Мое профессиональное становление

Мое профессиональное становление

По возвращении на место службы я узнал, что, оказывается, я уже не солдат, а обыкновенный штатский рабочий. Мне выдали временный паспорт, в местном военкомате — военный билет, в котором была запись: демобилизован 17 июля 1946 года, то есть год тому назад!

Когда происходила массовая демобилизация, всем освобождаемым от военной службы выплачивалась солидная денежная компенсация, величина которой определялась в зависимости от продолжительности пребывания в составе действующей армии.

Оставив всех нас в неведении о том, что мы — на самом деле демобилизованы, кто-то здорово нагрел на этом руки!

Меня определили в помощь к прорабу Шелопину, ведущему строительство здания компрессорной станции.

Прораб Шелопин был грамотный и опытный, хотя и еще молодой инженер, но, к сожалению, беспробудный пьяница. В перерывах между запоями он, однако, успел научить меня пользоваться геодезическими приборами — нивелиром и теодолитом. В строительных чертежах я и сам хорошо разбирался. Вскоре я смог полностью освободить его от руководства стройкой для попоек в обществе девиц из Сальянстроя, приехавших из голодной России, завербованных по так называемому оргнабору.

На стройке работали такие же, как и я, бывшие солдаты военно-строительного батальона и досрочно освобожденные из мест заключения. Квалификация у них была довольно низкая, что создавало мне проблемы: я не владел строительными специальностями. Тем не менее работа шла довольно успешно. Придя на стройку тогда, когда шли только земляные работы, я вскоре вывел ее из земли.

Шелопин, обрадовавшись моей инициативности, полностью оставил все на мое усмотрение. Вся прорабская деятельность от руководства производством работ до выписки нарядов за выполненные работы легла на мои плечи. Все пришлось осваивать методом «проб и ошибок».

Не обошлось и без конфузов.

Рядом со зданием компрессорной располагалась небольшая трансформаторная подстанция. В соответствии с чертежами, как мне казалось, я сделал разбивку, были выполнены земляные работы, заложены фундаменты, началась кладка стен из пиленых известняковых блоков-кубиков, как я вдруг обнаружил, что разбивка была произведена в зеркальном изображении. Пришлось разваливать монолитные бетонные фундаменты и уже сложенные участки стен. Хорошо еще, что это не было замечено: Шелопин был, как всегда, пьян, а более высокое начальство не заглядывало. В те годы запросто могли «пришить» мне вредительство, особенно с учетом моей биографии.

Рабочие же меня не выдали.

Другой случай был почти комичным. В бетонный монолитный цоколь компрессорной по чертежам полагалось вставить, зафиксировав с арматурой, металлические патрубки. В дальнейшем в эти патрубки должны быть вставлены трубы, служащие стойками каркаса стен. По неопытности я не придал значения необходимости особенно тщательно следить за строго вертикальным положением этих патрубков. Через некоторое время после того, как цоколь компрессорной был закончен, прибыли субподрядчики — рабочие монтажного управления для монтажа металлического каркаса.

Из окна комнаты в бараке, где я обитал, стройка компрессорной была видна. Утром, проснувшись, я выглянул в окно и обомлел: из цоколя компрессорной торчали трубы-стойки каркаса, вставленные в патрубки, кланяясь под разными углами в разные стороны, только не вертикально, как им полагалось. Выручили субподрядчики, где надо подрезав электросваркой, они выгнули стойки, придав им вертикальное положение.

Мои достижения в руководстве работами не остались незамеченными: мне присвоили должность десятника, записав это в трудовую книжку, с окладом 600 рублей.

Но, увы, слишком поздно.

Я получил письмо из Кыштовки о смерти мамы. Лишь теперь я получил возможность хоть немного ей помогать, но она до этого не дожила: 5 апреля 1948 года ее не стало.

Написав в Москву о смерти мамы, я попросил разрешения приехать. Мне хотелось поделиться с теми, кто знал маму, своим горем, хотелось сочувствия. Теперь я остался один, меня знали только друзья, хоть и преданные. В то же время я понимал, что отношение ко мне Марии Викторовны в большей степени определялось памятью о моих родителях, чем моими достоинствами.

Калерия, у которой не было своих детей, любила меня как сына, но, увы, она не дождалась моего второго приезда. Известие о смерти мамы подкосило ее окончательно. Мария Викторовна написала мне о ее смерти и подробно рассказала, как ее провожали в крематории.

Вскоре я получил двухнедельный отпуск и выехал в Баку. Проблема с билетом решилась просто. Еще в Нефте-Чала мне рассказали, как надо действовать, чтобы его купить.

В полном соответствии с полученной инструкцией я разыскал на вокзале в Баку толстого азербайджанца в красной фуражке дежурного и попросил содействия. Он отвел меня в комнату дежурного по вокзалу. Вручив ему деньги на билет до Москвы с превышением цены на 50 рублей, через несколько минут получил билет до Москвы в общем вагоне и приглашение выпить пива. Осушив за мой счет две кружки, толстяк пожелал мне счастливого пути.

Через пять дней, такова была тогда продолжительность поездки, я был уже в домике Марии Викторовны.

За три дня, проведенных в Москве, я пытался выяснить возможность в дальнейшем перебраться сюда на жительство. Надо было думать о будущем, которое в Нефте-Чала казалось бесперспективным.

