Начало армейской службы

Начало армейской службы

Наступил очередной крутой поворот в моей жизни.

Пересыльный пункт занимал помещение какого-то духовного назначения, возможно, в былые времена здесь была мечеть. Два длинных зала со сводчатыми высокими потолками были загромождены трехэтажными нарами, между которыми оставался такой узкий проход, что при команде «Подъем!» все население нар не могло в нем разместиться. Да и на нарах было так тесно, что я предпочел спать на доске, перекинутой через проход между нарами. Естественно, «дух» стоял такой, что, как говорится, топор повиснет. Все, находившиеся на призывном пункте, состояли из двух основных категорий.

Первая, наиболее организованная, легко и сознательно реагирующая на команды, представляла солдат, отбывших курс лечения в госпиталях и признанных годными к продолжению дальнейшей службы. Эти долго не задерживались, вскоре из них комплектовались маршевые роты, и, получив новое обмундирование, каски, лопатки, котелки, винтовки, противогазы и подсумки, они строем уходили на вокзал.

Большинство, составлявшее вторую часть контингента, — мобилизованные по очередному призыву, главным образом из сельских районов Татарии. Обутые в лапти, надетые на длиннющие онучи, с огромными «сидорами», они казались ужасно бестолковыми. Многие из них плохо говорили по-русски, совсем не понимали команд. Целыми днями молча сидели они на своих местах на нарах, часто распаковывая свои «сидора» и принимаясь за еду (лепешки, сыр и вяленое мясо или сушеная рыба), чем возбуждали зависть и болезненное ощущение голода у остальных. Их иногда вызывали на площадь, где проходили построения, окриками и толчками пытались сформировать некоторое подобие строя и тоже отправляли на погрузку в вагоны для следования в запасные полки, где им предстояло обучаться военному делу. Обмундирования они не получали.

Недели через две-три настала и моя очередь. В числе небольшой команды, составленной из студентов, десятиклассников, закончивших школы, учителей, библиотекарей, нас построили, выдали сухой паек и отправили на вокзал, не говоря о том, куда нас направляют.

Кстати, получать сухой паек было намного выгодней, чем питаться в солдатской столовой, где значительная часть продуктов ухолила «налево» и поглощалась вечно голодным нарядом по кухне.

Итак, маршевая команда пересыльного пункта Казани, направляемая в военное училище (куда и в какое — нам не сообщили), размещена в двух теплушках, прицепленных к эшелону, движущемуся на запад.

Возглавлял команду бравый старшина-нестроевик с потешной фамилией Капусто, еще не получивший новую военную форму с погонами и носивший в петлицах четыре треугольника. Он успел уже изрядно повоевать, о чем свидетельствовали три нашивки за ранения и медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». Он постоянно держал при себе полевую сумку с нашими документами, не расставаясь с ней, даже отправляясь выполнять естественные надобности.

Перед посадкой в вагоны он, построив нашу команду, после обычной переклички рапортовал какому-то политработнику штаба о том, что команда готова к посадке в вагоны. Тот произнес речь, которая помимо обычных в те времена штампов («Родина, партия, правительство и сам товарищ Сталин проявляют к вам особое доверие…») содержала требования к дисциплине во время следования до пункта назначения, наименование которого нам знать не следует. На остановках ни в коем случае не отлучаться от вагонов далее зоны видимости и слышимости. Отставший от поезда будет считаться дезертиром со всеми последствиями.

Несмотря на категорическое запрещение далеко отлучаться от наших вагонов (без документов нас могут задержать комендантские патрули даже в пределах станции и, чего доброго, посчитать дезертирами), отлучаться все же приходилось: ведь туалетов-то в наших теплушках не было!

Не знаю, по какому правилу и кем определялась очередность прохождения составов через железнодорожные станции, но наш эшелон в этой очередности, вероятно, занимал одно из последних мест. На каждой станции нас загоняли на какие-то запасные пути, а на разъездах мимо нас проносились идущие в том же направлении поезда с военными грузами.

В первый же день пути почувствовал недостаток своей экипировки: отсутствие котелка. Ведь гречневая каша-концентрат — это окаменевший брикет, который, как сказано на упаковке, необходимо варить 10–15 минут. Ложкой я обзавелся еще в Казани, а вот о котелке не подумал. Первый день еще обходился «сухомяткой» (хлеб, сало, колбаса, селедка), а наутро сварил себе на костерке кашу в котелке, взятом напрокат у одного из спутников, и съел в один присест: отложить часть для последующего употребления было не во что. Это был первый урок приобщения к солдатскому быту: жизненно необходимо иметь при себе ложку, котелок и малую саперную лопатку. Вышел из положения, совершив неблаговидный поступок, авось простится он мне за истечением срока давности…

В зале ожидания какой-то небольшой станции увидел бак с питьевой водой, к которому на цепочке была прикреплена большая жестяная кружка. Удалось незаметно для окружающих разжать звено цепочки и этот сосуд похитить. До конца пути эта кружка мне служила и котелком, и по своему основному назначению.

