Елизавета Бам

Елизавета Бам

Первый и пока единственный раз спектакль играли 24 января 1928 года в Доме Печати, что на Фонтанке, в программе обэриутов "Три левых часа".

Час первый был поэтическим, обыгрывался лозунг, что "искусство это шкаф", выступали Хармс, Введенский, Заболоцкий, Вагинов, Бехтерев и другие поэты. На сцене стоял обычный платяной шкаф — через шкаф ходили, залезали наверх, сидели, прыгали и т. д. Второй час был отдан пьесе. Постановку "Елизаветы Бам" осуществили Бахтерев, Левин и Хармс. Героиню играла Нюра. Долго репетировали. Очень труден был вычурный, подчас несвязанный текст. В сюжет пьесы то и дело вклинивались посторонние темы, интермедии, не относящиеся, как казалось, к сюжету. На репетициях отрабатывалась динамика действия, а Хармс большое значение придавал выразительности отдельных фраз, в то время, как другие могли быть прочитаны монотонно. Почему именно так, а не иначе, было неясно, и тем труднее проходили репетиции.

Анна Семеновна вспоминает:

— В день спектакля я очень волновалась. Хармс все время был чем-то занят, забежав в гримерную, внимательно осмотрел мое коротенькое детское платьице, поправил бант и опять куда-то убежал. Александр, он играл в пьесе маленькую роль нищего, как мог успокаивал меня. Текст пьесы был жуткий. Хоть Хармс и репетировал отдельно со мной, но алогичность событий меня убивала. Например, ни с того, ни с сего я говорила: "Иван Иванович, сходите в полпивную и принесите нам бутылку пива и горох". А Иван Иванович отвечал: "Ага, горох и полбутылки пива, сходить в пивную и оттудова сюда". Я поправляла: "Не полбутылки, а бутылку пива, и не в пивную, а в горох идти".

На репетиции я нечаянно сказала "фасоль". Даня спокойно поправил: "горох" и добавил, что это принципиально. По ходу пьесы на сцену выносили полено и пилили его, а хор в это время пел:

Хоп, хоп

ногами,

закат

за горами,

облаками розовыми

пух, пух

паровозами

хук, хук

филина

бревно

распилено.

В то время, пока моя мамаша, так у Хармса, не мама, не мать, а мамаша что-то поет, я привязываю к ее ноге веревку со стулом. Кончив петь, мамаша уходила и волочила за собой стул. А папаша мой произносил такие афоризмы:

— Покупая птицу, смотри, нет ли у нее зубов. Если зубы есть, то это не птица.

И постоянно стучали в дверь:

— Елизавета Бам, откройте!

Это требование до сих пор звучит у меня в ушах.

— Почему я преступница?

— Потому что вы лишены своего голоса.

Много позже Хармс объяснил мне, что здесь перевертыш: преступники лишаются у нас права голоса, и таких перевертышей было много.

Зрители пьесу принимали плохо. К середине действия нас стали закидывать, видимо, заранее захваченными гнилыми овощами. В меня шмякнулся раскисший соленый огурец и платье потекло. Мы растерялись. Хармс из-за кулис умолял продолжать. Введенский прокричал публике, что скоро заканчиваем и просил собравшихся утихомириться. Кое-как довели пьесу до конца. Аплодисменты были жидкие. С киночаса многие ушли. А поздно вечером обэриуты собрались на срочное заседание. Они анализировали причину провала. В конце Хармс сказал:

— Подождите, нас поймут, а сыграно было великолепно.

Введенский, провожая Нюру домой, заметил:

— Даниил — мудрый судия.