Походив по адресам, указанным на досках объявлений, я выяснил, что устроиться на работу, соответствующую моим недавно приобретенным знаниям и опыту, возможно. Потребность в мастерах-строителях велика, но трудно с жильем. Можно найти комнату или угол в Москве или пригороде, но прописаться невозможно. Более реальным казалось устроиться в дальнем Подмосковье.

С этими смутными надеждами я выехал обратно на Кавказ, купив билет без особых затруднений.

К этому времени была уже отменена карточная система и жить стало полегче, хотя продукты, которыми были наполнены полки магазинов, в основном оказывались недоступными из-за высоких цен.

Вернувшись в Нефте-Чала, я получил назначение мастером-десятником на строительство поселка нефтяников.

Между Нефте-Чала и находившимся в устье Куры поселком Алексеевка, где был рыбозавод «Северо-Восточный Банк», готовивший на экспорт деликатесную продукцию, проходила узкоколейная железнодорожная ветка. По ней три раза в день бегал маленький паровозик, таскавший за собой три пассажирских вагончика. Примерно на середине этой ветки было небольшое поселение, носившее название «Трест» по имени находившегося здесь управления нефтедобывающего предприятия «Трест Нефте-Чала-нефть». Здесь же намечалось строительство поселка нефтяников.

Управление строительства, находившееся в Баку, организовало здесь строительный участок. Его начальником был назначен некто Магеррамов, как оказалось, владелец купленного диплома инженера-строителя. Это вскоре выяснилось, так как он совершенно не разбирался в чертежах. Давая мне указания, как приступить к работам, он, не скрывая этого, обрадовался, когда я заявил, что возьму с собой папку с проектными материалами и разберусь в них сам.

В дальнейшем он ограничивался тем, что раз в неделю выслушивал мои доклады о ходе дел. Приезжавший периодически из Баку Степанян — заместитель начальника управления, зная, с кем имеет дело, — обращался непосредственно ко мне, игнорируя присутствие начальника участка.

Первоначальная разметка территории была выполнена профессиональным геодезистом, приехавшим из Баку. Все последующие замеры и разбивочные работы, включая вертикальную посадку зданий, я делал сам.

Прибыли детали сборно-разборных щитовых домов, поставленных Германией в счет репараций, со всеми сопутствующими материалами, включая черепицу для кровли.

Приехали рабочие, завербованные на Украине и в Молдавии (я был очень удивлен, узнав, что многие из них говорят на языке, близком к азербайджанскому).

Оказалось, что это гагаузы, их язык — турецкий, почти не отличающийся от азербайджанского.

Сформировал несколько бригад — землекопов, бетонщиков, каменщиков, плотников, — и работы начались.

Протяженность участка была столь велика, что я за смену успевал обойти его лишь два-три раза.

Детали домов были очень аккуратно изготовлены и подогнаны, комплекты деталей сопровождались подробными иллюстрированными инструкциями, поэтому сборка шла быстро, поселок рос на глазах, и мне это доставляло большое удовлетворение.

Как только появились первые выстроенные дома, в один из них я переселился, заняв отдельную комнату с печкой, на которой можно было приготовить еду. Среди вербованных нашлась пожилая женщина, которая согласилась готовить мне на условиях, что она сама будет питаться вместе со мной за счет выдаваемых ей денег на продукты. Готовила она замечательно, так что я последнее время имел настоящий домашний стол.

Азербайджанец, работавший на рыбзаводе (он носил классическое имя Насреддин), каждое утро приносил мне паюсную икру (всего лишь 10 рублей за килограмм). Я так привык к ее употреблению, что потом долго ощущал потребность в ней.

Еще в поселке Караманлы среди моих товарищей по роте выделился один замечательный хохол Терехов Павел Петрович, обладавший абсолютным слухом и самоучкой овладевший игрой на всех струнных инструментах, в том числе и на скрипке.

Под его руководством образовался самодеятельный струнный ансамбль. Помимо Павла Терехова, его составили мой коллега Вдовин Андрей Филиппович, как оказалось впоследствии, бывший стукачом. Значительно старше нас по возрасту, он отлично играл на гитаре. Несколько позже к ним примкнул Англиченков Николай Александрович, только что выпущенный из заключения, отбывший десятилетний срок ГУЛАГа. При содействии его давнего знакомого — начальника нашего Территориального строительного управления Маневича, тоже в прошлом обитателя ГУЛАГа, но досрочно выпущенного на волю, — ему разрешили поселиться в Сальянах под надзором местного отделения КГБ. Он хорошо играл на мандолине.

Образовалось струнное трио, сначала две мандолины и гитара, затем, когда профсоюз добыл скрипку, — скрипка, мандолина и гитара. Они постепенно расширяли свой репертуар, подбирая по слуху мелодии.

Я каждый вечер проводил в их обществе. Брал в руки гитару и пытался копировать аккорды, глядя на руки Вдовина.

Вскоре присоединился к трио работавший сварщиком финн Альберт Юркес, подыгрывавший также на гитаре.

Через некоторое время я случайно заглянул на склад горючего и обнаружил, что стены вагончика, в котором обитал заправщик Вася Кирьязи, грек, вдоль и поперек исписаны нотами. В разговоре с ним выяснилось, что этот весь измазанный мазутом заправщик еще до войны закончил музыкальное училище в Донецке по классу домры.

Конечно, его мы тут же включили в состав ансамбля, в нем оказалось уже две мандолины. Постепенно и я стал успевать аккордами за течением мелодии и вошел в состав ансамбля полноправным его участником.