В пути и на остановках коротали время, греясь у бочки-печки, в разговорах, темами которых были рассказы о недавнем мирном быте и последовавших военных испытаниях.

Большинство моих спутников были горожане — жители Казани и эвакуированные из разных городов, оккупированных германскими войсками. Обсуждалась и предстоящая нам учеба в военном училище, и последующая служба в качестве командиров — младших лейтенантов Красной армии. Меня особенно волновал вопрос о том, как будут складываться отношения между нами — безусыми мальчишками 18–19 лет и рядовыми и младшими командирами, большая часть которых намного нас старше.

Наблюдали за проходящими поездами, везущими на запад людское пополнение и военную технику. У останавливающихся составов пытались угадать, куда они направляются, но предусмотрительный старшина категорически запретил расспрашивать об этом: неуместное любопытство могли посчитать подозрительным.

Часто останавливались и санитарные поезда с ранеными: тяжелораненых везли в пассажирских вагонах, переоборудованных под госпитальные, легкораненые ехали в таких же, как наши, теплушках. Иногда из госпитальных вагонов выгружали носилки с умершими в пути.

К середине третьего дня пути показались знакомые подмосковные сосновые леса и дачные поселки.

И вот, наконец, Москва, Казанский вокзал. Здесь я был в последний раз в 1935 году, направляясь с мамой в Анапу. Так давно и так болезненно-памятно это было… Совсем близко, каких-нибудь 15 минут пути (в Лубянском проезде), живет близкая подруга моей мамы по царской ссылке Калерия, возможно уже вернувшаяся из эвакуации. Есть и другие хорошие знакомые по Обществу бывших политкаторжан, где, я был в этом уверен, меня бы встретили как родного. Но куда же без документов и из-под надзора бдительного старшины?

Разместились в одном из залов в ожидании распоряжений.

В столовой одного из зданий, примыкавших к вокзалу, нас накормили неплохим по военному времени обедом и на втором этаже стали показывать фильм «Тринадцать» о героических событиях времени борьбы с басмачеством.

Досмотреть фильм не пришлось: раздалась команда «На выход, строиться!». Погрузились в пассажирский вагон пригородного поезда и через пару часов выгрузились на станции Хлебниково.

Где-то поблизости от станции (несколько минут пешком) обнаружилась проходная на территорию училища, огражденная высоким забором. Пропустили внутрь и провели в отгороженную решетчатой оградой карантинную зону. Старшина, нас сопровождавший, с превеликим облегчением сдал наш неровный строй пожилому (так нам тогда казалось) лейтенанту — командиру карантина, отрапортовав по всей форме:

— Товарищ лейтенант! Маршевая рота (номер не помню) в составе… человек из Казани прибыла в ваше распоряжение. Старшина Капусто.

Лейтенант, откозыряв и приняв у старшины пакет с нашими документами, провел перекличку и обратился к нам с речью, из которой мы наконец узнали, что прибыли в минометно-пулеметное училище. Нам надлежит провести месяц в карантине, и после медицинской комиссии и принятия присяги мы будем зачислены в курсанты.

После команды «По порядку номеров рассчитайсь!» нас разбили на два взвода по четыре отделения в каждом и повзводно и поотделенно, после обычной санобработки, разместили в одноэтажном бараке в относительном комфорте — с кроватями, застеленными одеялами и простынями. Команда «Отбой», и мы улеглись спать в ожидании открытия со следующего дня нового этапа нашей жизни.

После войны в период моей службы в институте, находившемся на Дмитровском шоссе, мне часто приходилось отбывать обычную в те годы повинность: работать на овощной базе. Находилась она на станции Хлебниково. Приезжая туда на пригородной электричке или по шоссе на машине, я осматривался, пытаясь угадать, где находилось минометно-пулеметное училище, но обнаружить не удалось. От двухэтажных брусчатых домов-казарм, военного городка, огражденного высоким забором, ничего не осталось. Возможно, за прошедшие годы я потерял ориентировку и в разросшемся во много раз поселке не нашел этих объектов. Или я напрочь забыл место его размещения, или же оно было ликвидировано, а здания и объекты, находившиеся на его немалой территории, впоследствии были снесены.

Следующий день — первый в карантине — начался с завтрака в зале-столовой. Не помню, чем нас накормили, но в условиях военного тыла мне понравилось и качество и количество еды.

