Глава VIII

Глава VIII

Прошло несколько дней, и к воротам Эси-Клебени подошла торжественная процессия, возглавляемая Нгомааном. Несколько сот воинов Изи-цве, шагавших в полной парадной форме, могли легко стереть с лица земли главный крааль племени зулу. Поэтому высыпавшая навстречу толпа была обуреваема противоположными чувствами. С одной стороны, многие радовались предстоящим празднествам, которые обычно сопутствуют избранию нового вождя, а с другой — все прекрасно понимали, что воспротивься кто-либо из них воле Великого, и на них обрушатся самые суровые кары.

Не мудрено поэтому, что когда Нгомаан, сославшись на волю Дингисвайо, представил им Чаку в качестве законного наследника Сензангаконы, сообщение это было воспринято радостными возгласами. Если у кого и были свои соображения или претензии, как, например, у Дингаана или Мудли, благоразумие или, вернее, присутствие воинов Изи-цве заставило их удержаться от излишних слов.

Сразу же после утверждения в сане вождя зулу Чака велел заколоть быка для пиршества и пригласил к себе членов совета старейшин. Почтенные старцы были неприятно удивлены, когда вместо веселой пирушки они оказались на самом настоящем заседании. Новый вождь прежде всего потребовал строгого отчета о положении дел в их краалях, о точном числе мужчин, способных носить оружие, о запасах зерна и чуть ли не о каждой корове в загонах для скота. Обо всем этом у собравшихся имелись весьма смутные представления, однако Чака ни словом не выдал своего раздражения или недовольства. Расходясь по домам, старейшины успели переговорить друг с другом, нашлись между ними и такие, которые открыто смеялись над странной напористостью Чаки. Спешка в делах — вещь, не свойственная неторопливым нгуни. Все сошлись на том, что ставленник Дингисвайо очень скоро утратит первоначальный пыл и все вернется на круги своя. Однако уже на следующий день кое-кому пришлось разочароваться в своих надеждах.

Наследственные владения Чаки представляли собой почти правильный квадрат площадью немного менее трехсот квадратных километров, а это означало, что в любой день вождь мог оказаться в любом из краалей своего маленького государства. Обходом краалей и занялся Чака на следующий же день после своего воцарения. В каждом из краалей он требовал подробнейшего отчета, дотошно вникая в мельчайшие подробности. И горе было тому главе крааля, который не мог ответить на его вопросы или, что еще хуже, пытался ввести вождя в заблуждение. Нерадивые тут же отстранялись от руководства и лишались всех своих привилегий, а обманщики рисковали поплатиться не только имуществом, но и жизнью. Прошло несколько дней, и Чака уже великолепно разбирался в делах племени, а дела эти были далеко не блестящи. Еще в далекие годы Чакиного детства зулу ничем особым не выделялись среди соседних племен, а в последние годы правления Сензангаконы из-за стычек с бутелези и постоянных поражений племя и вовсе захирело. Лучший скот перекочевал в краали бутелези, войска как такового почти не было, в краалях господствовали лень и благодушие…

И вот во все краали были отправлены гонцы с приказом привести абсолютно всех мужчин, способных носить оружие. В назначенный день на широкой поляне собралось около шестисот человек, из которых только сотни полторы совсем еще зеленых юнцов не носили головных колец, а значит, по заведенному порядку были непригодны к несению воинской службы. После самого тщательного осмотра и опроса Чака забраковал около ста человек, тех, кто по возрасту или в силу каких-либо дефектов не подходил для воинской службы. Этих отослали домой. Остальные же были разбиты на три группы. В первую вошли мужчины в возрасте от тридцати до сорока лет. Все они были уже женаты и носили головные кольца. Их поселили в специально построенном краале Белебеле. Впоследствии из них был составлен полк ветеранов — Ама-Вомбе (Одна схватка). Во главе крааля Чака поставил Мкабайю. Несколько труднее пришлось мужчинам в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет, еще не женатым, но уже получившим разрешение украсить себя головными кольцами. Чака тут же лишил их этой привилегии и сформировал из них полк, который так и назывался — Джубингванга, то есть Лишенные головных колец. Мужчины того же возраста, но пока еще не носившие колец, были сведены в полк У-Длам-белу (Дикие). Оба эти полка были объединены в бригаду Изим-Похло (Холостяки) и расселены в краале, управляемом Мкаби и Лангазаной. Однако самым надежным и любимым полком Чаки стал полк, сформированный из юношей в возрасте двадцати—двадцати пяти лет. Он получил название У-Фасимба (Легкий туман). Именно ему Чака уделял больше всего внимания и возлагал на него самые большие надежды. Воинам его было поручено строительство нового крааля — Ква-Булавайо. Полк этот стал впоследствии как бы лейб-гвардией зулусской армии и пользовался целым рядом преимуществ. Воинам его не пришлось переучиваться — они с первого же дня были вооружены ассегаями с широким лезвием по созданному Чакой образцу. Обучением новичков занялся Мгобози, который решил навсегда остаться со своим другом.