Вечера и выходные дни мы самозабвенно музицировали, не отказывая в присутствии всем желающим. Павел Терехов даже сочинил вальс «Ночь на Днепре», к которому я написал слова.

Далеко не шедевр, но привожу этот текст:

Склонилися ивы над тихой рекой

И шепчутся хором над спящей водой.

Луна заливает лучом золотым

Склоненные ивы над Днепром седым.

И тихо катится волна за волной,

А в воздухе веет прохладой речной.

Над брегом курганы сурово стоят,

Одеты в цветочный роскошный наряд.

В небесном просторе где-то вдали

Предутренней отблески тают зари.

До самого берега лиственный бор

Как будто бы шепчет неясный укор.

И вот на востоке светлей и светлей,

И золото блекнет лунных лучей.

Предутренний воздух кристаллы росы

Рассыпал на бархате сонной листвы.

Так в глухомани появилось занятие для души. При всей, возможно, примитивности исполнения музыкальных произведений, подобранных на слух, ведь только Вася Кирьязи владел нотной грамотой, у меня сохранились об этом отрадные воспоминания.

Вскоре, однако, Англиченкова снова арестовали, и он пропал, на этот раз бесследно. Уже впоследствии вспоминая обстоятельства нашей жизни, я пришел к выводу, что его арест был не без участия Вдовина. Мне казалось, что он провоцировал и меня на неосторожные высказывания. Так, например, он останавливался перед портретом Сталина и выпаливал в его адрес набор грязных ругательств. Мне хватало выдержки не присоединяться к нему и отмалчиваться, хотя в душе я охотно добавил бы кое-что и от себя.

Постепенно кабальные условия трудовых отношений стали ослабевать, и бывшие солдаты военно-строительных частей стали разъезжаться по домам.

И мне хотелось последовать за ними, но куда и к кому? Ехать в Москву и, пока не устроюсь, садиться кому-нибудь «на шею» было невозможно. Чтобы куда-либо переезжать, нужна какая-то временная база.

Выручил Вася Кирьязи. Он рассказал, что в Саратове у него живет брат, который написал ему о готовности приютить временно и меня.

Недолго раздумывая, я ухватился за эту идею.

Мы подали заявление об увольнении и после долгого ожидания и неоднократных напоминаний получили свои трудовые книжки, отпускные, снялись с учета в военкомате, выписались в милиции и в мае 1949 года отправились в дорогу.

Ехали поездом из Баку с пересадкой в Кизляре до Астрахани, далее пароходом до Саратова. На пароходе мы заняли самые дешевые «палубные» места. Здесь у меня случилось забавное приключение.

Июнь, разлив Волги, пароход идет по временному фарватеру, проложенному напрямую через заполненные водой многочисленные протоки дельты.

Я стою на палубе, облокотившись о борт, глядя на удивительную картину волжского разлива. Рядом со мной пристроился незнакомый толстый майор. Предложил закурить, я не отказался. Начал расспрашивать: откуда и куда еду, зачем, есть ли родственники и прочие необязательные вопросы.

Узнав, что я служил в кавалерии, попал в плен, освободился, после чего — в стройбате в Азербайджане, а затем работал на стройке в Нефте-Чала, он сказал:

— Да, не повезло тебе. А я знаю вашего Маневича, толковый мужик. А мне вот повезло: всю войну прошел, ни царапины. Был заместителем начальника ПФС штаба корпуса, вышел в отставку, купил дом в Макарьеве, теперь мне лет на десять хватит, чтобы жить безбедно. Ну а там устроюсь, связи сохранились…

У него, оказывается, все было прекрасно. Закончив военное училище службы тыла, он сразу же попал на армейские продовольственные склады. Там он не только сам не испытывал голода и нужды, но и неплохо зарабатывал.

Он с удовольствием рассказывал, как перед ним, лейтенантом, пресмыкались полковники и генералы, выпрашивая для своих подразделений полагающееся по штату продовольствие, фураж и обмундирование. Он получал при этом не только моральное удовлетворение, но и хорошо наживался на фоне голодающего и бедствующего города, в котором находились его склады.

По мере его рассказа во мне все больше и больше нарастало возмущение.

Услышал такую похвальбу, и во мне как бы что-то сдвинулось. Подумал: не по его ли воле мы в стройбате носили обноски «ХБ/БУ» с погибших в госпиталях солдат? Не он ли присвоил наши компенсационные выплаты? Вспомнил жирных писарей — котов на армейских фронтовых складах, перед которыми пресмыкались фронтовые старшины…

Я оторвался от перил и повернулся к нему.

Увидев выражение моего лица, он закричал:

— Ты что, ты что!!

Но я уже не мог сдержаться.

Я обычно избегаю использовать в речи средства ее усиления, но, общаясь с досрочно освобожденными уголовниками, усвоил весь их арсенал. Мне не составило особого труда вспомнить его и с воплем вцепиться в его жирную рожу.

Он был здорово крупнее меня и, пользуясь преимуществом другой весовой категории, легко меня оттолкнул, я упал на палубу, пытался подняться, но нас уже окружили и разняли. И все же, как я заметил, на его роже я изрядно отметился, что несколько облегчило мне последующие воспоминания.

Меня обвинили в хулиганстве и собрались высадить на первой же стоянке, пришлось откупиться штрафом.

Вот, наконец, и Саратов.

