Страница четвертая Мой сын, Щаранский Анатолий

Страница четвертая

Мой сын, Щаранский Анатолий

Евреи!

Поглядим правде в глаза, евреи!

Один только раз поглядим…

А где она — наша правда? Где она, где?!

Как ее отыскать в ворохе чужих полуправд?

А правда наша — старики наши.

Вот и поглядим в глаза старикам нашим. Битым и ломаным. Пуганым и задавленным. Приспособившимся к невозможному. Убежавшим от неизбежного. Позабывшим незабываемое.

Поглядим в глаза — не зажмуримся.

Поглядим — не откажемся.

Поглядим — примерим на свой счет…

Он сказал мне однажды, молодой еще музыкант, скрипач из хорошего оркестра:

— Я теперь спокоен, — сказал он. — У меня появился запасной выход. Если они выкинут меня с работы, я всегда смогу уехать.

Его выкинули…

Покрутился, повертелся, с трудом и по знакомству устроился в оркестрик похуже.

Вчера я его опять встретил:

— Я спокоен, — сказал он, позабыв про первый наш разговор. — У меня есть запасной выход. Если они меня выкинут…

Евреи!

Поглядим совести в глаза, евреи!

Один только раз поглядим…

А где она — наша совесть? Где она, где?!

А совесть наша — дети наши.

Вот и поглядим в глаза детям нашим. Не сытым еще — не зажравшимся. Не трусливым еще — не продавшимся. Гордым еще и добрым. Нерасчетливым и наивным.

Дети наши — это прошлое наше.

Старики — наше будущее.

Все наоборот, навыворот, наизнанку… Все перелицовано трижды и пятижды.

Так как же нам вывернуться на нашу естественную сторону? Как же нам, как?!

И можно ли?

И не опасно ли?

И где она, где она — наша естественная сторона?..

Чтобы старики наши стали нашим прошлым. Дети — нашим будущим.

И вот мы уже выворачиваемся.

Вот мы кряхтим и стонем. Пыхтим и надрываемся. Страдаем сами и мучаем других.

Выворачиваемся, братцы, выворачиваемся!

Но какой дорогой ценой…

Председателю Президиума Верховного Совета СССР от Мильгром И. П.

Мой сын, Щаранский Анатолий, был арестован 15 марта 1977 года…

Его прадед захотел умереть в Палестине.

Захотел и захотел.

Были такие чудаки во все времена.

Что делал еврей в подобном случае?

А что он мог делать? Шел в канцелярию градоначальника, писал заявление, платил десять рублей — и через две недели получал заграничный паспорт.

Его прадед так и сделал. Пошел, написал, заплатил — и уехал в Палестину. И жил там. И умер там.

А дети остались на Украине. И правнуки.

Это был год тысяча девятьсот тринадцатый.

С этим годом у нас долгое время любили сравнивать разные показатели.

Сколько нефти в тринадцатом году и сколько теперь. Сколько угля. Чугуна. Стали. Всякого прочего добра…

Сравним и мы.

И тоже с тысяча девятьсот тринадцатым…

Его дядя сидел в тюрьме за сионизм.

Сидел себе и сидел.

Были такие чудаки во все времена.

Было такое веселое время, когда за это сажали и объявляли открыто, что сажают за сионизм, а не за паразитический, будто бы, образ жизни, не за шпионаж и хулиганство. Нравы тогда были попроще. Оглядки на Запад поменьше.

В тюрьме дяде предложили:

— Или подпиши, что не будешь заниматься сионистской пропагандой, или высылка.

Дядя предпочел высылку. И уехал на пароходе. Через Турцию в Хайфу.

А братья остались на Украине. И сестры. И племянники — уже родившиеся и еще нет.

Это был год тысяча девятьсот двадцать второй.

Опыта у властей еще не было. Традиции не сложились. Профессионализмом и не пахло. Но уже проклевывались первые ростки. Робкие, но многообещающие.

В порту, у трапа парохода, провожающих фотографировали.

Так и представляется неуклюжий аппарат на треноге, маг-чародей из ЧК под черным покрывалом, вспышка дымного магния…

Это вам не теперешняя электроника!

Это вам не микрофон в горошине. Не фотоаппарат в пуговице. Не радиоактивные изотопы. По сравнению с двадцать вторым годом мы давно уже взлетели в заоблачные высоты.

А по сравнению с тринадцатым!..

Председателю Президиума Верховного Совета СССР от Мильгром И. П.

Мой сын, Щаранский Анатолий, родился в городе Донецке в 1948 году…

Украина, Украина!

Сколько детей еврейских родила ты, Украина!

Сколько выкормила — выпестовала — соединила — оженила — похоронила!

Сколько забила насмерть!

Топот казачий, посвист гайдамачий, мат-перемат цетлюровский, кованая поступь полицая…

Что же случилось на земле твоей, Украина, после тринадцатого года? Что случилось, Украина? Страшно вспомнить…

По всему миру, Украина, рассеяны пасынки твои — евреи. По странам и материкам: у кого дедушка, у кого бабушка, а кто и сам — с Украины. Едут к тебе — к могилам с пепелищами. Едут к тебе — к детству оборванному. Едут к тебе — едут к себе.