Уже первые шаги, предпринятые Чакой, свидетельствовали о его организаторском таланте. В своих стремительных переходах по землям зулу он обследовал уже буквально все краали, но после возведения в ранг вождя так ни разу и не побывал только в Эси-Клебени, где по-прежнему правил Мудли. Но происходило это отнюдь не потому, что новый вождь зулу позабыл о своих врагах или вообще решил предать забвению прошлое, что было бы и вовсе невероятно. Армия, созданием которой он занялся с первых же дней своего правления, поглощала все его помыслы, но вот наконец пришло время воздать должное врагам внутренним, а особенно тем, кто причинил столько горестей Нанди и послужил причиной изгнания Чаки из родных мест.

Чаке не нужно было подыскивать место для суда и расправы. Поле, куда он погнал овец в тот далекий день, начиналось сразу же за оградой Эси-Клебени и прекрасно подходило для этой цели.

Однажды вечером вождь зулу отдал соответствующие приказания, а утром следующего дня все население крааля было собрано в поле и расположено воинами с таким расчетом, чтобы Чака мог видеть каждого из жителей с помоста, сооруженного для него и Нанди в тени огромного дерева. Казалось, что невозможно отыскать в этой толпе врагов или друзей — все они были одинаково безразличны и чуточку враждебны по отношению к человеку, сидящему перед ними на возвышении, к тому, чья воля заставила их бросить привычные занятия и собраться здесь под палящим солнцем неизвестно зачем и для чего. Было интересно и немного жутковато.

Прежде чем стать индуной и прославленным воином, Чака был простым пастухом. Он никогда не забывал этого, правда, об этом помнили и стоявшие перед ним.

Зулусский пастух не всегда в состоянии назвать число голов своего стада, но стоит только затеряться одной-единственной корове, как он сразу же обнаружит пропажу. Более того, он любому и каждому сможет точно назвать все приметы, присущие только этой корове. Пастуху стадо никогда не представляется однородной, безликой массой, оно состоит для него из отдельных строго индивидуальных особей, у каждой из которых свои вкусы, привычки, норов, расположение пятен на шкуре.

А ведь точно так, как стадо состоит из отдельных коров и быков, толпа, которую согнали сюда, состоит из отдельных людей — добрых, злых, щедрых или мелочных — тех, кто скоро будет подчиняться каждому его слову, жесту, взгляду.

Он оглянулся на мать. Нанди сидела неподвижно, опустив руки на колени и устремив поверх голов взгляд на далекие рыжие, выжженные солнцем холмы.

Чака вздохнул. Что ж, друзья придут к нему сами. Сейчас же его дело — избавиться от врагов. Пусть они прячутся за спины соседей, пусть надевают маску равнодушия или покорности, притворство им не поможет, и пусть дерево будет свидетелем, что суд его суров, но справедлив!

Правда, есть в толпе человек, который не будет прятаться за чужие спины, не будет юлить или лицемерить, пытаясь снискать себе снисхождение. У них с Чакой одна кровь, они даже чуточку похожи друг на друга. Он один не опускает глаз и выдерживает взгляд вождя, хотя обиды, нанесенные им Чаке и Нанди, можно было бы перечислять до самой ночи.

— Вы все мертвы, вы мертвы уже давно, мертвы с того самого момента, когда вы нанесли обиды мне или Великой Слонихе, моей матери. Но я не хочу, чтобы гнев входил в мои уста или руки. Поэтому вы, мертвые, попробуйте вспомнить что-нибудь, хотя бы самую малость хорошего из того, что вы сделали мне или моей матери, и я покрою вас спасительной сенью.

Осужденные тоскливо переминались с ноги на ногу, озираясь по сторонам, как бы ожидая спасения откуда-то со стороны, но память так и не подсказала им ничего.