Брат Василия Иван жил вместе с матерью и сестрой в районе города, который тогда назывался Место Очкино. Хоть и недалеко от центра (пешком минут пятнадцать ходьбы), он имел вид пригорода, застроен частными одно-и двухэтажными, в основном деревянными домами с огородами и садами. Неподалеку был городской парк культуры с аттракционами, прудами, в разговорах называвшийся Парком Очкина. Рассказывали, что Очкин был до революции известным на Волге богатым купцом-судовладельцем и меценатом.

Расспросив на пристани дорогу, мы с Васей не спеша добрались до дома, где Иван снимал комнату. Сам он в это время был на работе, но его мать была уже предупреждена о нашем приезде и меня встретила без удивления. Сказала, что Иван, как придет с работы, отведет меня туда, где я смогу временно остановиться.

Не теряя времени, я сразу же пошел знакомиться с городом. Трамвай довез меня до центра, я вышел у крытого рынка и пошел по центральному проспекту имени Кирова, останавливаясь у каждой доски объявлений и записывая адреса организаций, которым требуются мастера (десятники) — производители работ.

Город хранил еще приметы дореволюционного богатства: улицы центра застроены многоэтажными домами с фасадами в стиле русского барокко, богато украшенными лепниной, с вензелями бывших владельцев на фронтонах. Проспект привел меня в известный по литературе парк Липки с беседками и пивными ларьками, с эстрадой, на которой, как гласило объявление, по выходным дням играет духовой оркестр. Рядом было импозантное здание городской консерватории (филармонии).

Походив по городу, я вернулся в Место Очкино под впечатлением от предварительного осмотра города. После Нефте-Чала он казался мне почти столицей.

Иван вернулся с работы. После знакомства и ужина он отвел меня и Васю в дом, где ранее он снимал комнату, пока не приехали из Донецка его мать с сестрой. Это был двухэтажный деревянный дом, в полуподвале которого жили две сестры, у одной из которых, Валентины, было трое детей от полутора до пяти лет. Их полуподвальная квартира состояла из двух комнат. В большей жила Валентина со своим потомством, в другой, проходной, — ее сестра Рая.

Валентина встретила нас приветливо, показала на широченную, стоявшую в углу комнаты двуспальную кровать, которая предназначалась для меня и Васи. Сказала, что, пока мы не устроимся, ни о какой плате за жилье не может быть и речи.

Она сама и сестра ее работали на какой-то фабрике, во время их отсутствия дети были предоставлены сами себе и под присмотром старшего 5-летнего мальчугана возились во дворе.

И еще раз отмечу: везет же мне на хороших людей!

Бескорыстию и отзывчивости Валентины не было предела. Придя с работы, она отмывала сопливые рожицы своего потомства, хваталась за кастрюли, сооружая ужин для всех, готовила еду на завтра, стирала и прибирала в квартире, умудряясь содержать все в относительной чистоте. При этом дом, как и все в Месте Очкине, не имел элементарных удобств: выгребной туалет во дворе, водопровод — уличная колонка, в кухне — устье русской печи и маленькая двухконфорочная дровяная плитка.

Нас с Васей она тут же взяла под свою опеку, перестирав наши «ХБ/БУ» и утром успев их погладить.

Начались мои мытарства в поисках работы. Я убегал утром, еще до завтрака, стараясь как можно меньше отягощать бюджет Валентины, за что она меня искренне ругала. Неподалеку на рынке съедал пол-литровую банку простокваши с куском хлеба и до вечера мотался по адресам, списанным с доски объявлений, и записывал новые адреса.

Проходили день за днем, все — бесполезно.

На крупных стройках мне отказывали сразу же после знакомства с моими документами: отметка в военном билете о пребывании в плену сразу же отпугивала потенциальных работодателей, хотя они мне об этом прямо не говорили. Иногда мне отказывали по причине недостаточного опыта работы, говоря об этом прямо, но большей частью происходило так: начальник, главный инженер или прораб после разговора по существу относились ко мне положительно, предлагали сдать заявление и документы в отдел кадров. Придя в назначенный день за документами, я видел надпись на моем заявлении: «Отказать».

Небольшие строительные и ремонтные конторы отказывали мне, ссылаясь на специфику их работы для меня незнакомую. На самом деле они опасались появления в своем небольшом коллективе человека, прибывшего из неизвестного захолустья.

Деньги, полученные при расчете в Нефте-Чала, закончились. Теряя надежду на устройство, стыдясь объедать Валентину, я мотался по городу, нередко голодая по два-три дня.

Пришла мысль: не завербоваться ли на какую-нибудь далекую стройку? Таких предложений было много: на Север и в Сибирь, в Казахстан и на Урал…

И тут мне неожиданно повезло. Пришел по объявлению, почти уверенный в том, что это так же бесполезно, как и раньше на крупных стройках, в управление строительства газопровода Саратов — Москва. В приемной увидел Доску почета, на которой знакомая фамилия — Казовский Х. Н.!

Редкое сочетание фамилии и инициалов давали уверенность в том, что это тот самый Казовский Хацкель Нисонович, который в Сальянах работал заместителем начальника управления строительства дороги. Здесь он работал начальником участка на строительстве крекинг-завода.

Я разыскал его. Конечно, он сразу же узнал меня. По его рекомендации меня приняли с испытательным сроком на один из участков строительства крекинг-завода на должность хоздесятника.

Завод и жилой поселок при нем строились на дальней в те годы окраине города. Туда вела трамвайная линия мимо заводских окраин города и завода комбайнов, так называли завод, в действительности выпускавший первые советские реактивные истребители.

