Глава I

Глава I

Когда хотят построить дом, приглашают мужчин, а они строго по кругу отрывают канавку шириной и глубиной в ладонь, а затем вбивают в нее жерди, которые составят каркас дома. Жерди задней стены переплетают более тонкими прутьями с тем, однако, чтобы оба конца этих прутьев уходили в канавку. То же самое делают и с передней стеной, оставляя в ней отверстие для двери. Потом приступают к постройке боковых стен. Когда стены доходят примерно до пояса, жерди начинают постепенно загибать внутрь дома и переплетают опорные жерди передней стены с задней, а правой с левой. Кровля получается двойной, причем места каждого пересечения жердей перевязываются травяной веревкой узлами наружу. Внутри дома вбивают несколько столбов с уложенными поперек балками, на которые опирают кровлю.

Решетчатые стены обкладывают длинной и сухой травой, равномерными слоями толщиной в две пяди, и дом готов.

Такой дом сохраняет тепло в холода и прохладу в самую сильную жару, дым очага, просачиваясь сквозь стены, выводится наружу, а прочный и упругий каркас успешно противостоит самым страшным ветрам.

Именно такой дом и отвели Нанди в краале Эси-Клебени. Он стоял третьим от дома вождя, ее мужа, и это означало, что Нанди здесь будет жить на правах третьей жены.

Только спустя некоторое время Нанди узнала, что дом этот был построен к ее приходу по настоянию Мкаби, первой, «великой» жены Сензангаконы, которая состояла в близком родстве с матерью Нанди. Фудукузи, вторая жена вождя, была бездетна. Единственный сын Мкаби недавно умер, и появление Нанди с крохотным Чакой явилось для нее некоторым утешением — ведь в жилах его текла родная ей кровь. Мкаби сразу же взяла Нанди под свое покровительство и часто защищала ее от нападок Мудли.

И первая же стычка произошла именно из-за дома. Всем был хорош этот дом, да только он буквально ничем не отличался от жилища любого подданного Сензангаконы. Поэтому, когда Нанди привели сюда из дома Мкаби, где она жила первые дни пребывания в Эси-Кле-бени, контраст ее жилища с домом «великой» жены неприятно поразил мать Чаки. Она тут же отправилась к Сензангаконе и попросила у него бычьего жира, который потом принялась тщательно втирать в земляной пол и так отполировала его плоским камнем, что вскоре и сам пол стал походить на черный блестящий камень. Стены дома она покрыла тростниковыми матами и еще раз обвязала веревками. И вот дом получился па славу, но радость в нем так и не поселилась!

А ведь, казалось бы, ничто не предвещало Нанди беду в тот погожий день, когда юноша из ее родного крааля встретил в вельде своих сверстников из племени зулу. Те очень приветливо обошлись с ним и вкусно угостили. Вернувшись домой, он много говорил об этой встрече, а лучше всего он отзывался о юном вожде зулу — молодом и красивом Сензангаконе, который принимал участие в пиршестве. Послушать его, так это был просто образец того, каким должен быть мужчина, воин, вождь. Девушки крааля внимательно прислушивались к словам рассказчика, но внимательнее всех, что тут скрывать, слушала его Нанди. Никто бы не сказал о ней худого слова в то время, девушка она была красивая, работящая, разве только слишком уж избалованная вниманием молодых людей соседних краалей.

Она довольно быстро подбила своих подружек сходить поглядеть на этого необычайного человека. И вот, запасясь на дорогу снедью и сорговым пивом, девушки отправились в далекий путь.

Им без труда удалось отыскать место, где обычно собирались юноши зулу, и завести с ними разговор.

— Кто вы, красавицы, и куда направляетесь? — выкрикнул кто-то из толпы юношей.

— Мы из крааля И-Нгуга, а идем мы в гости в крааль Э-Нтузума.

Крааль Э-Нтузума лежал несколько в стороне, и было совершенно очевидно, что девушкам незачем было делать такой крюк, но никто не стал уличать их во лжи.

— А кто из вас дочь Бебе?

— Вот она, Нанди. — И кто-то вытолкнул Нанди в первый ряд.

— А зачем вы пришли сюда?

— Мы пришли сюда посмотреть на вашего вождя, — вызывающе ответила Нанди.

— А зачем вам глядеть на него?

— Потому что он мне нравится.

— А смогла бы ты отыскать его среди нас? — Этот вопрос задал самый рослый и нарядный из юношей. Сомнения Нанди окончательно рассеялись.

— Вот он, — сказала она, указывая на спрашивающего.

Однако приятную беседу пришлось вскоре прекратить, так как было уже поздно, а ходить ночью по вельду опасно. Путешествие свое девушки повторили на следующий день. На этот раз Нанди заметила, что и Сензангакона нетерпеливо высматривает ее в толпе. Решив еще больше подзадорить его, она сделала вид, что собирается после долгого пути искупаться в реке. И тут ей удалось расслышать слова Сензангаконы, с которыми тот обратился к стоящему рядом с ним парню.