Только Мудли продолжал испытующе вглядываться в Чаку. И Чака наконец обратился прямо к нему:

— Привет тебе, Мудли. Что ж это ты, у которого в запасе всегда было столько мудрых слов, когда дело касалось меня или моей матери, сегодня хранишь молчание? Неужто во время разлуки с нами ты растерял свою мудрость? А ведь ты должен помнить, что я тебе многим обязан — безрадостным детством, изгнанием и даже именем своим. Говори же, о Мудли!

— Мне нечего сказать тебе, о вождь, — и если в тихом голосе Чаки клокотала сдерживаемая ярость, то в столь же тихом голосе Мудли можно было услышать лишь отрешенность.

— Ну что ж, может, ты отыщешь слова, когда сейчас перед нами ты будешь умирать тяжелой смертью.

По толпе прокатился ропот. Никто не ожидал от разыгравшейся перед их глазами сцены ничего хорошего, но то, что Чака обрекал Мудли, сына, внука и правнука вождей, на мучительную и позорную смерть, превзошло даже самые мрачные их предчувствия.

И опять-таки на лице Мудли Чаке не удалось обнаружить ни малейших признаков страха. Лицо его скорее отражало глубокое раздумье. Наступила мучительная пауза, и Чака хотел было дать уже знак воинам увести Мудли, как вдруг тот заговорил ясным и громким голосом человека, привычного выступать перед толпой.

— Ты — сын моего племянника. Ты — вождь. Смерть, которой ты собираешься предать меня, не только мучительна, но и позорна. С незапамятных времен так казнят колдунов, повинных в насылании различных бед, и казнь эта накладывает пятно позора на весь род осужденного. В гневе своем, о вождь, ты забыл о связывающих нас родственных узах. Не пристало тебе, вождю зулу, начинать свое правление с поступка, позорящего твой собственный род.

— Что-то поздно вспомнил ты о родстве между нами, о Мудли, но я рад, что страх перед смертью не лишил тебя разума. Слова твои справедливы, и ты умрешь от копья, смертью воина.

— Благодарю тебя, о вождь!

По знаку Чаки к Мудли приблизился старый воин с ассегаем в руке, но осужденный даже не глянул в его сторону.

— Погоди, о вождь, — сказал он.

— Мы слушаем тебя.

— Я стар. Я участвовал во многих сражениях, и не страх перед смертью заставляет меня говорить, тем более что умираю я заслуженно. Но заслужил смерть я вовсе не потому, что когда-то обижал мальчика Чаку. Я заслуживаю смерти потому, что всю мою жизнь я держал в руках своих власть. Человек, наделенный властью, распоряжается судьбами других, а человек, распоряжающийся судьбами других, обязан уметь разбираться в людях. Я заслуживаю смерти потому, что в мальчике Чаке я не сумел разглядеть будущего вождя вождей. И поэтому сейчас, умирая, я говорю вам всем, чтобы вы слышали и передали эти мои слова другим: строжайше выполняйте все веления Чаки, ибо он приведет вас, потомков зулу, к славе. Это говорю вам я, Мудли, сын Нквело, внук Ндабы, тот, который уже сегодня будет есть землю.

Воцарилась такая тишина, что казалось, вся толпа затаила дыхание. Что же сделает сейчас этот странный человек, который самое страшное поражение в своей жизни сумел обратить на пользу себе? В какой-то неуловимо короткий миг Чаке показалось, что именно теперь, воспользовавшись впечатлением, которое произвела его речь, Мудли попросит сохранить ему жизнь. Чаке даже захотелось, чтобы он именно так поступил. Более того, Чака даже не знал, как он сам поступит, если Мудли попросит пощады.

Но Мудли неторопливо достал табакерку, взял из нее щепоть табака и так же неторопливо отправил ее под язык и молча постоял несколько мгновений. Потом, повернувшись к стоящему рядом воину с ассегаем, сказал ему самым обыденным топом:

— Выполняй приказ.

Воин бросил было вопросительный взгляд на Чаку и тут же нанес точный удар.