В трамвае по пути на завод я вдруг услышал свист, напоминавший свист падавшей бомбы. Инстинктивно пригнулся и увидел в окно трамвая, как над нами низко пронесся необычной формы самолет. Мы ехали мимо испытательного аэродрома.

Оформив в отделе кадров документы, я первым делом отправился в бухгалтерию и попросил выписать мне аванс в счет будущей зарплаты в размере 25 рублей. Мой голодный вид ходатайствовал за меня, и мне выдали деньги.

Немедленно зашел в буфет при продовольственном магазине, купил несколько бутербродов с ветчиной и утолил наконец свой голод.

Несколько дней я еще продолжал жить у Валентины, откуда ездил на работу, подсаживаясь на условленном месте в автомашину, подвозившую служащих на завод. Затем, получив место в общежитии, перебрался туда.

Работа моя на участке заключалась в надзоре за соблюдением графика доставки строительных материалов, их погрузки и разгрузки в местах назначения. Работа не сложная, но суетливая, она не доставляла мне морального удовлетворения. Здесь я не мог применить те практические знания, которые получил ранее, тем более не было возможности совершенствоваться в них.

Здесь я вновь встретился с немецкими военнопленными.

В то время, в 1949 году, всех их уже отправили домой, но бывших эсэсовцев еще держали «на перевоспитании». Что касается перевоспитания, то оно происходило, наверное, в лагере, а на стройке немцы работали без энтузиазма, скорее — неохотно, отбывая надоевшую им повинность. Строгой охраны не было, они свободно ходили по территории стройки, выходили и за ее пределы, в магазины, на рынок. С нетерпением ожидали завершения своего пребывания здесь.

Со мной охотно вступали в беседы и, работая на погрузке и разгрузке материалов, выполняли мои распоряжения, отдаваемые по-немецки, с видимой охотой. Однако из-за них мне пришлось оставить работу на строительстве крекинг-завода.

Начальство лагеря требовало строгого соблюдения режима рабочего дня. Когда наставал час обеда, немцы должны были минута в минуту быть доставлены в лагерь. А я осмелился нарушить этот график, задержав немцев на разгрузке бетона на пятнадцать минут. Если задержать бетон в кузовах автомобилей (его привезли не на автосамосвалах, а на бортовых машинах в бадьях), то он затвердеет.

Лагерное начальство потребовало наказания виновных в задержке обеда, что должно быть подтверждено копией приказа. Мне предложили уволиться с записью в трудовой книжке «как не выдержавшего испытательного срока».

Опять начались поиски работы с ночевками у гостеприимной Валентины, но на этот раз недолгие. Почитав объявление о том, что артели «Ремстрой» требуется нормировщик, я пришел и был тут же принят на работу.

В те годы существовала еще так называемая промысловая кооперация в рамках общесоюзного ведомства Центросоюз. Форма организации труда в артелях промкооперации напоминала недавно «почившие в бозе» кооперативы, хотя они, по существу, больше походили на колхозы, только занимались не сельскохозяйственным производством.

Кадровое ядро артели «Ремстрой» составляли члены артели, имевшие в ней «пай», и руководящий состав — председатель, технорук, плановик-экономист, бухгалтер и несколько прорабов. Прорабы сами добывали заказы на производство ремонтно-строительных работ, заключали договоры с заказчиками и под эти договоры нанимали дополнительно рабочую силу.

Оплата труда рабочих оформлялась нарядами, составлявшимися на основании утвержденных Центросоюзом расценок, для чего и требовался нормировщик.

Мне постоянно приходилось составлять такие наряды, хотя и по другим расценкам, так что я имел необходимую квалификацию.

Меня встретили приветливо пожилой уже председатель и технорук (как бы главный инженер) Пономарев Евгений Ильич, чуть постарше меня. Молодые прорабы, почти моих лет. С одним из них — Борисом Чевачиным — я, уже проживая в Москве, много лет поддерживал связь.

Очень быстро я вошел в курс дела, и вскоре меня перевели в прорабы.

Для начала один из прорабов, Волков, передал мне два своих объекта, на которых уже завершались работы. Работая на них, я ознакомился с принятыми в артели условиями организации труда.

Они были весьма своеобразными. Постоянных рабочих, являвшихся членами артели, было немного. Это были специалисты высокой квалификации: маляры-альфрейщики (художники-прикладники, занимающиеся восстановлением росписей и художественных панно, завершающей отделкой поверхностей «под шелк», «под мрамор», «под дуб» и т. п.), столяры-краснодеревщики, мастера по устройству наборного паркета, лепщики и другие. Остальных рабочих набирали по мере необходимости для работ на конкретных объектах.

Помимо руководства работами на объектах, не занимавшего много времени, главная обязанность прораба состояла в поиске заказов и заключении договоров. Нужно было обходить предприятия и организации города, выясняя, требуется ли ремонт или реконструкция зданий, и, при наличии выгодных условий, заключать договоры. Минимально необходимый месячный объем работ, обеспечивавший окупаемость прорабского участка, составлял 200 тысяч рублей. Вскоре я превысил эту норму.

Очень необычной была система набора рабочих, когда в этом возникала потребность.

В известном месте, на углу у крытого рынка, была импровизированная биржа рабочей силы. У нас в артели это место называли «под зеленым дубом». Туда рано утром приходили бригадиры в ожидании заказчиков и заказчики в поисках нужных специалистов. Бригадиры, как правило, были пожилые опытные мастера, работавшие только по разовым заказам.