Вспоминают тебя, проклинают тебя, благословляют тебя, Украина. Хаты беленые, вишни в цветении, доброту с пирогами и галушками, злобу с кольями да нагайками…

Узел на тебе завязан, Украина. Плотный, тугой узел, что не разодрать и зубами.

Бегут от тебя и тоскуют по тебе.

Цепляются за тебя и мечтают о побеге.

Украина, Украина!

Как нам с тобой повезло, Украина!

Как нам не повезло с тобой…

Председателю Президиума Верховного Совета СССР от Мильгром И. П.

Мой сын, Щаранский Анатолий, в 1972 году закончил московский физико-технический институт…

Поздние дети — нежданные дети.

Поздние всегда, как чудо.

Когда не ждешь уже, не надеешься, примирился навечно с невозможным, с привычной горечью глядишь на беременных девочек, на отцов с колясками, на бабушек с внучками, на годы свои уходящие, на старость впереди нехлопотливую, на бесцельность привычную… и вдруг — нежданно-негаданно — подарок тебе, откровение, чудо, не просто рождение — знак неразгаданный…

Поздние дети — ненаглядные дети.

Над которыми дрожишь и удивляешься, радуешься и гордишься: не знаешь, кого и благодарить…

А они с братом были поздние.

Мать родила их уже под сорок.

Когда и не чаяла…

И стал жить мальчик.

Мальчик как мальчик.

Жил себе и жил.

Были такие чудаки во все времена.

В школу ходил, книжки читал, кино смотрел, речи слушал, сам потом выступал.

Все, как у всех. Все, как для всех. Только ростом оказался поменьше да задумчивостью побольше. Да еще не всякого до себя допускал, долго держал за стеночкой, приглядывался-присматривался, стоит ли этому человеку дверцу открыть.

В футбол играть не любил. Гвозди забивать не умел.

Любил математику. Любил шахматы.

В двенадцать лет напечатал шахматную задачку собственного изобретения. Заплатили за это 5 рублей 35 копеек. С вычетом за бездетность.

В четырнадцать лет — первый разряд по шахматам.

В пятнадцать — кандидат в мастера.

Так и хранятся в семье вырезки из тех старых газет с упоминанием фамилии юного дарования, да еще квиточек денежного перевода на 5 рублей 35 копеек. И фотографии хранятся. И разные мелочи, несущественные для постороннего.

Поздние дети — особые дети…

А дорога для него расстилалась ровная, гладкая, будто под горку: катись — не споткнешься. Школа с золотой медалью — институтский диплом на отлично — работа научная, перспективная…

Жизнь открывалась прекрасная!

Судьба баловала сверх меры!

По сравнению с тринадцатым годом разве может быть хоть какое-нибудь сравнение?!..

Войны не знал, Сталина не помнил, дело «врачей-убийц» обошло стороной, в младенчестве… Еврейство свое не ощущал, традиций не имел, истории не знал, песен не слышал: все, как для всех, все, как у всех. Само время освободило от необходимости знать и помнить. Само время услужливо подсунуло оправдания с отговорками.

И везде он был активистом. Всегда и везде. В школе. В институте. На работе…

Ах, евреи, евреи! Сколько вы наработали на других, евреи. В веках. В странах. Мозги свои отдавали. Мускулы свои. Идеи и эмоции. Энергию и страстность… Самих себя на удобрение…

Ах, евреи, евреи! Не пора ли, евреи, поработать на себя? Землю свою удобрить. Горе свое помыкать. Радость свою испить. Свою — не чужую.

Не пора ли, евреи?..

Председателю Президиума Верховного Совета СССР от Мильгром И. П.

Мой сын, Щаранский Анатолий, в 1973 году подал заявление о выезде в Израиль…

Как мы приходим к этому?

Кто знает — как?

Что толкает нас? Что заставляет нас? Что сидит в нас до поры-до срока, чтобы пробудиться нечаянно и врасплох?

Во все времена евреи срывались с насиженного места, во все времена…

У одних — флаг на мачте, ветер в паруса, горизонты отпахнутые. У других — прыщ на седалище: не усидеть. У третьих — тоска едучая, от которой бегут всю жизнь — не убежать…

Но главное не это. Не это — основное…

Веками повторяемое, веками ожидаемое — заклинанием, верой неистовой, надеждой невозможной, вдохом каждым и каждым выдохом: «В будущем году…», «В будущем году…», «В будущем…»

Ниточка.

Вечная ниточка.

Ниточка малая, невесомая.

Через моря и страны.

Ниточка, которую не ощущаешь долго, до первого ее натяжения.

А натяжение слабое, прерывистое: не всякий и уловит это натяжение, не всякий и поймет, не всякий и захочет…

«Рабами были вы в земле Египетской…»

Рабами были мы. Рабами стали мы. Рабами со всеми удобствами.