Пользуясь присутствием второго полка Изи-цве под командованием верного друга Нгомаана, Чака с молчаливого одобрения Дипгисвайо решил включить в свои владения земли э-лангени — племени своей матери. Еще более слабые, чем зулу, они могли стать легкой добычей любого завоевателя, и только соседство с грозными мтетва давало им возможность сохранять пока собственную независимость. За ночь отряд Чаки без труда преодолел расстояние в сорок километров, и утром Македама, вождь э-лангени, был неприятно поражен, обнаружив, что его крааль Эсивени окружен плотным кольцом чужих воинов. У Македамы оказалось достаточно ума и жизненного опыта, чтобы не начинать бессмысленного кровопролития — ведь исход сражения предугадать было нетрудно. Буквально в тот же день повторилась сцена суда, весьма схожая с судилищем над Мудли. Никому из обидчиков Нанди или ее сына не удалось избежать казни. Операция эта явилась первой пробой сил для недавно сформированных полков Чаки, которые справедливей было бы называть сотнями. Таким образом владения Чаки увеличились почти вдвое, причем Македама номинально сохранил за собой власть над племенем, а войско Чаки пополнилось двумя с половиной сотнями воинов э-лангени. Новички пользовались полным равноправием, а после непродолжительного военного обучения под присмотром Мгобози их уже было просто невозможно отличить от воинов зулу. Когда все воины получили ассегаи с широким лезвием, Чака, проведя несколько тренировочных походов, решил немедля испробовать свою тактику на деле. Пришел наконец черед Пунгаше ответить за все притеснения, чинимые им в прошлом зулу и э-лангени. На этот раз Чака намеревался преподать урок не только бутелези, но и окрестным племенам, что помогло бы им понять — на небосклоне нгуни появилось новое светило. Урок этот должен быть жестоким, чтобы сразу отбить охоту у любителей межплеменных свар.

Повод для войны найти было нетрудно — слишком глубоко укоренилось в Пунгаше пренебрежительное отношение к своим соседям. Вот и теперь он, на свою беду, обозвал нового вождя зулу «прихлебателем Дингисвайо». Чака потребовал извинений, но получил еще более резкий ответ. Затем последовало формальное объявление войны, и стороны договорились о месте, где им предстояло помериться силами. Пунгаше, столько раз бивавший Сензангакону, никак не мог взять в толк, с чего бы это ему не задать трепки и сыну покойного. В условленный день Пунгаше построил своих воинов на заранее выбранной позиции, причем за шеренгами воинов расположились женщины племени с запасами пива и снеди, пришедшие полюбоваться подвигами своих соплеменников, а при случае и принять участие в дележе добычи. Когда вдали показались воины зулу, Пунгаше подивился только их многочисленности, но и тут не испытал беспокойства — дело ведь не в числе воинов, а в их доблести. Когда же от строя зулу отделились две колонны и, перейдя на рысь, стали охватывать его фланги, он все еще благодушно посмеивался над противником, который так неразумно растягивает свой строй. Несколько удальцов бутелези вышли из рядов, намереваясь насмешками раззадорить своих противников и вызвать их на поединок. Однако шеренги зуду надвигались не останавливаясь. Более того, приблизившись к позициям бутелези на расстояние двух бросков копья, они перешли на стремительный бег. Лучшие воины бутелези, вышедшие до этого из рядов, были буквально смяты этой лавиной. Первая шеренга Пунгаше, опомнившись, принялась было метать копья, но противник уже врезался в их ряды, сея вокруг ужас и смятение — это воины У-Фасимба дорвались наконец до рукопашной.

Когда же фланговые колонны зулу начали смыкаться, вождю бутелези стало ясно, что единственный путь к спасению — в бегстве. Наспех сколотив небольшую группу, он проложил себе дорогу сквозь толпу обезумевших от ужаса женщин и скрылся в зарослях на берегу ручья. К вечеру он уже был далеко за пределами своих владений, стремясь добраться до земель Звиде. Племя бутелези прекратило свое существование. Скот, женщины и дети стали добычей зулу. Незамужние девушки, а их набралось около сотни, стали собственностью «правящего дома» зулу. На землях бутелези расселились зулу, мбонамби, э-лангени и другие племена. Жалкие остатки воинства Пунгаше нашли себе приют в зулусских краалях и окончательно смешались с победителями. Это явилось боевым крещением новой армии.