— Вон та, что стоит на камне у воды, — моя.

Девушки снова двинулись в обратный путь. После этого Нанди под любыми предлогами старалась вырваться из крааля, торопясь на свидание с молодым вождем пулу. Весь крааль следил за частыми ее исчезновениями, но это только льстило девическому тщеславию. И дело здесь было вовсе не в том, что ее избранник — вождь, Нанди, дочь и внучка вождя, не видела в этом ничего удивительного. То, что браки между зулу и э-лангени были под запретом, придавало их встречам особую прелесть. Однако все в краале знали, что подобные встречи ни к чему хорошему не приведут. Знала это и Мфунда, которая не раз предостерегала дочь. Но разве привяжешь девчонку к ограде крааля!

Беда не заставила себя ждать. Нанди поняла, что у нее будет ребенок. А тут еще, как назло, наступил период дождей, проделывать дальний путь к краалю зулу стало труднее. А может быть, все дело в том, что Сензангакона уже тогда охладел к ней?

Вина ее сразу же стала известна всем. По обычаям племен нгуни, к которым относились и зулу и э-лангени, девушки пользовались относительной свободой, но, однако, беременность незамужней накладывала пятно на весь крааль. Теперь уже требовалось вмешательство старших, чтобы уладить дела Нанди с Сензангаконой. Ей оставалось сидеть дома и стараться не показываться па глаза посторонним.

Правда, подружки Нанди предлагали самые сумбурные планы, которые в обычном случае, может, и привели бы к благополучному исходу, но сейчас речь шла о вожде, и притом вожде довольно сильного племени. Мфунда решила, что лучше всего будет направить, в крааль зулу посланцем человека заслуженного. И выбор пал на старого Синду. Но старик вернулся ни с чем, раздосадованный высокомерным приемом.

Однако Нанди все еще не теряла надежды и все эти долгие месяцы дожидалась посланцев из Эси-Клебеля. Готовясь стать матерью, она заботилась о своем будущем ребенке и, как каждая мать, делала псе, чтобы он родился сильным и здоровым. Особенно осторожной, ей приходилось теперь быть с пищей. Ведь если она, к примеру, будет столь неразумна, что поест мяса гвинейской курицы, то ее ребенок непременно будет некрасивым. Если поест зайца, то у ребенка будут безобразно длинные уши, а если отведает мяса ласточки, то отпрыску ее так и не удастся свить себе гнезда. И уж, конечно, ей приходилось воздерживаться от мяса любых самцов.

Роды прошли благополучно. Женщины вырыли в задней части хижины ямку, обмазали ее коровьим пометом, потом налили туда пастой травы умлали и выкупали в нем новорожденного, чтобы он рос послушным ребенком — не плакал и не капризничал, если матери придется отлучиться. Затем роженицу и ребенка натерли красной глиной, а живот Нанди несколько раз туго обвили веревкой. В доме ей выделили отдельную ложку и миску — роженице нельзя пользоваться общей посудой.

Восемь дней провела Нанди в своей хижине, лежа на циновке из толстого тростника, и только на девятый день сняли с нее наконец веревку, перетягивающую живот, и вручили повязку умквила. По обычаю предков ей теперь надлежало бы угостить пивом помогавших ей при родах женщин и показать ребенка отцу. Но отец был далеко, и Нанди велели собираться в дорогу.

Когда невеселая процессия приблизилась наконец к краалю Эси-Клебени, женщины направились к дому вождя и сказали ему:

— Вот тебе! Там, у ворот, твой «жук» — Чака. Иди и бери его, ибо он твой.

Мудли, посмеиваясь, приказал заколоть быка для угощения женщин, а Нанди с Чакой увела в свой дом Мкаби.

И потянулись для Нанди тусклые и безрадостные дни. Мудли, невзлюбивший ее с самого начала, отравлял ей жизнь самыми различными способами, а если Нанди или Мкаби, не выдержав, шли к Сензангаконе с жалобой на него, тот даже и не пытался вникнуть в суть дела. Послушать Мудли, но Нанди и шагу ступить нельзя по краалю мужа, а вина ее так и будет всю жизнь тяготеть над нею и ее сыном. Он прямо так и сказал ей это во время одной из перепалок. И тогда Нанди охватил великий страх за сына.

