мировой войны, я испытывал подсознательную тягу к испытаниям и дискомфорту». Он наблюдал за жизнью мужчин в военное время (женщин он, как обычно, не замечал), отмечая их стоицизм. Как-то ночью бомба попала в здание клуба «Карлтон». Члены окрестных клубов в пижамах и тапочках выстроились в цепи, спасая клубную библиотеку от огня, передавая книги из рук в руки и попутно рассуждая о достоинствах каждой из них. С такими людьми, рассуждал Мастерман, «мы просто не можем потерпеть поражение». Этот странный воинствующий монах был готов провести всю войну среди казенной еды, жестких полов и холодных ванн. А теперь, имея нового мощного отбивающего, которого можно поставить на линию, Джон Мастерман был счастливее, чем когда-либо в жизни.

В другом районе Лондона, в Латчмер-Хаус, комендант «лагеря 020» также размышлял о Зигзаге. Оловянный Глаз Стефенс полагал большинство вражеских шпионов «отбросами вселенной, чье вероломство гораздо сильнее мужества». Но Чапмен был иным — «наиболее поразительным случаем» в его практике. В отличие от остальных пойманных агентов он не выказывал и тени страха. Казалось, ему нравится быть в постоянном возбуждении, — и ничто другое его не волнует. «Что он за человек? — размышлял Стефенс. — Патриот, храбрец? Представитель подонков общества, объект шантажа? Или он обычный наемник? Шпионов, которых интересуют лишь деньги, немного, но они опасны». Для мошенника, думал он, Чапмен на удивление равнодушен к деньгам. Казалось, он был истинным патриотом — но без шовинизма и яростных нападок на все немецкое, столь характерных для самого Стефенса. Похоже, Чапмен стремился лишь добавить еще один захватывающий эпизод в разворачивающуюся драму собственной жизни. Если у МИ-5 хватит таланта качественно поставить следующий акт, размышлял Оловянный Глаз, Зигзаг сможет стать главной звездой их труппы.

Вечером в сочельник Морис, радист германской станции в Париже, отправил Фрицу следующее сообщение: «ВЫХОДИТЕ В ЭФИР В 9.45 И 17.00 QRQ» (сокращение QRQ означало у радистов «отправляйте быстрее»), У немцев, похоже, продолжались проблемы с приемом сообщений от Чапмена. Ронни Рид покопался в передатчике и не обнаружил никаких проблем. Однако он не слишком волновался. Проблемы со связью помогут им выиграть немного времени.

Куда больше волновала просьба, озвученная Чапменом. Вскоре после прибытия на Креспини-Роуд он попросил Рида найти Фриду Стевенсон, его бывшую любовницу и мать его ребенка. Раньше Чапмен упоминал о ней лишь вскользь, теперь же объяснил, что еще ни разу не держал на руках собственную дочь, которой уже исполнилось три года, что все еще любит Фриду и хочет увидеть их обеих как можно скорее. Рид пообещал постараться найти ее.

Фрида была очередным неизвестным в этом уравнении. Разрешив Чапмену общаться с ней, можно было поднять его настроение, подумал Рид, однако это все усложнит. Если Чапмен всерьез говорит о чувствах к женщине, с которой не общался много лет, и ребенку, которого никогда не видел, повлияет ли это на его готовность вернуться во Францию? Быть может, Фрида вышла замуж или отдала ребенка на усыновление. В конце концов Рид принял решение: «Мы должны в точности выяснить, как там обстоят дела, прежде чем Зигзаг отправится к ним, чтобы не поставить его в весьма затруднительное положение». Однако с каждым днем просьбы Чапмена о встрече с Фридой и Дианой становились все более настойчивыми. Рид отвечал уклончиво, и, как всегда в подобных случаях, лицо у Чапмена вытягивалось, и он уходил в свою комнату. Бэквелл и Тус относились к Чапмену как к чрезвычайно капризному и непредсказуемому подростку. «Эдди временами хандрит, — писал Бэквелл. — Если дела идут не так, как он планировал, он уходит наверх, ложится в постель и остается там часами, отказываясь от еды. Мы с Алланом в таких случаях его не беспокоим. Когда на него нападает подобное настроение, мы просто оставляем его одного».

Чапмен за рождественским ужином, 1942 г.

Фотография сделана на секретной квартире МИ-5, Кресини-Роуд, 35, Алланом Тусом, охранником Эдди.

Если на предыдущем снимке Чапмен выглядит веселым, то здесь мы видим его куда более мрачным — зримое свидетельство свойственных ему резких перемен настроения.

Ухудшившееся настроение Чапмена наложило отпечаток на празднование Рождества в доме 35 по Креспини-Роуд. В этот день Бэквелл пожарил цыпленка с сосисками. Тус сделал несколько снимков сидящих вокруг покрытого пластиком кухонного стола. На этих фотографиях удивительным образом отразились колебания неустойчивого настроения Чапмена: на одном снимке он, отхлебывая пиво, улыбается в камеру, на другом кажется погруженным в депрессию. Еще одной причиной неудовлетворенности Чапмена были продолжавшиеся проблемы при связи с немецким Центром. Его рация принимала послания из Франции, однако сам он не мог установить прямой контакт и посылал депеши «вслепую». Однако вскоре после Рождества Рид объявил, что решил проблему. Как-то Чапмен упомянул, что еще на вилле Бретоньер заметил у своего радиопередатчика болтающийся выключатель и припаял его горячей кочергой. В ответ Рид строго заметил, что «это не тот метод, чтобы обеспечить надежный электрический контакт». Он забрал рацию домой, самостоятельно починил ее и вернул следующим утром, пообещав, что теперь все будет работать как надо.

Вечером Чапмен написал и закодировал небольшое послание. Рид проверил его, одобрил и включил передатчик. В 9.45 связь со станцией в Париже была установлена. Все работало отлично. Однако в спешке и возбуждении, торопясь убедиться в исправности прибора, они допустили ошибку. Это была их первая ошибка — однако худшая из всех, что могли быть допущены. 27 декабря в 9.47 Чапмен отстучал следующую радиограмму: «ПОЗВОНИТЕ 1000 ЕСЛИ ПАРИЖ МЕНЯ НЕ СЛЫШИТ. ОК. ФРИЦ. ХУ ХА ХУ ХО». В ответ пришло подтверждение получения радиограммы. Рид и Чапмен ликовали.

Десять минут спустя они пили чай на кухне, когда Чапмен, внезапно побледнев, пробормотал: «О господи! Кажется, я забыл про эти чертовы F».