Даже эта скромная победа заставила вождей соседних племен искать дружбы и союза с новым повелителем зулу. Полное равноправие воинов Чаки, независимо от их племенной принадлежности, а следовательно, и возможность отличиться своими боевыми подвигами, представляли собой большую притягательную силу для иноплеменников. Мягкое обращение с союзниками, наличие пусть небольшой, но великолепно обученной армии, а главное — дружба с Дингисвайо обусловили то, что вожди таких племен, как сибийя, гунгебени, газини, нтомбола и другие не препятствовали своим воинам вступать в армию зулу. А совместная служба мужчин привела вскоре к полному слиянию этих племен с зулу.

Не прошло и года, а владения Чаки успели увеличиться более чем в четыре раза. Армия его состояла теперь из двух тысяч воинов — один только полк У-Фасимба насчитывал восемь сотен — и являла собой грозную силу, с которой не могли не считаться окрестные племена. Ведь всего каких-нибудь три года тому назад в битве между наиболее могущественными племенами нгуни — мтетва и ндвандве — с обеих сторон приняло участие не более пяти тысяч воинов. Загоны зулу и объединившихся с ними племен пополнились захваченным у бутелези скотом. Немалую часть общего богатства зулу составляли и собственные Чакины стада, полученные им за воинские подвиги еще в армии мтетва. И тем не менее была внутри его маленького государства сила, способная противостоять его воле, сила, не всегда враждебная, но опасная тем, что наряду с волею вождя в племени существовал некий авторитет, способный не только противиться этой воле, но и свести на нет все начинания повелителя зулу. Этой силой являлись знахари, а главной противницей многих нововведений была их предводительница Нобела.

Народы нгуни, которые всего полтора столетия назад жили общинно-племенным строем, далеко не всегда могли уловить причинную связь многих явлений окружавшей их действительности и искренне считали, что в их жизни огромную роль играют духи. Добрые и злые, духи эти весьма активно вмешивались в события повседневной жизни — от них зависели урожаи и засухи, победы и поражения, рождение ребенка или смерть соплеменника. Все воспринималось конкретно — падеж скота, гибель вождя, поражение в битве — конечно же, это дело враждебных духов. Хорошо еще, что враждебным духам мужественно противостояли духи предков, которые за определенную мзду опекали своих потомков. Но иногда получалось так, что доброжелательные духи не могли без посторонней помощи одолеть своих противников, и тут на сцену выступали ведуны и знахари, прекрасно разбиравшиеся не только во взаимоотношениях духов, но и в человеческих делах. Им-то с незапамятных времен и поручалось посредничество с духами, а также истолкование воли последних. Постепенно из общей массы скотоводов, земледельцев и охотников выделилось особое сословие знахарей, представлявшее собой замкнутую организацию со своеобразным разделением труда. Самыми распространенными были врачеватели — знахари, сведущие в медицине, хотя зачастую болезни изгонялись ими драконовыми методами. Наибольшей таинственностью окружали себя составители магических снадобий — этим случалось совершать и ритуальные убийства, ибо в рецептуру их изделий входили человеческий жир, желчь и прочие подобного типа ингредиенты. Кое-кто добывал себе пропитание вызыванием дождя. Правда, считалось, что любой вождь племени также наделен этим талантом, но у многих вождей доставало ума на то, чтобы не испытывать судьбу и не пробовать своих сил в этой области. Но самый почтительный ужас вызывали исангомы — искатели колдунов. Их задачей было выискивать колдунов, враждебных племени, или людей, которые вольно или невольно являются орудием злых духов, а следовательно, и источником уже разразившихся или ожидаемых бед. Исангомы, чаще всего женщины, приобрели особое влияние, когда власть вождя племени стала наследственной, и действовали обычно в тесном контакте с вождем. С их помощью было нетрудно устранить соперников или просто неугодных лиц: носителей зла, выявленных во время обряда «вынюхивания», палачи тут же предавали мучительной смерти. На смерть, правда менее мучительную, обрекалась и семья мнимого преступника, но, что самое важное, — имущество покойного делили между собой знахарки и вождь. Последний, правда, имел право амнистировать преступника, по для этого тот должен был успеть броситься к его ногам и попросить убежища. Но палачи тоже не медлили. Подобная система поддержания благополучия племени означала, что вождю ради собственного спокойствия приходилось делиться властью с могущественным цехом знахарей. А именно этого и не хотел делать Чака. В создаваемом им государстве, зародышем которого являлись наследственные владения, все должно быть направлено на выполнение единственной воли — воли вождя. То обстоятельство, что нынешнему вождю зулу пришлось жить среди людей различных племен, несколько поубавило у него почтения к касте знахарей: ведь в разных племенах, несмотря на сходство обычаев и верований, одни и те же приметы истолковывались часто по-разному. Именно это и заставило вождя зулу усомниться в справедливости многих суеверий, а заодно и в непогрешимости толкователей воли духов. И хотя вождь зулу вынужден был считаться с верованиями и суевериями своих подданных, обе стороны — Чака и знахарки — прекрасно сознавали, что столкновение неизбежно, и постепенно готовились к нему. И все-таки гроза разразилась неожиданно для Чаки. В далеком, краале на океанском побережье умирал Мбийя — человек, назвавший бездомного зулусского мальчишку своим сыном и терпеливо направлявший его шаги на пути к признанию и славе. Получив известие о болезни приемного отца, Чака, не раздумывая, двинулся в путь, сопровождаемый небольшой группой воинов У-Фасимба. Почти без отдыха преодолели они расстояние в сто двадцать километров, и хотя старику уже ничем нельзя было помочь, присутствие Чаки несколько облегчило его последние минуты. Проводив в последний путь Мбийю и принеся соответствующие жертвы духам предков, вождь зулу не преминул повидаться с Нгомааном, а также испросить аудиенции у Дингисвайо, благо что Великий как раз был занят подготовкой кампании против Мативаана, вождя довольно сильного племени нгванаанов, в которой и Чаке с его армией отводилась немаловажная роль.