Мир, который она еще так недавно воспринимала легко и бездумно, теперь оказался полным всяких опасностей. Чужие люди, профессиональные отравители, злобные соседи, знахари проходили мимо ее дома, они несли с собой разные магические снадобья, зловредные, чудодейственные. Даже запах этих ядов мог на пути или уже дома настигнуть ее, мог проникнуть к ребенку и привести к ужасным последствиям. Еще девушкой слышала она от матери о разных уловках злых людей и теперь хорошо знала, какие коварные козни подстерегают ее. Поэтому теперь она с большой осторожностью ходила по тропинкам, подбирая всякий подозрительный хлам на своем пути, и сжигала его на маленьком огне, специально разводимом для этого в доме, в сторонке от очага. В дыму этого огня она держала Чаку, чтобы уберечь его от действия ядов.

Одно время Нанди даже казалось, что ей удалось окончательно вернуть любовь мужа. Она забеременела вторично, а вскоре на свет появилась Номцоба, но Сензангакона ждал сына, а может, это только Мудли внушил ему, что он его ждет, — и все опять пошло по-старому. Нет, не о такой жизни мечтала беззаботная дочь Мфунды. Другие жены Сензангаконы, а теперь у него появились еще две жены, часто наведывались к своим родственникам и возвращались из родных краалей с подарками и свежими новостями, но Нанди была лишена и этого. Забеременевшая в своем доме и отосланная в крааль мужа без обычного свадебного подарка родителям, она стыдилась появляться в опозоренном ею краале. И постепенно безрадостная любовь сменилась сначала безразличием, а потом и ненавистью. Все свои помыслы и надежды перенесла она теперь на сына, и если бывали теперь у нее какие-нибудь радости, то они непременно связывались с Чакой.

Сегодня именно такой день. Сегодня с восходом солнца ее сын впервые отправился вместе с другими мальчиками крааля на пастбище, гоня перед собой десятка полтора овец и коз из отцовского стада.

К этому событию, означавшему для мальчика первый шаг на пути к самостоятельной жизни, Чака готовился заранее. Нанди не раз замечала, как сын ее, пристроившись в укромном уголке, тщательно, не по-детски сосредоточенно строгал и полировал свои палки, которые будут его единственным оружием до совершеннолетия.

И вот он, важный и торжественный, как и подобает настоящему мужчине, отправился наконец на пастбище. Нанди не сумела скрыть своей радости. Полюбоваться первым выходом на пастбище своего любимца вышли и Мкаби с Лангазаной, четвертой женой Сензангаконы. А Нанди готова была бежать за ним и за ограду, да только боязнь смутить его удерживала ее. На обратном пути она внезапно обнаружила, что не только друзья решили проводить ее сына. В столь необычно ранний для него час Мудли вышел из своего дома и пристально глядел вслед маленькому пастуху. Более того — он улыбался. Терзаемая злыми предчувствиями, Нанди никак не могла бы догадаться, что Мудли следил не за важной и смешной в своей важности фигуркой маленького пастуха, а за сопровождавшей его собакой. У этого мальчишки всегда все было по-особенному! Мало того, что само появление его на свет наносило вред людям пулу, он чуть ли не с младенческого возраста резко выделялся среди сверстников. Нельзя сказать, чтобы был он чем-нибудь хуже других — скорее наоборот. Мудли даже приходилось отгонять назойливую, все чаще возвращающуюся к нему мысль, что будь его сын таким, это только служило бы поводом для отцовской гордости. Сын Нанди и Сензангаконы унаследовал лучшее, что было у них: у Нанди твердость характера, а у Сензангаконы — его рост, стать, силу и мужественную внешность. Именно это и вызывало раздражение Мудли. Что приятного в том, что этот мальчишка возглавит в конце концов людей зулу. После всего, что произошло, пытаться сблизиться с Нанди для него бессмысленно, а она уж сумеет привить своему первенцу ненависть к источнику всех ее бед! Нет, в те отдаленные уже дни, когда только возникла связь Сензангаконы с Нанди, Мудли был отнюдь не против нового брака своего племянника, если бы брак этот пошел на пользу племени зулу. На его глазах рушились, ломались вековые традиции и законы, небывалую силу заполучали люди, принадлежавшие к родам, о которых в дни его, Мудли, юности никто и слыхом не слыхал. Поэтому вождь и обязан был выбирать себе жен в краалях тех людей, чья дружба и родство укрепили бы, поддержали бы престиж людей зулу. Нет, не только к власти стремился он, сознательно оттирая легкомысленного Сензангакону от управления делами племени. Что ему власть? Богаты его краали скотом и припасами, плодовиты и тучны коровы, да и на жен своих он не может пожаловаться — они растят ему здоровых и многочисленных детей. Но кто поручится за то, что скот этот не станет добычей все более крепнущих бутелези, а сыновей своих ему не придется отправить на службу к далеким и могущественным мтетва, ндвандве или гвабе, чьи вожди и пальцем не шевельнут, если кто-то нападет на краали зулу. А что принесет людям зулу противозаконный союз с э-лангени, кроме позора и всеобщих насмешек?! Добро бы еще были у Сензангаконы другие сыновья — наследники славы и доброго имени людей зулу. А ведь мальчишка растет на редкость складным, но еще неизвестно, чем это обернется, когда наступит время стать ему во главе племени. Правда, для него, для Мудли, это никак не может обернуться чем-либо хорошим. Впрочем, пусть себе наследует огромную, но уже начинающую затягиваться жирком тушу отца, пусть перенимает неистребимое упрямство и стремление выделиться матери — мудрости в совете ему наследовать не у кого. Взять хотя бы и эту историю с собакой. Испокон веков принято считать — собака призвана служить человеку, и не мудрено, что мальчишки всех краалей стараются взять их с собой на пастбище. Но и здесь сынку Нанди захотелось отличиться. Проявляя недетское упорство, он привадил к себе не обычную собаку инджа, отличающуюся добрым правом и послушанием, а породы исика — злобную и строптивую тварь, неспособную к подчинению. Ну что ж, об охотнике судят не потому, сколько берет он с собой копий, а по тому, сколько дичи приносит он с охоты. Пусть Нанди наконец убедится, что отказ от общепринятого чаще всего чреват неприятностями. И Мудли усмехнулся.