Не могу забыть своих взаимоотношений с двумя из них: плотником Михеичем и маляром Максимовой. Теперь таких мастеров уже не существует, они были еще «пережитками» дореволюционной практики, отличавшимися высшей добросовестностью в работе; халтуры в деле, с которой сегодня встречаешься повсеместно, они не допускали.

С бригадиром плотников Михеичем связана такая история.

Деревообделочный комбинат, носивший название «Восьмирамный», предложил выполнить реконструкцию лесотаски. Так называлась мостовая деревянная, рубленная из бревен эстакада, по которой цепным транспортером подавали с берега Волги во двор комбината бревна на распиловку.

Эстакада представляла собой пару ферм, скрепленных между собой бревенчатыми связями, по верхнему поясу ферм укладывался дощатый настил и обитый железом желоб, в котором двигалась цепная передача, приводимая в движение электромотором. Фермы были переброшены через цодъездные железнодорожные пути, проходящие по берегу, и имели длину около 200 метров, опирались на промежуточные опоры — шпальные клетки. Конструкция ферм состояла из бревен, сращиваемых по длине, с многочисленными поперечными связями также из бревен. Работа состояла в разборке существующей лесотаски, пришедшей в негодность, и сборке на ее месте новой.

Взявшись за выполнение этого заказа, показавшегося мне очень выгодным, я не предполагал, насколько технически сложным он окажется. Взяв в руки чертежи и ознакомившись с многочисленными узлами сопряжений — врубок под различными углами, я на неделю засел в библиотеке изучать руководства по деревянным конструкциям и зарисовывать различные системы врубок.

После этого пошел «к зеленому дубу» искать исполнителей, где мне на глаза попался Михеич. Он сразу привлек мое внимание степенностью и уверенностью: пожилой крепкий мужик с окладистой черной, с проседью бородой, в картузе с засунутым за ухо плотницким карандашом. Узнав, что мне нужно, он не стал смотреть чертежи, а предложил пойти на место посмотреть объект «в натуре».

Посмотрев, он заявил, что работу выполнить можно. Для этого я должен буду ему представить «кроки» (схемы), с помощниками, которых он пришлет, сделать разбивку на месте работ и выставить шесты (реперы) с вертикальными отметками. Он добавил:

— Ты, Митя, приходи не чаще чем раз в два дня. Мне не нужна опека.

Мы после этого обговорили с ним сумму зарплаты. Она оказалась в пределах договорной стоимости работ. Оформили трудовое соглашение, составили списки рабочих, которых нужно было зачислить на временную работу, и приступили к строительству.

Ему оказались не нужными чертежи врубок и сопряжений. Работая только топором, лучковой пилой, долотом и коловоротом, руководимые им плотники с ювелирной точностью вырезали сложные конфигурации сопрягаемых частей бревен, так что после связывания узлы не имели ни малейшего люфта.

Когда работы были закончены, после испытаний на прочность и жесткость конструкции, они были приняты без замечаний.

С бригадиром маляров Максимовой меня познакомил кто-то из прорабов, когда мне потребовалось выполнить большой комплекс малярных работ.

В артель обратился директор судоремонтного завода Панкратов с предложением отремонтировать дебаркадер (плавучую пристань), стоявшую в затоне (был март 1950 года).

Дебаркадер представлял собой железобетонное корыто, на котором было надстроено деревянное каркасное, обшитое вагонкой здание речной пристани с рестораном, административными помещениями, комнатами отдыха. Выглядел он весьма непрезентабельно: краски везде облупились, левкас отваливался целыми полосами.

Сроки выполнения работ были очень жесткие, поэтому, приходя на объект (к нему нужно было добираться по льду затона, перебираясь через разводья на лодке), я проявлял крайнее беспокойство тем, что работающих слишком мало: на обдирке старой краски работают два-три подсобника. Встретив Максимову, а она была исполнителем одновременно на многих объектах, я выразил ей свою озабоченность.

— Что ты, Анчутка, — сказала она, — не волнуйся, все будет в порядке!

Действительно, на стройке все прибавлялось число работающих. Однажды она потребовала, чтобы я пришел вместе с представителем заказчика «принять колера». Я удивился, так как цветовое решение было заранее уже определено. Придя на место, я увидел, что кусок гладкой стены был закрашен квадратами условленного голубого цвета, но с различными трудноразличимыми оттенками. Выбрав один из них, показавшийся наиболее подходящим, под ним прямо на стене подписались представитель завода и я.

Однажды, придя на завод, я увидел стоящего на высоком берегу затона директора с начальником ОКСа, смотрящими на стоящие в затоне суда. Их внимание привлек дебаркадер, вдруг засиявший свежим голубым цветом. Перебравшись на дебаркадер, я обнаружил, что на нем одновременно работают маляры в количестве, намного превышающем указанное в наряде. Работы, в состав которых входили росписи и трафареты в зале ресторана, были выполнены даже до срока. При этом никакого технического руководства работами с моей стороны не требовалось.

Уже теперь, общаясь с рабочими на строительстве собственной дачи, я вспоминал саратовских мастеров с чувством чего-то безвозвратно утерянного, не только мастерства, но, главное, врожденной ответственности и гордости за свой труд.

За короткий срок работы в артели я немножко «прибарахлился», заказав себе два шевиотовых костюма.