Вернувшись в Булавайо, Чака обнаружил: жители окрестных краалей пребывают в подавленном состоянии и, что самое неприятное, тревогой своей они сумели заразить даже неунывающих воинов У-Фасимба. Как выяснилось, в отсутствие вождя на землях зулу произошли события, которые сами по себе ничего опасного или огорчительного не представляли, но, получив должное истолкование знахарей, внесли тревогу и неуверенность в ряды его подданных.

Так, во время последней грозы молнией были убиты две коровы — вещь в период дождей довольно обычная. Но то обстоятельство, что смерть настигла их перед самыми воротами недавно построенного Булавайо, было истолковано знахарями как дурное предзнаменование. А когда вдобавок был пущен слух, будто сидевшая на ограде крааля птица заговорила человеческим голосом, началась уже самая настоящая паника. К моменту возвращения Чаки искусно распускаемые слухи успели накалить атмосферу до такой степени, что даже уравновешенные люди во всеуслышание требовали провести «вынюхивание» насылателей зла, дабы предотвратить грозящие народу зулу неисчислимые бедствия.

Скрепя сердце пришлось Чаке назначить церемонию «охоты за колдунами», а значит, на какое-то время передать власть над жизнью и смертью своих подданных в руки Нобелы.

Ранним утром все мужское население подвластных Чаке земель было собрано на широком поле перед Булавайо. Полукругом выстроились воины, а в центре дуги, на возвышении восседал Чака. Толпа застыла в тягостном ожидании, и даже воины У-Фасимба хранили мрачное молчание. Каждый знал, что день этот для многих может стать последним. Все мучительно перебирали свои поступки за последнее время и пытались предугадать, на ком остановят свой выбор страшные исангомы.

Чака был обеспокоен ничуть не меньше других. Нет, ему, вождю племени, не угрожала непосредственная опасность — издавна считалось, что вождь является как бы духовным главой племени и никак не может быть орудием злых духов. Но Чака, несомненно, отдавал себе отчет в том, что если сегодня он не проявит достаточной твердости, авторитет его будет навсегда подорван, хотя об этом будут знать только он да знахарки. Да, Нобела ловко выбрала время для удара, однако у вождя тоже имеются кое-какие права, и Чака незамедлительно воспользуется ими. Он ведь не зря просидел сегодня всю ночь с Мкабайей, лучше всех знавшей неписаные законы племени.

Наконец в центре полукруга появились исангомы. Возглавляемые Нобелой, они начали пляску смерти, которая предшествовала самому процессу выискивания насылателей зла. Считалось, что, подобно охотничьим собакам, исангомы нюхом чуют злых духов и их пособников, по обряду «вынюхиваний» предшествовал особый ритуал. Много поколений назад знахари заметили воздействие танца и ритмической музыки на психику людей и издавна основывали на этом большинство магических обрядов.

Доводя себя до исступления, исангомы пляской смерти приводили толпу в состояние полной покорности, и когда наступало время перейти к обряду «вынюхиваний», воля толпы была полностью парализованной.