Затем построение и поверка, знакомство с командованием карантина и порядком пребывания в нем. Кроме занятий строевой подготовкой, других военно-учебных мероприятий здесь предусмотрено не было, однако воинский порядок мы соблюдать были обязаны: ходить по территории только строем, у дверей казармы выставлять на круглосуточное дежурство дневальных, ответственных за порядок в помещении, и выполнять беспрекословно все приказы и распоряжения своих командиров: отделений — назначенных из нашей среды, взвода — младшего лейтенанта из персонала училища и командира роты, он же командир карантина, — лейтенанта, принявшего нас у ворот-проходной.

Еще в Ростове мне пришлось пройти сточасовой курс всевобуча — всеобщее военное обучение, — которым предусматривалась обязательная строевая подготовка, изучение винтовки (разбирать и собирать затвор с завязанными глазами считалось особым шиком), знакомство с новыми видами вооружения рядового стрелка — лопатой-минометом и ружейным гранатометом. Правда, никогда более я с этими предметами не встречался: вероятно, они были сняты с вооружения еще до того, как поступили в войска.

Поэтому участие в занятиях по строевой подготовке мне были не внове. Большинство же моих соратников не были ранее знакомы со строем и строевыми командами. В результате «экзерциции» нашего взвода на площадке перед казармой со стороны выглядели уморительно: одетые во что попало (при мобилизации обычно одевались в самые изношенные предметы одежды и обуви), «рядовые-необученные» по команде «Ша-а-гом марш!» начинали движение кто с левой, кто с правой ноги, команда «Правое плечо вперед!» вызывала толкотню и недоумение. При движении кто-нибудь обязательно наступал мне на пятки. Некоторые никак не могли увязать синхронное движение ног и рук.

Первые дни младший лейтенант, командир взвода, теряя терпение и самообладание, срывался на матерщину, а командир роты, наблюдая за занятиями со стороны, надрывался от хохота.

Остальное время, свободное от строевых занятий, нас использовали на различных хозяйственных работах: очистка от кустарника площади полигона, разгрузка каких-то ящиков из вагонов на станции и доставка их на подводах на склад. Работали без всякого напряжения сил, а наши командиры наблюдали за этим вполне снисходительно, подразумевая, очевидно, что у нас все еще впереди.

Повседневную жизнь курсантов можно было наблюдать через решетчатую ограду, отделявшую карантин. На большой площади весь день проходили строевые занятия. Взбивая сапогами пыль, группы в одно-два отделения под командой сержантов маршировали, выполняя переход от походного к строевому шагу, повороты и остановки, отрабатывали приветствия: приближаясь к стоявшему командиру, переходили на строевой шаг и в ответ на «Здравствуйте, товарищи!» орали хором, надрывая глотки: «Здра!!!» Если рев «Здра!!» звучал нестройно, раздавалась команда «По-о-вторить!». Строй разворачивался по команде кругом, и действие повторялось.

Строевые занятия сопровождались песнями. По команде «За-а-певай!» кто-то из курсантов, назначенный запевалой, выводил куплет строевой песни, а затем строй подхватывал припев. И здесь командиры добивались слитности звучания и соответствия его ритму строевого шага, многократно повторяя эту процедуру. Так как этим одновременно занимались несколько подразделений, над площадью все время звучала песенная какофония.

Во время работы на полигоне мне приходилось видеть, как проходила и боевая подготовка курсантов: по команде боевые расчеты минометов бегом занимали огневые позиции, тащили на себе кто опорную плиту, кто ствол, кто мины по две штуки, устанавливали миномет, имитируя готовность к открытию огня. Командир следил за этим, посматривая на часы и требуя раз за разом повторять упражнение, добиваясь соответствия уставной норме времени. Было видно, что курсанты выкладываются полностью, до изнеможения.

Однажды видел возвращение роты курсантов с форсированного марша. Не знаю, сколько километров они прошли-пробежали, но к концу марша, прибежав на плац и построившись для рапорта, они шатались, с трудом удерживаясь на ногах. После команды «Разойдись!» некоторые валились на землю там, где стояли.

Я ощутил сомнение в том, что мне удастся найти в себе достаточно сил, чтобы выдержать предстоящие испытания.

Ежевечерне проводилась политинформация. Впоследствии очень похоже это действо изобразил В. Астафьев в своем романе «Прокляты и убиты». Однажды нас удостоил своим посещением заместитель начальника училища по политчасти, майор, фамилию которого я не запомнил. Зато запомнилось кое-что из его речи, и сохранилась в памяти его необычная внешность. Под козырьком фуражки, казалось, с трудом умещались очки в роговой оправе с толстыми стеклами, сквозь которые смотрели необычно увеличенные глаза. Очки покоились на толстом ноздреватом носу, под которым рыжеватые усы, скрывавшие рот, и профессорская бородка. Лицо обрамляли одутловатые красные щеки, спускавшиеся на осыпанный перхотью воротник гимнастерки, и слегка оттопыренные уши. Изрядных размеров пузо переваливалось через ремень, удерживаемый портупеей. Говорил он высоким голосом, иногда срывавшимся на визгливый фальцет. Однако речь его звучала складно и грамотно.