Именно эту его улыбку и разглядела Нанди.

Широких дорог в вельде нет. Тропки прокладывают как кому заблагорассудится. Но у ворот крааля Сензангаконы трава была вытоптана, и скот, отправляясь на пастбище, подымал тучи пыли, несмотря на обильную утреннюю росу.

Впереди под присмотром ребят постарше, уже почти юношей, важно и неторопливо шествовали быки с коровами, а сзади, подбадриваемая криками мальчишек, дробно перебирая копытцами, семенила плотно сбившаяся в кучу отара овец. Самым маленьким доводилось плестись в хвосте, они-то и страдали больше всего от пыли. Неунывающие мальчишки, уже давно привычные к такому порядку, весело перекликались между собой, и только Чака, впервые отправившийся на выгон и не вполне уверенный в себе, вышагивал молча. Неуверенность эта была отнюдь не страхом перед тем, что он не справится со своими новыми обязанностями. Выросший в краале, он уже знал все, что следует знать о долге мужчины и воина. Дело в том, что чуть в стороне и позади стада независимой рысцой трусил его недавно обретенный друг И-Мини. Подружился с ним Чака недавно, и дружба эта была настолько примечательной, что привлекла внимание даже жителей соседних краалей. Произошло это не более одной лупы назад, когда Чака, обиженный в игре старшими, спрятался от всех в укромном уголке на самом солнцепеке, за оградой крааля. Честно говоря, все его силы уходили на то, чтобы не расплакаться. Он сидел, мрачно уставившись в землю и перебирая в уме кары, которым следовало бы подвергнуть обидчиков, но, кроме колдуна верхом на гиене, который увел бы их всех в лесную глушь, он так ничего и не придумал. И надо же, чтобы именно в тот момент, подняв глаза, он увидел в двух шагах от себя страшную гиенью морду. Чака оцепенел от ужаса, и прошло немало времени, пока он наконец понял, кто перед ним. Нужно отдать мальчику должное — зверь этот, хотя и чуть ниже ростом, мало чем отличался от гиены: тупая морда, светло-коричневая шерсть и грива могли ввести в заблуждение и взрослого. Конечно же, это исика. Собак этой породы держат иногда в краалях из-за их смелости на охоте, но недолюбливают за свирепый и независимый нрав.

Мальчик сидел не шелохнувшись. А пес, чуть опустив голову, мрачно уставился Чаке куда-то в переносицу, как бы выжидая, что тот предпримет. И Чака заговорил с ним. Он называл его самыми ласкательными именами, своим другом и даже, решившись на явную лесть, своим братом. Может, именно это и подействовало. Во всяком случае, Чаке показалось, что пес смотрит на него менее настороженно. Мальчик шевельнулся, пытаясь встать, и тут же шерсть на загривке пса вздыбилась. Тогда Чака решил испытать другое средство: он принялся перечислять те лакомства, гостинцы, которыми он оделит своего нового знакомого, и, перечисляя их, увлекся настолько, что чувство страха совершенно незаметно для него самого уступило вдруг место острому чувству голода. Он сулил псу груды самых вкусных вещей и все явственней ощущал, что у него все сильнее сосет под ложечкой. Собака, привычная только к резким и повелительным окликам, вслушивалась в его слова с благожелательным вниманием. «Мясо, много мяса!» — уже почти выкрикивал Чака, все более воодушевляясь. И пес, казалось Чаке, поверил ему. Во всяком случае, когда Чака поднялся, шерсть на собачьей холке лежала спокойно. Вдоль внешней ограды Чака двинулся в сторону ворот, и пес сделал несколько неуверенных шагов вслед за ним, но потом врожденная осторожность взяла верх, и он с независимым видом уселся на траве. Оглянувшись, мальчик увидел, что пес внимательно и как бы выжидающе смотрит ему вслед, но, когда их взгляды встретились, исика отвернулся и лениво зевнул.