Пять прорицательниц, монотонно распевая заклинания, все быстрее двигались по кругу, а за ними в зловещем молчании шагали вооруженные тяжелыми палицами палачи. По приказу Нобелы все собравшиеся, кроме Чаки, свободного от этой обязанности в силу своего сана, стали подпевать знахаркам. Это было необходимо якобы для того, чтобы учуять дыхание поющего и по запаху его определить, замешан ли поющий в колдовстве.

Первые две жертвы были выбраны в дальнем конце толпы, и палачи тут же поволокли несчастных к месту казни. Чака понял, что Нобела действует по тщательно разработанному плану.

Шествуя гуськом, знахарки постепенно подбирались к ближайшему окружению вождя — тем, кто стоял подле возвышения. Понимая, что помочь друзьям можно, только разрушив каким-то образом воздействие ритма, Чака не слишком громко, но так, чтобы его могли расслышать стоящие рядом, крикнул Нобеле: «Смотри не сядь в осиное гнездо!» Наградой ему был полный признательности взгляд Мгобози.

Сегодня Нобела боролась за власть и считала необходимым преподать урок вождю и всему народу зулу. Сейчас следует нагнать страху на своевольного повелителя племени, лишить его друзей и показать всем, что никто не в силах противостоять великому таинству освященного веками обряда. Но своей короткой фразой Чака сбил ее с толку и вырвал кое-кого из своих друзей из состояния оцепенения. Нобела снова отвела знахарок подальше от вождя и там, внимательно следя за реакцией толпы, стегнула нескольких человек хвостом гну. Палачи расправились с ними, и Нобела решила совершить последнюю попытку, ради которой и была задумана сегодняшняя церемония. Цепочка прорицательниц снова двинулась к Чаке, но долгое время держалась от него на почтительном расстоянии. Они выделывали замысловатые восьмерки, то приближаясь, то удаляясь от окружавшей Чаку небольшой группы приближенных. Чака понял, что наступил решающий момент, но так и не знал, что ему предпринять. И все-таки старая знахарка застала его врасплох: она вдруг сделала гигантский прыжок, проскочив между Мгобози и Мдлакой и успев хлестнуть хвостом гну и того и другого. За ней этот маневр повторили остальные четыре знахарки. Такие образом за спиной осужденных оказалось пять исангом, которые преградили им путь к вождю, а значит — и к спасению. Но те, окончательно подавленные, казалось, и не думали просить убежища. Восемь палачей схватили осужденных. Первым опомнился Мгобози. В нем проснулся воин. Без особого усилия освободившись от вцепившихся в него рук, он вырвал у одного из палачей массивную палицу, и двое из прислужников Победы тут же свалились с проломленными черепами. Первым делом он бросился на выручку к другу, и через несколько секунд с палачами было покончено. Недобро усмехаясь, Мгобози двинулся к оцепенело застывшим знахаркам, за ним, сжимая окровавленную палицу, но без улыбки па лице, шагал охваченный яростью Мдлака. Исангомы поняли, что настал их последний час. Понял это и Чака, однако относительно знахарок у него были свои планы.

— Вы просите убежища? — прогремел он во всю силу легких. Вопрос этот был обращен к друзьям.

Мгобози, который и думать забыл о такой возможности, недоуменно глянул на него, но, твердо веруя в умственное превосходство соратника и повелителя, не раздумывая ответил: «Да, отец мой», и, тут же отбросив палицу, обнял колени вождя. Его примеру последовал и Мдлака, но так и не выпустив из рук дубину.

— Я полагаю, обряд «вынюхивания» закончен, не так ли? — осведомился Чака у знахарок. Лишенные поддержки палачей, исангомы теперь думали только о том, как бы поскорее унести ноги.

— Да, о вождь, — ответила за всех Нобела.

— А почему? — неожиданно взревел Чака. — Ведь только что вы утверждали, что чуете запах враждебных духов. Более того, вы обвинили двух прославленных воинов в преступлении и обрекли их на позорную смерть. Клянусь духами предков, вы поплатитесь за это… Нюхайте друг друга, и пусть двое из вас пойдут есть землю вместо Мдлаки и Мгобози!

— Ты забыл, о вождь, что, подобно тебе, исангомы по могут быть орудием злых духов, а значит, и не подлежат «вынюхиванию», — с оттенком превосходства в голосе возразила Победа.