После стандартных фраз о Родине, партии, правительстве следовали запомнившиеся мне рассуждения. Если 22 июня 1941 года гитлеровская Германия всей своей мощью, значительно превосходящей Красную армию численностью войск, качеством и количеством вооружения, обрушилась на нашу страну на всем протяжении ее границы от Черного моря до Мурманска, то в 1942 году она смогла нанести удар лишь на юго-западном участке фронта, что закончилось Сталинградом и последующим разгромом.

С другой стороны, мы могли видеть все более усиливающиеся контрудары советских войск: сначала под Ельней, затем — под Ростовом, под Москвой, Орджоникидзе и, наконец, — Сталинград. И вот уже Красная армия вступила в пределы Украины, и недалеко то время, когда она перейдет через границы СССР.

Конец марта 1943 года, почти наступила весна, и ежедневные выходы в лес по слякоти привели мои эрзац-ботинки, полученные в Казани, в катастрофическое состояние. С нетерпением ждал, когда закончится карантин и мы получим курсантское обмундирование.

И вот нам объявили: завтра медкомиссия.

После завтрака нас строем привели в медицинский корпус. Замеры роста, веса, объема легких, затем осмотр врачей-специалистов потребовали совсем мало времени. Очередной доктор, бросив взгляд на голого кандидата в курсанты, вопрошал:

— Жалобы есть?

— Нет.

— Свободен! Следующий!

Раздетые донага, поеживаясь от холода в нетопленом помещении перед входом в зал, где заседала комиссия, мы топтались, ожидая своей очереди предстать перед нею. "

Вхожу, прикрываясь ладонями. Передо мной длинный стол, за которым сидят военные врачи, в центре — удивительно красивая молодая женщина с серебристыми погонами капитана медицинской службы. Рассматривает меня, выслушивая зачитываемые вслух результаты предварительного обследования.

Представ обнаженным перед глазами комиссии, я выглядел довольно жалко: худой настолько, что рельефно выступали все кости скелета, покрытый серой «гусиной» кожей, дрожащий от холода.

— Все. Можешь идти.

Поворачиваюсь, выхожу, недоумевая, почему не последовало никаких вопросов.

В конце дня меня вызвали в штаб и вручили документы с предписанием следовать в Красно-Полянский райвоенкомат «по призыву».

В медицинском заключении значилось: «Признан непригодным для зачисления в курсанты военного училища по причине общей физической недоразвитости».

Вот так-то!

Могу представить себе впечатление, которое произвела моя фигура мальчишки (18 лет), отощавшего в голодной Казани, стоявшего, согнувшись от холода, с «гусиной» кожей, на очаровательного капитана медицинской службы, не испытывавшей недостатка внимания настоящих мужчин!

Итак, графа Монте-Кристо в виде младшего лейтенанта с пушечками в петлицах из меня не получилось. Начнем опять сначала — с явки в военкомат якобы снова по призыву…

Утром, получив запечатанный пакет с документами и сухой паек на один день, с противогазной сумкой через плечо, по-прежнему в казанской телогрейке и дырявом демисезонном пальто, но в «щегольских», хотя и дерматиновых, крагах, на попутной машине я добрался до поселка Красная Поляна и явился в местный военкомат. Дежурный, приняв пакет и записав мои данные в «амбарную» книгу, сказал:

— Ступай во двор и жди, пока позовут.

Вышел во двор и присоединился к группе ожидающих, коих было человек двадцать — тридцать: несколько таких, как я, «рядовых-необученных», остальные — служивые солдаты из госпиталей.

Побродил по двору, переходя от группы к группе, в поисках земляков (из Москвы, Ростова или Казани), таковых не обнаружил и, жуя сухарь из полученного суточного запаса, уселся на завалинке деревянного одноэтажного дома военкомата в ожидании решения своей дальнейшей судьбы.

В группе ожидающих, состоявшей и из мобилизованных штатских вроде меня, и из военных, направленных из госпиталей, я увидел знакомое лицо: этого рослого простовато-деревенского вида солдата я видел неоднократно дневальным у калитки ограды карантина. Он также пару раз водил группу карантинщиков на станцию разгружать вагоны.

Так произошла встреча с прототипом Василия Теркина, о которой стоит рассказать.

— Здорово! Ты как сюда попал, отчислили тоже?

Он подошел, принял предложенную папиросу (я не курил и имел пайковое курево), уселся не спеша и, явно чтобы привлечь внимание окружающих, охотно сгруппировавшихся около нас, громко сказал:

— Да вот, понимаешь, неудачно с самолета сиганул.

Здесь требуется пояснение: в училище была группа подготовки воздушных стрелков, их учили парашютному делу.