У ворот крааля мальчик увидел пригнанное на дневную дойку стадо. А это означало, что наступило время полдника. Хотя обычно пищу для Чаки и Номцобы готовила Нанди, Чака знал, что сегодня Мкаби стряпает отцу особое лакомое блюдо — у-билебиле — рубленое жирное мясо, сваренное вместе с бобами и овощами. И поэтому, несмотря на голод, Чака не очень спешил домой. Уж кому-кому, а ему, баловню Мкаби, наверняка перепадет что-нибудь с отцовского стола. И это было очень удачно, ибо как же иначе он смог бы выполнить обещание и принести собаке гостинцы. Ведь обычно, как и положено, он ел в доме Нанди на мужской половине, но выносить с собой пищу из дома ему никогда не приходилось: в этом не возникало надобности, а если бы такая потребность и возникла, то он все равно не смог бы этого сделать. Как и все остальные ребята крааля, он разгуливал голышом, а в руках разве будешь носить пищу? Но сейчас только правила приличия по позволяли Чаке наскоро проглатывать еду, подаваемую Нанди. Прополоскав рот холодной водой и вторично вымыв руки, Чака сразу же бросился вон из хижины. Но ждать ему пришлось довольно долго. Его отец, великий вождь Сензангакона не был связан обещанием и поэтому ел, как всегда, неторопливо и обильно, запивая каждое блюдо добрым кувшином пива. Чака уже совсем было приуныл, но тут из-за дома вождя показалась Мкаби, которая, заговорщицки улыбаясь, вдруг протянула ему кувшинчик. Чака сначала удивленно уставился на нее, но, почувствовав теплоту сосуда, сунул руку внутрь и, все еще недоумевая, облизал пальцы. Да, конечно же, это у-билебиле! Мкаби молча удалилась, а Чака по давно заведенному между ними порядку отправился в укромное местечко, чтобы на досуге и вдалеке от посторонних глаз насладиться пищей вождя.

Горшок успел уже изрядно поостыть, и мальчик несколько раз осторожно спивал вкусную жижу, честно оставляя мясо и бобы на дне сосуда. Потом он предусмотрительно сорвал несколько крупных листьев и отправился на поиски. Вновь обретенного друга он нашел довольно быстро. При его приближении пес настороженно вскочил, но не убежал. Чака напомнил ему о своем обещании, а потом выложил часть гущи на лист и протянул псу. На этот раз тот с рычанием отскочил в сторону. Чака положил угощение на траву, а сам, продолжая ласково приговаривать, отошел на пару шагов в сторону. Вздыбив на загривке шерсть, пес осторожно подошел к гостинцу и долго принюхивался. Чака неосторожно шевельнулся, и пес зарычал. Потом уже Чака не двигался, пока пес не расправился с первой порцией. Чака положил пригоршню жирной массы на новый лист и протянул его псу, по тот так и не тронулся с места. Пришлось Чаке снова отойти в сторону, оставив лист на земле. Так повторялось несколько раз, пока они окончательно не расправились с содержимым горшка. Теперь предстояло самое неприятное — отправиться к ручью и самым тщательным образом вымыть горшок. Операция эта — чисто женское занятие — несколько ущемляла мужское достоинство Чаки, но тут уж ничего не поделаешь — ведь только под таким предлогом Мкаби и могла подсунуть своему любимцу лакомства с отцовского стола. Пес вслед за мальчиком отправился к ручью и, более того, на обратном пути шел за ним до самых ворот крааля. У ручья Чака и дал имя своему приятелю. Время было полуденное, и Чака назвал его полднем — И-Мини.

И вот теперь этот новоявленный друг счел своим долгом сопутствовать Чаке в этот столь важный для него день.

На пастбище все шло поначалу обычным путем: старшие ребята погнали коров с быками дальше, на более сочную траву, а Чаке вместе с младшими мальчишками, пасущими, как и он, овец и коз, пришлось остаться на том месте, где всего несколько дней назад пасся крупный рогатый скот. Овцы довольно быстро сбились в общую отару, а ребята занялись своими мальчишескими делами, только изредка отрываясь от игр, чтобы вернуть особенно далеко отбившуюся овцу или козленка. Чака неплохо подготовился не только для трудов мужчины, но и для игр со сверстниками.