Поступив на работу в артель, я нашел себе жилье, сняв угол в одноэтажном частном домике, которым владела одинокая старая вдова тетя Поля. Она согласилась готовить мне завтраки и ужины, так что я жил у нее в относительном комфорте. Правда, она все время «доставала» меня предложениями жениться. Один из «проектов» ее особенно занимал: девушка из богатой семьи. Они занимаются тем, что изготавливают ковры — одеяла, разрисованные под трафарет лебедями, плавающими среди кувшинок, и другими подобными живописными шедеврами. Реализация на рынке этих ковров приносила им большой достаток. За время жизни у нее она так ко мне привязалась, что, когда я уезжал уже в Москву, горько рыдала.

Вася Кирьязи устроился работать помощником печника в Энгельсе. Тогда еще не было автомобильного моста через Волгу. Зимой ходил по льду автобус, а летом работала переправа катером. Во время осеннего и весеннего ледохода связь вообще прерывалась. Поэтому Вася в Саратове появлялся редко. Но когда приезжал, мы с ним музицировали на мандолине с гитарой.

Вечерами я захаживал в Дом культуры железнодорожников, находившийся неподалеку, в Парке Очкина. Там я некоторое время играл в струнном ансамбле на балалайке-басе и участвовал в драматическом кружке.

Заработная плата прораба была небольшой, всего 600 рублей. Но к ней добавлялась «прогрессивка», размер которой доходил до 100 процентов, и оплата проектных работ, стоимость которых включалась в «процентовки» и оплачивалась в полном объеме. Поэтому уже через два-три месяца я стал получать до 1500 рублей, что считалось очень высоким заработком.

Устроившись с работой и бытом, я все-таки испытывал «комплекс неполноценности». Чувствовал, что без документов об образовании добиться чего-нибудь в жизни дальше невозможно. Представлялось, что наилучшие условия дальнейшего продвижения в жизни могут быть в Москве, где кроме Рогожкиных у меня не было близких людей.

Представился случай побывать в Москве в командировке — нужно было получить из капитального ремонта грузовую автомашину.

В феврале 1950 года я приехал на несколько дней. Помимо хождения на авторемонтный завод, я стал искать возможностей к перемене места жительства и работы. Еще прежде мне удалось выяснить, что прописаться в Москве бесперспективно, можно устроиться в Подмосковье, если удастся там найти работу. Читая многочисленные щиты справок, висевшие в те годы на заборах и стенах домов, нашел организацию, имевшую многочисленные строительные участки в разных местах Московской области. Зашел туда для выяснения. Оказалось, что потребность велика и можно надеяться получить место мастера-десятника.

Вернувшись в Саратов, стал вести разговоры с председателем и техноруком об увольнении.

Отпускать не хотели. Только уже осенью 1950 года меня решили отпустить восвояси.

Настало время прощаться с Саратовом, где у меня завелось множество знакомых, со многими установились приятельские отношения.

И в городе осталось много следов моей строительной деятельности: здание поликлиники, построенное вновь, одноэтажное деревянное, рубленное из бревен на кирпичном полуподвале (теперь оно, наверное, уже разобрано), здание фельдшерско-акушерской школы, где деревянные перекрытия были заменены на монолитные железобетонные, дом-музей Чернышевского, директором которого в то время была внучка знаменитого революционера, детский дом «Красный городок», располагавшийся в древней постройки кирпичных корпусах бывшего монастыря, теперь от него остались лишь монастырские ворота, учебный корпус автодорожного института, в котором руками той же Максимовой производился косметический ремонт.

Осенью я получил расчет. Провожать меня в одном из кафе на проспекте Кирова собралось все руководство артели во главе с председателем. До этого я с Иваном Кирьязи заказал там столик и пригласил только прорабов. Когда же явились все члены правления, это оказалось для меня неожиданным. Моих денег, полученных при расчете, не хватило бы, чтоб рассчитаться, но к моим 100 или 200 рублям добавили в складчину, чего не хватало.

Наутро, распрощавшись с тетей Полей, сел в заказанное накануне такси и поехал в аэропорт: решил лететь самолетом, в то время еще редким видом транспорта. Через несколько часов был уже в Москве, которую мне предстояло завоевывать, как Париж бальзаковскому Растиньяку из «Утраченных иллюзий».

Тогда поселок при станции Лосиноостровская, в конце войны переименованный в город Бабушкин, был застроен одноэтажными деревянными домами, в основном частными, стоявшими среди сосен. Во всем городе было всего два четырехэтажных кирпичных дома (если не считать военного городка при погранучилище, который местные жители называли «Военка»): здания бывшего горсовета — серого дома вблизи станции, где теперь булочная и галантерея, — и дома, в котором теперь суд и военкомат.

В одном из частных домов Мария Викторовна нашла мне комнату за 200 или 300 рублей в месяц. По справке, свидетельствовавшей о том, что я принят на работу, получил временную прописку.

Сразу же пошел по адресу, который узнал еще во время командировки в феврале: управление экскаваторных работ треста «Спецстрой» Министерства строительных материалов. Мне тут же предложили место работы: два участка — Хотьковский и у станции Воронок. Оба — по Ярославской железной дороге, но в разных направлениях от Мытищ. Хотьково — в сторону Загорска, Воронок — к Монино.

Заказчик, у которого эти участки выполняли подрядные работы, тоже относился к этому министерству и по договору должен был предоставлять жилье начальнику участка или компенсировать оплату снимаемой квартиры.