— Как так сиганул, ведь ты живой?

— Я-то живой, а вот сапоги…

— ???

Он, убедившись, что интерес к его повествованию подогрет, начал рассказывать.

Как только были закончены курсы подготовки на тренажерах и изучение парашюта, был назначен первый прыжок с самолета. Вышли на летное поле, построились, надели парашюты. Старшина-инструктор проверил экипировку, тщательность закрепления оружия и амуниции, дал команду на посадку. Взлетели.

Через некоторое время полета прозвучала команда встать в очередь к люку.

— Сердце замерло в ожидании, — рассказывал мой «Василий Теркин». — Наконец, люк открылся, и меня, стоявшего у него первым, инструктор выпихнул наружу. Я не успел испугаться падения, как сильный рывок дал понять, что парашют открылся. Стал оглядывать неожиданно распахнувшуюся панораму: удивился тому, что вижу многократно уменьшившиеся строения, дороги, лес, а людей — не видно!

И вдруг почувствовал, что с левой ноги сполз и исчез внизу сапог! Пока я следил за его падением, потерял и другой! В растерянности я забыл, что нужно управлять стропами парашюта, чтобы не сносило ветром, и оказался далеко в стороне от тех, кто прыгал вместе со мной.

В это самое время на земле в соседней деревне местная бабка, проходя по двору, услышала свист. А ведь Хлебниково и окрестные деревни были прифронтовой зоной, и знакомый характерный свист, доносившийся с неба, заставил ее вмиг шлепнуться на землю в ожидании взрыва. Она слышит, как что-то ударилось о землю, проходит минута-другая, а взрыва нет.

Она приподнимает голову и видит: в луже стоит сапог!

Она в недоумении и ужасе встает: «О, Господи, надо ж, сапогами кидаются!» — и слышит свист снова. Картина повторяется. Она: «Господи, благослови и помилуй» — забегает в хлев. В это время раздается страшный треск, и сквозь доски потолка просовываются ноги с развевающимися портянками. Вот за то, что я сапогами деревню разбомбил, меня и отчислили!

Так он и закончил, приняв как должное внимание и смех его окружающих. Я, естественно, в своем пересказе не сумел передать его манеру повествования и характерный окающий волжский говорок.

Это был человек из тех, кто изредка встречался в солдатской массе. Обладая природными чувством юмора и талантом рассказчика, такие люди вносили оживление в солдатский быт, отвлекая от тяжестей и переживаний. Их в моих встречах называли «байщиками». Они специализировались на анекдотах, которые знали в огромных количествах, в рассказывании народных сказок, любовных историй. В лагере Хохенштайн даже был один артист, рассказывавший наизусть хулиганскую поэму скандального поэта, снискавшего уважение А. С. Пушкина, Ивана Баркова, «Лука Мудищев».

Я тоже старался быть байщиком, рассказывая прочитанные мною приключенческие романы. Особенно пользовались успехом «Таинственный остров» и «80 тысяч километров под водой» Ж. Верна, которые я неоднократно пересказывал, не особенно заботясь о верности оригиналу.

Наконец-то вызвали и вручили направление в пересыльный пункт, который находился на станции Раменское. Рассказали, как туда добираться, и я отправился в путь самостоятельно.

Раменское. Заполненный народом двор, люди, многие в военной форме — выпущенные из госпиталей, остальные — в гражданской одежде, собираются группами, обсуждают возможные назначения. Считают предпочтительным, если пошлют в артиллерию, там больше шансов выжить. Плохо, если в пехоту. Совсем плохо — в танковые войска. Кто-то сказал, что предыдущая маршевая рота была направлена в батальон аэродромного обслуживания (БАО), об этом можно только мечтать.

Через пару часов вышел какой-то чин в сопровождении писаря и скомандовал:

— Справа в линию становись! Смирно! Буду вызывать пофамильно. Вызванные, три шага вперед!

Услышал свою фамилию, встал в строй вызванных.

Образовалась группа в 12–15 человек. Из ее состава назначили командира, выбрав старшего по званию. Им оказался служивый сержант. Ему и поручили вести все это воинство в пересыльный пункт на станции Раменское.

Совсем не запомнилось, как добирались через Москву от вокзала к вокзалу и электричкой до Раменского. Но дальнейшее помню хорошо.

Стояли уже теплые весенние дни, и все население пересыльного пункта наполняло обширный двор. Столь многонационального собрания я ранее не встречал: помимо российских мобилизованных, одетых и обутых кто во что, кое-кто даже и в лаптях, служивые — в поношенной военной форме, здесь было много среднеазиатов в своих специфических одеждах и шапках.

Стоял гомон: все оживленно что-то обсуждали. Прислушался: главной темой обсуждения, как и в казанском пересыльном, была — «куда отсюда направляют».