Несколько дней назад он вылепил из глины и тщательно высушил на солнце фигурку быка, чуть подлиннее собственной ладони. Правда, у быка этого вместо ног торчали короткие обрубки, но не ноги были у него самым важным, а рога, и Чака немало попотел над ними — они получились не слишком длинными и не слишком толстыми — в самый раз. Теперь он сразу же решил испытать их прочность на деле. Еще до того, как он был допущен к пастьбе овец, ему не раз доводилось следить за играми других ребят — зажав в руках глиняные игрушки, мальчики заставляли их бодаться и старались при этом обломать рога бычку противника. Игра получалась весьма азартной, поскольку окружающие громкими криками подбадривали противников, принимая сторону того или другого. Игра эта столь широко распространена, что о человеке, совершившем опрометчивый поступок, говорят, что он поставил не на того быка.

Даже здесь, среди маленьких пастушат, Чака оказался самым младшим. Он понимал, что его не особенно охотно допустят к игре, ибо какая честь от победы над мальчишкой, впервые появившимся на пастбище. Выйди же Чака победителем, проигравшему никак не избавиться от неминуемых насмешек. Но Чака знал, что бычок его хорош, и терпеливо дожидался своего часа. На пастбище, как и повсюду, были свои заводилы. Двое подростков, которым уже в недалеком будущем предстояло перейти на новую, более высшую ступень и стать пастухами коров, считались здесь непререкаемыми арбитрами в играх и мальчишеских спорах. По давно заведенному порядку они первыми затеяли поединок. Остальные обступили их настолько плотным кольцом, что Чака оказался вообще оттертым в сторону. Потоптавшись на месте, он наконец обошел играющих по кругу, но, кроме тесно сгрудившихся спин, так ничего и не увидел. О ходе сражения он мог судить только по отдельным выкрикам более счастливых зрителей. И тут мальчик снова обратил внимание на И-Мини. Пес лежал, опустив тяжелую голову на лапы, и только изредка поглядывал на пастухов, в шумной ватаге которых затерялся его любимец. Теперь же, когда и Чака оказался за пределами круга играющих, пес поднялся и выжидающе глянул на него, как бы напоминая, что пора возвращаться в крааль. Он еще не знал, видимо, что отныне Чака должен ежедневно пребывать на пастбище. И мальчик решил не подходить к нему — пусть привыкает.

Поединок затягивался, видимо, силы и искусство сражающихся были равными. Потом взметнулся дружный вопль, и круг немного раздался. Чака тут же протиснулся в пего и увидел, что на траве, торжествующе подняв своего неповрежденного бычка, сидит Мзики. Его более рослый соперник только что грохнул поломанную фигурку оземь и что-то сердито объяснял своим сразу погрустневшим сторонникам. Мзики без особого труда обломал рога быкам еще двух мальчишек и ждал новых противников. Но никто из ребят не отзывался, возможно, им просто жаль было своих игрушек. И тогда Чака присел на корточки напротив Мзики, крепко сжимая в ладони своего бычка. Мзики, который, несмотря на малый для мальчика его возраста рост, был все же на добрую голову выше Чаки, для начала обрушил на своего противника целый град насмешек.

В словах его вроде бы не было ничего обидного — он называл Чаку «великим сыном великого вождя», сыном «великого воина», «непобедимым», да только тон этих похвал был настолько издевательским, что все постепенно принялись хохотать. Чака терпеливо сносил насмешки, медленно пододвигая своего бычка к бычку Мзики. Тот решил было расправиться с ним сразу и, зацепив рогом за рог, стал с силой поворачивать бычка. Но Чака крепко вцепился в глиняную фигурку, пытаясь ни в чем не уступить противнику. Тут Мзики, чувствуя, что может обломать рога у своей игрушки, ослабил нажим и резко повернул руку в обратную сторону, но и на этот раз у него ничего не получилось. Зрители хранили молчание, и до Чаки доносилось только их взволнованное сопение. Полагая, что Чака не вполне знаком с правилами игры, Мзики решил пойти на явное плутовство и принялся толкать рог Чакиного бычка лбом своей игрушки, но тут за Чаку вступился Мвази, и все опять началось сначала.

У Чаки уже стала затекать рука — он, видимо, от излишней старательности и из боязни нового подвоха слишком сильно сжимал фигурку, но и Мзики, одержав столько побед, успел изрядно утомиться. Однако интерес присутствующих не ослабевал. Теперь уже раздавались подбадривающие крики в адрес Чаки, а больше всего тут усердствовали посрамленные сторонники Мвази. Вдруг послышался чей-то крик:

— Эй, Чака! «Подарок» отца уходит к бутелези…

К этому Чака никак не был подготовлен. Он, правда, сразу понял, о чем идет речь. «Подарком» называли одну из овец его отца, но в краале никто не осмеливался произносить эту кличку вслух. Не вполне понимая, каким образом овца может влиять на престиж вождя, его отца, Чака все же невзлюбил ее, а странная окраска этой овцы только лишний раз напоминала и ему и всем окружающим о ее существовании.