Я удивился той легкости, с какой меня приняли на работу, заподозрил неладное, но выбора не было, и в моем беспрописочном и бесквартирном положении, не говоря уже об отсутствии документа об образовании, надо было соглашаться. Единственным документом, который я мог предъявить, была очень лестная характеристика, полученная в артели.

Поехал знакомиться с участками. В Хотькове открытым способом добывали диатомит (трепел) — известняковую горную породу, вспучивавшуюся при нагреве и применяемую в качестве минерального утеплителя.

И теперь по пути в Сергиев Посад, после остановки в Хотькове, с левой стороны дороги видны холмы, образовавшиеся при разработке карьера.

Участок, который мне предстояло возглавить, занимался вскрышей и подготовкой фронта работ для экскаваторов, занятых разработкой и погрузкой минерального сырья. На вскрыше стоял один экскаватор и при нем четыре автосамосвала, которые отвозили грунт. Не было ни складов, ни навесов, экскаватор и автосамосвалы не охранялись в нерабочее время, и чудом было то, что они до сих пор не были разукомплектованы. Кроме того, стояла дождливая осень, подъездных путей и землевозных дорог не было, и из-за непролазной грязи работы стояли.

На станции Воронок было несколько лучше. Там в ведении участка было производство земляных работ при прокладке внешних сетей водоснабжения и канализации. Работы выполнялись бульдозерами, которым бездорожье не было помехой. Но начальник строительного управления, у которого мне предстояло быть субподрядчиком, сразу же набросился на меня с претензиями: имеющиеся в моем распоряжении средства механизации не обеспечивали ему достаточного фронта работ.

С первых же дней я столкнулся с рядом неразрешимых проблем. Оба участка были убыточными, не оправдывая зарплату рабочих. А нужны еще и дополнительные расходы на организацию охраны имущества, пока его еще не растащили.

Оклад мне положили по тем временам неплохой, 980 рублей, но необходимо было платить за комнату (ее стоимость заказчик компенсировал только наполовину).

Ежедневно я мотался на электричке в Хотьково, затем обратно до Мытищ, откуда — в Воронок. В Москве, в управлении, все время выслушивал упреки в плохом состоянии дел.

В течение двух или трех месяцев я пытался что-нибудь наладить, но все было напрасно. Понял, что нужно искать другое место работы.

Однажды, по пути в управление, я остановился у доски объявлений, где прочитал, что Архитектурно-проектной мастерской Министерства просвещения РСФСР требуются сметчики. Со сметным делом я был знаком лишь по тем документам, которые попадали ко мне, как мастеру, из проектной организации и которыми я руководствовался при производстве работ. Подумал, однако, что стоит попробовать освоить это дело, так как в строительных чертежах я разбираюсь, с технологией строительного производства знаком по практике моей работы. Решил зайти и предложить свои услуги.

Пришел на Чистые Пруды в здание министерства, нашел на втором этаже мастерскую, занимавшую одну большую комнату. И почти неожиданно для меня получил согласие.

Около месяца ушло на поиск замены, передачу дел другому будущему «козлу отпущения», и в январе 1951 года был принят на должность старшего сметчика с окладом 940 рублей.

Освоился очень быстро, через год меня произвели уже в должность бригадного инженера, и вскоре, после ухода в аспирантуру начальника сметного отдела, я стал исполнять его обязанности.

Работая успешно в мастерской, я почувствовал себя уже достаточно крепко стоящим на ногах. Однако «комплекс неполноценности», связанный с отсутствием образования, угнетал меня морально. Нужно было думать о том, как получить сначала среднее образование (ведь техникум я так и не закончил), затем и высшее. Предстоял многолетний трудный путь к этому.

Выяснив, что в Москве существуют платные курсы по подготовке к сдаче экстерном экзаменов на аттестат зрелости, я поступил туда, в 1952 году получил этот аттестат, не дотянув одной пятерки до серебряного, и в этом же году, пользуясь правом на внеочередной прием, как демобилизованный из армии, поступил во Всесоюзный заочный инженерно-строительный институт.

Дальнейшая моя жизнь уже не претендует на необычность. Конечно, мне пришлось очень нелегко, отдавая треть зарплаты за жилье, быть бесквартирным, но всем в те годы в нашей стране было трудно. С годами пришло относительное благополучие при среднем достатке, обеспечивавшем почти достойное существование. Настало время, когда я завел семью, хоть и с боем, но получил комнату, затем и квартиру. Закончил, наконец, институт, проучившись заочно 12 лет, стал полноправным инженером, в своей области работы даже известным в стране.

Долго еще висело надо мной «сталинское благословение» — пятно побывавшего в плену. В военном билете были указаны даты пребывания в армии, приходящиеся на военные годы. Однако строка «участие в войне» была заполнена «не участвовал», строка «имеет ли ранения и контузии» — «не имеет».

Только в начале 60-х годов, благодаря деятельности мужественного человека, писателя Сергея Сергеевича Смирнова, поднявшего тему бывших военнопленных в своей телепередаче «Подвиг», пребывание в плену перестало считаться позором, а годы плена стали засчитываться в срок пребывания на фронте.

Но все это — проза жизни. В ней нет ничего исключительного, поэтому она вряд ли достойна описания.

Восемьдесят семь лет — уже более чем преклонный возраст. Находясь на грани между жизнью и смертью в конце войны, я не мог даже предположить, что мне предстоит дожить до таких лет. Это — подарок судьбы.

Настало время подводить итоги.