В штабе нас распределили по местам пребывания. Мне указали: «Второй корпус, первый взвод».

Помимо двухэтажного кирпичного здания штаба, на территории размещались три одноэтажных длинных барака-корпуса, в каждом из которых по три или, кажется, четыре входа-крыльца вели в обширные помещения с двухэтажными нарами, застланными соломой. Каждое такое помещение именовалось взводом.

При входе в назначенный мне первый взвод второго корпуса обнаружился стол, за которым сидели дежурный командир и дневальный. Дежурный, приняв у меня листок-направление, выданный в штабе, указал место на одном из трех рядов нар, называвшихся отделениями.

— Порядок здесь простой, — объяснил мне дежурный, — делай что хочешь, так как делать здесь нечего, только внимательно слушай команды. Сегодня тебе в столовую ходить не надо, на довольствие зачислен с завтрашнего дня. А завтра будешь ходить вместе с отделением в свою очередь.

Оставив свою противогазную сумку и пальто на указанном мне свободном месте, я отправился на двор искать собеседников и земляков.

Вскоре нашелся земляк-ростовчанин, в прошлом житель ростовского пригорода Аксая. В военной форме рядового, но на петлицах следы споротых трех треугольников, подпоясанный ремнем с флотской пряжкой (с якорем), расстегнутым вопреки уставу воротником гимнастерки, из-под которого выглядывала заношенная тельняшка. Ростом чуть повыше меня, но едва ли не вдвое шире в плечах, он казался богатырем: моя ладонь тонула в его широкой руке, и, казалось, сожми он кулак, захрустят мои кости.

Его история весьма занимательна.

Окончив мореходное училище (я не запомнил где) он служил в экипаже крупного военного корабля (крейсера или даже линкора). В первые же дни войны корабль разбомбили, он остался стоять у причальной стенки, а из состава экипажа сформировали батальон морской пехоты. Командовать им был назначен пехотный капитан, который руководил боевыми действиями из своего блиндажа, расположенного в 150–200 метрах от переднего края, передавая команды и получая информацию через связных.

На фронте, где-то, если не ошибаюсь, под Псковом, моряки возмутились и потребовали флотского командира, отказавшись подчиняться пехотному капитану. Реакция была вполне ожидаема: батальон разоружили и превратили в штрафбат. После очередной бессмысленной атаки на какую-то высотку от батальона остались лишь несколько десятков раненых, в том числе и мой знакомый, получивший тяжелое ранение в грудь. Провалявшись полгода или около того в госпитале на Урале и побыв дома «на долечивании» месяц, он оказался на пересыльном пункте в Раменском.

Вспоминая довоенный Ростов, проговорили с ним почти всю ночь. Я пересказал ему содержание прочитанного перед началом войны романа Новикова-Прибоя «Соленая купель», щеголяя запомнившимися морскими терминами: фок-мачта, грот-мачта, бизань-мачта, брамсель, бугшприт, брам-стеньга, фальшборт, клотик, кубрик и прочее, чем вызвал его уважение.

При всей своей богатырской грубоватости, как это часто встречается у сильных людей, он оказался природно добрым, а по отношению к своим родным — даже нежным человеком.

— Сестренка у меня замечательная, работящая и красавица! Вот тебе бы, Митя, такую женку: она тебя и обстирает, и обошьет, и накормит, и ублажит! А ты валяй, занимайся своей наукой, вижу, ты туда стремишься. Скоро войне конец, после Сталинграда фриц вряд ли опомнится, коли будем живы, приезжай, повенчаю!

Увы, как и сотни других мимолетных, хотя, казалось, тесных дружественных связей, основанных на взаимной симпатии и взаимопомощи, и это знакомство вместе с именем его носителя осталось тенью в прошедшем времени, о чем остается лишь сожалеть.

Думаю, уместно сделать здесь небольшое отступление, рассказав о феномене морских бригад, их в годы войны именовали морской пехотой.

— И шо ты трясэшься, як матрос на кобыле! — орал на меня, только начавшего осваивать искусство верховой езды, помкомвзвода в ковровском запасном кавалерийском полку.

Вредный был мужик, но конник отменный. Я принимал как должное его раздражение: никак не получалось у меня «облегчаться», попадая в такт бега коня при езде рысью, «облегчаться» — приподниматься в стременах через конский шаг, амортизируя удары о седло. Не видел лишь смысла в том, почему именно «моряк на кобыле». Вероятно, в глазах потомственного казака моряк на коне выглядит карикатурно. А мне моряки представлялись особенно героическим, «элитным», как теперь говорят, родом войск.

Это впечатление сложилось еще в 1941 году в прифронтовом Ростове.