Появилась она в краале недавно, и связано это было с событиями, неприятными не одному только Сензангаконе, но и всем людям зулу. Примерно две луны назад, выведенный из себя все учащающимися нападками бутелези, Сензангакона решил разрешить спор оружием. Из дальних краалей были срочно собраны молодые люди вдобавок к тем двум-трем десяткам воинов, которые постоянно находились при вожде. Решив тряхнуть стариной, пришли и ветераны, хорошо помнившие сражения еще при отце Сензангаконы, который в молодости был известным забиякой. Бутелези был послан вызов, а женщины тут же принялись готовить пиво. В назначенный срок Сензангакона велел заколоть двух быков из своего стада, и наутро вся его армия, насчитывающая сотни полторы воинов, двинулась на бутелези. За воинством увязались женщины с пивом и подростки с различной снедью.

Да только ничем хорошим это не закончилось. Храбрецы бутелези настолько досадили воинам зулу своими насмешками, что те, метая на ходу копья, бросились на врага. Все разгорячились до того, что успели метнуть в противников по три копья, пока добежали до укрывающихся за щитами врагов, а поскольку почти все они только и имели по три копья, то оказалось, что большинство подбежало к врагам, в сущности, безоружными. Тут-то бутелези, не теряя времени зря, и захватили изрядную часть воинов зулу в плен. Самое обидное во всем этом было как раз то, что во главе атакующих зулу находился Сензангакона. Именно он и подал пример несдержанности, за что и поплатился, попав одним из первых в плен.

Крепкого и вкусного пива наварили женщины зулу, да только потчеваться им довелось бутелези. Потери с обеих сторон были невелики, а захваченные пленные и, главным образом, пиво привели бутелези в благодушное настроение, поэтому, кода к краалю победителей подходило их войско, ведя под конвоем незадачливых зулу, недавние противники уже перекидывались шутками, а в краале Пунгаше, вождя бутелези, дело и вовсе завершилось общей пирушкой.

Правда, женщинам зулу пришлось с поля боя отправляться несолоно хлебавши за скотом, чтобы выручать своих соплеменников. Выкуп потребовали нетяжелый, только за Сензангакону Пунгаше запросил трех быков.

Наутро женщины зулу под эскортом нескольких старых воинов пригнали к воротам крааля Пунгаше скот, и пиршество возобновилось с новой силой. Теперь, когда самое неприятное осталось позади, вчерашние противники вели себя как старые и добрые друзья, какими они, по сути дела, и были. Пунгаше усадил Сензангакону рядом бой на почетном месте и угощал его самыми изысканными блюдами. Сензангакона же, изрядный знаток яств и большой любитель выпить, не скупился на похвалы щедрому хозяину. Особенно он расхваливал поданную баранину. Баранина и впрямь была хороша, кроме того, не хвалить же ему мясо быков из собственного стада. Явно польщенный Пунгаше предложил своему пленнику-гостю осмотреть его отару, а отару эту — предмет зависти соседей — посмотреть стоило. Овцы были подобраны одна к одной, и все они были невиданной масти — белые, с черно-коричневой головой. Тут уж Сензангакона, не кривя душой, принялся осыпать похвалами и доблести Пунгаше, и достоинства его стад. Кончилось это все тем, что когда воины зулу, изрядно отяжелевшие от выпитого и съеденного, двинулись наконец к своему краалю, во главе их вышагивал Сензангакона, гордо таща за собой на веревку подаренную ему Пунгаше темноголовую овцу. Путь был неблизким, и молодые воины несколько раз предлагали вождю взять на себя заботы о животном. Но Сензангакона не уставал твердить, что это подарок его друга и даже более того — залог благополучия не только его, Сензангаконы, но и всех людей зулу.

В краале выяснилось, что предусмотрительные женщины унесли на поле битвы далеко не все заготовленное пиво, да к тому же наварили и нового, справедливо полагая, что мужчинам захочется запить им горечь поражения. Запас оказался порядочным, и Сензангакона решил, что не имеет смысла откладывать пирушку на завтра. Наскоро умывшись с дороги, он тут же потребовал пива и принялся угощать им свих соратников. Далеко за полночь он велел привести овцу из крааля Пунгаше прямо к своему дому и принялся расхваливать ее. Кувшины с пивом ходили по кругу, а у овцы обнаруживались все новые и новые достоинства.

Из речей Сензангаконы явствовало, что он не так уж прост и сражение с бутелези было затеяно им не зря. Подумаешь, одно проигранное сражение! Но ведь зато люди зулу заполучили теперь овцу бутелези, потомство которой насытит все их краали! Подумаешь, три быка, да ведь отара таких овец стоит сотни отборных быков. И более того, ценой малой крови люди зулу пользуются теперь дружбой и расположением могущественных соседей. Разве это не так? Вот перед ними подарок его друга Пунгаше, залег прочности их союза.