— А вот это мы сейчас и проверим. Нюхайте друг друга! Или, — Чака сделал паузу и закончил уже совсем другим тоном, — или вы признаете, что ошиблись относительно Мгобози и Мдлаки…

Нобела глянула на грозных соратников вождя. Мгобози, посасывая щепотку табаку, смотрел на знахарок с презрительным любопытством, но Мдлака, не вполне разобравшись, куда клонит Чака и не уверенный в том, что опасность миновала, даже не пытался скрывать своих намерений относительно исангом. От немедленной гибели прорицательниц могло спасти только показное раскаяние, и Нобела поспешила заверить вождя, что действительно произошла ошибка.

— Ошибка, которая чуть было не стоила жизни двум лучшим воинам народа зулу? Я не исангома, но от ошибки этой далеко разит самым настоящим обманом! — Чака на этот раз не напрягал голоса, но слышали его все собравшиеся. — Ты утверждаешь, что исангом нельзя подвергать «вынюхиванию»… Хорошо! Но вы повинны в ложном обвинении, а обнаружить преступника вы умеете простым бросанием костей. Так вот, пусть каждая из вас бросит кости и назовет виновную. А чтобы на этот раз все было без обмана, ты, Нобела, бросишь кости первой. Смотри не ошибись, каждой из вас разрешается только один бросок, а палачам отдадут тех, на кого дважды укажут кости. Гадание вы будете повторять до тех пор, пока не выявите двух преступниц, но каждый раз у вас будет по одному броску.

Он мог бы и не повторять этого — Нобела поняла, что западня захлопнулась: на кого бы она ни указала, бросая первой, обвиненная ею тут же в отместку укажет на нее. Остальные же, спасая собственную шкуру, отдадут свои голоса тем, на кого уже по разу указали кости. Нобела кинулась к Чаке и обняла его колени.

— Убежища, о вождь, я прошу убежища! — закричала она.

— Значит, ты просишь у меня убежища, — медленно, как бы раздумывая над чем-то, произнес Чака.

Выдержав длительную паузу, он вдруг благодушно усмехнулся.

— Нехорошо лишать убежища тех, кто просит о нем вождя зулу. Имя нашего прародителя Зулу, что означает небо, а под небом любому и каждому должно найтись место. Но тот, кто хочет жить среди нас, пусть поступится каждым десятым, а если придет нужда — то и каждым пятым быком своего стада в пользу армии, и армия оградит его и от враждебных духов, и от завистливых соседей. — Тут, как бы вспомнив об исангомах, он обратился к ним: — Идите и помните, что отныне «вынюхивать» пособников злых духов вы будете только по моему приказу и только среди тех, кого я вам укажу.

Знахарки, явно обрадованные таким оборотом дела, поспешили убраться восвояси. Остальные тоже вздохнули с облегчением и ждали только разрешения разойтись. Но Чака заговорил снова:

— Нет, я не ошибся, назвав стоящих перед вами Мдлаку и Мгобози лучшими воинами народа зулу. Они доказали это своими подвигами. А то, что родились они на землях других народов, не имеет теперь никакого значения. Защищая своими ассегаями краали зулу, они и сами стали зулу, и так будет с каждым, кто служит небу. Впереди, нас ждут новые сражения, ибо окружены мы алчными соседями, которые зарятся на наш скот и посягают на наши земли. Противопоставить им мы можем только собственное мужество и сплоченность. Отныне не род, не племя, не число скота или жен, а только личная доблесть будут мерилом достоинств каждого. Так есть и так будет на землях Неба. Того же, кто будет противиться нашей воле, постигнет судьба бутелези, но даже и они, или, вернее, те, кто из них уцелеет, получат возможность запять достойное место среди нас. А теперь идите по домам и передайте мои слова тем, кто не слышал меня здесь.

Утомленный непривычной для него длинной речью, Чака тщательно прополоскал горло, а затем сделал несколько глотков пива. Потом он как ни в чем не бывало обратился к Мгобози:

— Признайся, ты здорово струхнул, когда в тебя вцепились помощники Нобелы?

— Нет, отец мой, они только пробудили меня ото сна. Но если бы не твои слова об осином гнезде — кто знает — возможно, я спал бы так крепко, что проспал бы и собственную гибель. Жаль только, что ты, отец, помешал Мдлаке потолковать с Нобелой. Мы наверняка услышали бы много интересного.

— Не торопись, может быть, наступит черед и для этого…