Недалеко от моего дома на углу Почтового переулка и главной улицы города — Энгельса — в здании одного из факультетов университета разместилась эвакуированная из Одессы часть военно-морского училища. Своим бравым видом, слаженностью строя, отточенностью строевого шага, красивой аккуратной формой, вооруженные новыми винтовками СВТ с кинжальными штыками, моряки привлекали к себе внимание прохожих. И пели они замечательно, явно не только уступая требованию командира «Запевай!», а с удовольствием и со вкусом.

Строй моряков еще далеко, в двух-трех кварталах, а уже доносится залихватская песня:

Запевала:

Распустила Дуня косы,

А за нею все матросы!

Хор:

Э-э-эх, Дуня, Дуня-я!

Дуня — ягодка моя!

Вблизи импровизированной казармы, вероятно, считалось, что фривольным песням не место, и звучало:

Эх, махорочка, махорка,

Породнились мы с тобой.

Вдаль глядят дозоры зорко.

Мы готовы в бой!

Мы готовы в бой!

Прошло несколько десятков лет, а у меня перед глазами, как наяву, эта картина — строй бравых, веселых, несмотря на мрачную обстановку в прифронтовом Ростове, молодых парней в черных бушлатах с развевающимися ленточками бескозырок.

И вот в как-то в конце октября или в начале ноября 1941 года, проходя по дороге в техникум мимо казармы моряков, я увидел там у входа вместо флотского часового пожилого красноармейца в буденовке и старой шинели с трехлинейкой у ноги. Моряков куда-то отправили.

По слухам, распространявшимся в городе, источником которых были многочисленные раненые, прибывавшие с близкой передовой в госпитали, бригаду военно-морских курсантов «бросили» на ликвидацию одного из плацдармов на левом берегу реки Миус, захваченного немцами. На рано выпавшем в этом году снегу черные бушлаты моряков делали их отличными мишенями, и почти все они полегли под шквальным минометно-пулеметным огнем противника.

Миус-фронт — это название хорошо известно германским военным историкам. Почти два месяца здесь в 1941 году оборонялись, защищая Ростов, войска Красной армии. И уже после Сталинграда и освобождения Ростова с 10 февраля и до середины августа 1943-го здесь снова проходила линия фронта. И снова здесь принимали участие в боях морские бригады. Считается, что здесь погибло более 140 тысяч бойцов и командиров Красной армии, включая десятки тысяч моряков.

Как и на других местах былых сражений, здесь до сих пор лежат кости неопознанных и незахороненных участников боев. Немногочисленные энтузиасты поисковых отрядов Ростовской области и прилегающих районов Украины, практически не получая государственной поддержки, занимаются поиском, опознанием, перезахоронением погибших с установкой памятных знаков.

Морские бригады принимали участие в боях на самых ответственных участках фронтов Отечественной войны, и их особенные отвага, мужество и самоотверженность стали легендой.

В 1941 году моряки участвовали в боях в своей привычной морской форме, не соответствующей элементарным требованиям маскировки. В дальнейшем их стали переодевать в пехотную форму, но они умудрялись сохранить или тельняшку, которую, застиранную и много раз чиненную, носили под нательной солдатской рубахой, или флотский ремень с пряжкой-якорем.

Вот еще одна, почти забытая песня бойцов морских бригад:

Эх, моя тельняшка фронтовая,

Частые полоски на груди,

Белые, как пена штормовая,

Синие, как море впереди.

Ветер дует с норда или с веста,

Но едва доходит до тебя,

Сразу затихает — и ни с места,

Вот как защищаешь ты, любя.

Припев:

Эх, тельняшка,

Матросская рубашка,

Ты зимой и летом хороша.

Знать, недаром

Бушует пожаром

Под тобою морская душа.

А когда деремся мы на суше,

Вдалеке от моря своего,

В новых гимнастерках чуть потуже,

В остальном же, право, ничего,

Ничего, что форма не такая,

Что не льются ленты позади, —

Все равно душа у нас морская

И, как встарь, тельняшки на груди!

Чем можно объяснить выдающиеся боевые качества бойцов морских бригад?

Рискуя вполне обоснованно быть обвиненным в дилетантизме, выскажу несколько соображений, порожденных собственными наблюдениями и многочисленными беседами со сверстниками-ветеранами.

Огромную, иногда и решающую роль в боевой обстановке играла личность и поведение командира. Флотские командиры морских бригад формировались службой на боевых кораблях. Там судьбы командира и экипажа тесно связаны: гибель в бою корабля — гибель и экипажа, и его командира.

И, оказавшись на суше, эти командиры сохраняли усвоенные ими правила поведения в бою. Они не гнали в бой своих подчиненных, как пехотные комбаты и командиры полками, а вели их. С другой стороны, рядовые матросы и старшины привыкли полностью доверять своим командирам, от профессионализма и мужества которых зависела их жизнь. Предполагаю, флотские командиры были более образованными, нежели пехотные: корабельная служба требовала специальных знаний и инженерной подготовки. Это, в свою очередь, придавало им авторитета.