Пиршество закончилось уже на рассвете, а наутро и сам Сензангакона позабыл многое из сказанного им этой ночью. Но с легкой руки какого-то остряка за диковинной овцой прочно закрепилась кличка «Подарок».

И вот именно эта овца, только недавно пущенная в отару, отбилась сейчас от своих товарок. Может, она и впрямь решила отправиться па поиски стада Пунгаше? Обычно овцы пасутся тесно сбитой массой, и вернуть в отару отбившуюся овцу не составляет никакого труда. Потому-то присматривать за ними поручают самым маленьким. Но тут было что-то новое: овца, точно заранее наметив себе определенную цель, рысцой двинулась в путь.

Так и не выпуская из руки бычка, Чака наспех подобрал свои палки и бросился в погоню. Но не тут-то было — овца тоже припустила. Чака уже успел здорово запыхаться, когда заметил, что вслед за ним с мягко подрагивающей холкой, размеренной рысцой трусит И-Мини. Овца успела удрать так далеко, что среди высокой травы мелькала только ее спина. Тогда Чака, окончательно отчаявшись, вспомнил об И-Мини. А что, если тот сумеет ему помочь?

— Вперед, И-Мини, вперед! — выкрикнул он и указал рукой на удаляющуюся овцу. Пес как будто только и дожидался этого. Тяжелыми прыжками он бросился вперед, стремительно сокращая расстояние. Чака в изнеможении опустился на траву, но тут же встал, желая посмотреть, как пес справится со своей задачей. Поведение И-Мини ничуть не походило на поведение пастушеских собак. Догнав овцу, пес бросился к ней, та метнулась в сторону, но он двумя прыжками снова настиг ее. И что самое удивительное, Чака так и не услышал обычного лая. Потом и овца и пес вовсе исчезли в траве. Предчувствуя недоброе, Чака побежал из последних сил. То, что он увидел, превосходило самые мрачные его предчувствия. Нелепо подвернув голову, ни траве лежала овца, а чуть в стороне от нее сидел И-Мини, спокойно, с полным сознанием выполненного долга дожидаясь своего маленького хозяина. Все еще рассчитывая на что-то, Чака с трудом повернул овцу на бок и увидел на ее горле страшную рваную рану. Не зная, что предпринять, Чака обежал к мальчишкам. Теперь уж было не до игр. После долгих и безуспешных споров решили, что все равно придется дожидаться дневной дойки. В полдень двое старших ребят на палке понесли задушенную овцу к краалю. Шагали молча. В хвосте процессии понуро тащился Чака.

Сензангакону охватил великий гнев. Распаляясь все больше от собственных слов, он кричал, что этому мальчишке ничего нельзя доверить, что теперь рухнуло благополучие его дома, что неблагодарный сын хочет разорить его, что из-за нерадивости Чаки пропали теперь те три быка, которые якобы были внесены в обмен за овцу. Понимая несправедливость своих слов, Сензангакона окончательно обозлился и решил было собственноручно выпороть Чаку. Но тут вмешалась Нанди. Она тоже не выбирала выражения, а если и выбирала их, то только для того, чтобы побольнее уязвить самолюбие своего мужа и вождя.

Совершенно позабыв о сдержанности и почтении, она кричала, что Чаке не за что быть благодарным отцу, что овца это и есть овца, а никакой не бык и тем более не три быка, что Сензангакона уж больно щедр, когда речь идет о выкупе его собственной персоны, но что когда следовало послать быков ее, Нандиным, родным, он не проявлял такой щедрости, что если бы ее муж не был толстой и трусливой бабой, то люди зулу захватили бы весь скот бутелези, а не выпрашивали бы у них овец. Все это она вопила так громко, что ее было слышно и в соседних краалях.

Сензангакона сначала опешил от ее ярости, но обвинения в трусости он уж никак не мог стерпеть.

— Можешь убираться к своим э-лангени, которые так щедры на девушек с детьми, — закричал он во всю мощь своих легких. — Убирайся к ним со своим Чакой — все равно этот мальчишка ни на что не пригоден.

Нанди бросилась к своей хижине, так сильно рванув за собой Чаку, что тот чуть было не свалился от неожиданности. Там она торопливо собрала нехитрые пожитки и наспех завернула их в циновку. Посадив на спину маленькую Номцобу, взяв за руку Чаку, с циновкой под мышкой, она вышла за ворота крааля и, ни разу и не оглянувшись на дом, в котором провела семь безрадостных лет, зашагала в сторону родного крааля.

Путь их пролегал через пастбище. На вытоптанной траве валялся брошенный в спешке глиняный бычок Чаки, но мальчику даже в голову не пришло его поднять.