Корабельная служба формировала особые свойства «флотского характера». Постоянное пребывание в ограниченном пространстве корабля и в тесном матросском кубрике требовало проявления взаимной терпимости и формировало особый «моряцкий» характер. Его черты:

— спаянность морского братства («братишки»), готовность прийти на помощь «своему» в любой обстановке («полундра»);

— особенная лихость, бравада, раскованность с элементами показной приблатненности;

— убежденность в превосходстве своего рода войск.

Эти черты прослеживаются в литературе довоенных и военных лет (Л. Соболев, А. Новиков-Прибой, В. Вишневский). Они легко различаются в довоенном фильме «Мы из Кронштадта».

Мне кажется, что немалую роль играли методы формирования морских бригад по сравнению с другими родами войск. Моряки, направляемые флотом для участия в боях на суше, составляли подразделения, спаянные совместной службой на кораблях. Их возрастной состав был примерно одинаков.

Пополнения сухопутных войск поступали из запасных полков и пересыльных пунктов маршевыми ротами, состав которых формировался случайным образом из людей, ранее никогда вместе не служивших, относившихся к разным возрастным категориям: призывники старших возрастов и только что достигшие призывного возраста, поступавшие из госпиталей бывалые фронтовики.

Вероятно, определенное влияние оказывал и образовательный уровень моряков. Как правило, он был значительно выше, чем в других родах войск: служба на боевых кораблях, связанная с обслуживанием сложной техники, требовала минимального уровня общеобразовательной подготовки. Значительная же часть красноармейцев в стрелковых дивизиях, в лучшем случае, окончили начальную школу (школа первой ступени — три класса), церковно-приходские школы или курсы ликбеза, были и совсем неграмотные крестьяне.

Полагаю, специалисты-историки найдут, чем дополнить или как опровергнуть мои соображения.

Такова «ода» старого кавалериста соратникам-морякам.

В казарме — длинном одноэтажном бараке — те же нары, что в пересыльном пункте Казани, правда двухэтажные. Теснота и духота. Кормили плохо. Наиболее калорийной частью рациона питания была пайка хлеба — 650 граммов. Курильщики страдали от отсутствия табака. Дневная порция позволяла завернуть лишь 4–5 самокруток. Я, некурящий, сначала отдавал свой табак, затем, заглушая голос совести, менял его на дневную порцию сахарного песка.

После нескольких дней ожидания, наконец, в составе небольшой группы из пяти человек получил направление в Ковров, в запасный кавалерийский полк. Двое из нас — бывшие кавалеристы, выписанные из госпиталя, один — казах, старший сержант, ранее служил в пехоте, но природный кавалерист, с детства приученный к лошадям, другой — только что мобилизованный житель Петушков, адвокат, и я. Почему меня сочли пригодным для службы в кавалерии, можно только гадать. Возможно, сыграли роль мои злополучные краги, придававшие мне вполне кавалерийский вид…

Ехать нам следовало самостоятельно. Выдали нам аттестаты, по которым нужно было в Москве получить сухой паек, и мы отправились. Разговорившись, приняли к исполнению такой план: житель Петушков пригласил всех к себе переночевать, после чего отправиться по месту назначения. Имея в виду то, что направления нам были выписаны каждому индивидуально, я не присоединился к адвокату и поехал в Москву в одиночку.

Я не знал, что близкие друзья моих родителей Рогожкины не уехали в эвакуацию, и не решился ехать к ним в Лосиноостровскую. Но в Москве оставалась знакомая моих родителей еще по ссылке Мария Карповна Калинина, занимавшая какой-то важный пост в Наркомате продовольствия, возглавляемого Микояном. В 1930 году, будучи проездом в Москве, мы с отцом и матерью посетили ее, в то время обучавшуюся в Тимирязевской академии. Она жила с мужем, впоследствии застрелившимся, бывшим моряком, и дочерью Волей в комнате общежития. Помню, как меня за какой-то проступок выставили в коридор, где я ревел, вызывая сочувствие соседей. Затем мы гуляли в парке академии. Во время пребывания в Ростове Калинина жила в Новочеркасске, работала там директором сельскохозяйственного техникума. Она часто посещала Файкиных, и я несколько раз гостил у нее в Новочеркасске.

Узнав через справочное бюро адрес Марии Карповны (Большой Комсомольский пер., д. 6, здесь жили многие ответственные работники наркоматов), я вечером явился к ней. Открыв мне дверь, она, побледнев от неожиданности, воскликнула: «Борис!» В те годы я был очень похож на отца.

Переночевал у нее, очень вкусно поел, казалось, давно забытым домашним варевом, утром отправился получить причитающиеся по аттестату продукты и сел на поезд, следовавший с Курского вокзала. Через несколько часов с был уже в Коврове.