Какое у нас, граждане, обеспеченное рабство! Какая упоительная возможность заложить ненужную душу в обмен на добавочное тело!..

В Киеве случилось землетрясение. Дома качались, как деревья в бурю. Народ сыпался вниз по лестницам, напуганный и полуодетый.

Одна дама выскочила на улицу с двумя хрустальными вазами в обнимку. Вазы — они могут разбиться. Хрусталь — он нынче подорожал. Она отдышалась на ветерке, огляделась вокруг себя и закричала, вдруг, в ужасе и смятении:

— Лорочка! Где Лорочка?! Я забыла про Лорочку!..

А ниточка тянет. Тянет ниточка. Тянет и на ком-то обрывается. Перегруженная добром нахватанным, страхом накопленным, самодовольством и безразличием…

Сегодня мы голосуем ответственно: да-нет. Сегодня мы решаем за себя и за потомков своих: да-нет. Сегодня мы не можем оговориться незнанием и воздержаться: да-нет. Сегодня мы уже умудрены опытом прошлых лет, когда неожиданно, врасплох, закрылись на десятилетия выпускные двери: да-нет. Сегодня мы понимаем, что двери могут закрыться еще раз, по расчету или по прихоти. Сегодня мы не имеем возможности сослаться на спасительное «завтра».

Сегодня — это значит сейчас. Завтра — может быть, никогда.

Это вам не тринадцатый год… Это вам не канцелярия наивного градоначальника…

Можно спрятать голову под подушку, можно отогнать от себя эти дурацкие, навязчивые мысли, можно что ни год продлевать вызов из Израиля: да-нет, евреи, да-нет!

Как ни называйте это, как ни оплевывайте, как ни бегите прочь, — заложено в нас странничество, тяга, вечное движение по чужим землям в ту, свою, единственную… А потери, — ну и что же, что потери? — потери бывают на всяком пути. Вон и теперь: многие выехали, да не доехали, выехали, да проехали мимо, продлили странничество свое по окольным путям. И на потомков своих переложили они это последнее, единственное решение: через века веков вернуться на Родину.

Ниточка тянет. Ниточка утягивает…

Вера неистовая. Вера невозможная. Вдох с выдохом…

В разгаре очередного спора тихий, задумчивый мужчина с осанкой патриарха, с лицом праведника, со взглядом пророка спросил, вдруг, заинтересованно:

— А те, кто остается, будут как-то отмечены? Что они получат за это, те, кто остается?..

Международному комитету математиков от Мильгром И. П.

Мой сын, Щаранский Анатолий, только начал жить, он хочет быть математиком, его первые шаги в науке многообещающие. Но он желает остаться евреем, жить в своей стране, со своим народом…

Почему мы не хвалим друг друга? Почему не охраняем, не бережем? Почему мы такие скупые на слова и эмоции?

Надо умереть, чтобы помянули тебя добрым словом.

Надо сесть в тюрьму, чтобы перечислили твои заслуги.

Вот он стоит перед нами: малого роста, лысый с молодости, большелобый и пухлогубый, белозубый и веселоглазый.

Малого роста и лысый с молодости, — кому от этого было хорошо?

Ему.

У кого не проявлялись комплексы, — удавкой за горло?

У него.

И другие вокруг не чувствовали его обделенности. Недаром же он сумел покорить красавицу!

А что? Так и должно быть. Жена? Конечно, красавица. Дела? Конечно, большие. Работа — лучшая. Успехи — грандиозные. Судьба — счастливая.

Щаранские — они все оптимисты.

Это у них семейное…

«Анатолий Щаранский — человек абсолютно бескорыстный, честный, добрый, благожелательный к другим людям, — пишет друг его детства. — Я утверждаю это, ибо знаю Толю еще со школьных лет, тех лет, когда формируется личность человека, и на протяжении всего нашего знакомства у меня ни разу не было оснований усомниться в добрых качествах его души».

Вот он стоит перед нами: добрый и мягкий, спокойный и благоразумный, четкий и обязательный.

Цепкий ум: все понимает с полуслова.

Шахматист: просчитывает вперед на много ходов — личные дела, работу, жизнь.

Бессеребреник: ничего не надо.

«Один свитер есть, так зачем второй? Два сразу не наденешь».

Неловкий в быту: все разбивает, все проливает, ломает, опрокидывает, теряет. Но не в делах. Не в работе.

Сладкоежка…

«Умный, рассудительный, лишенный какой-либо агрессивности, Анатолий никогда не действовал под влиянием порыва или давлением чужого авторитета. Он всегда стремился разобраться в ситуации, вынести свое суждение, но придя к какому-то выводу, отметал безразличие и страх и делал так, как велела его совесть».

Вот он стоит перед нами:

— Я голоден. Покормите меня.

Без нахальства. Без стеснения. Как должное. Ведь он пришел к своим, он пришел к друзьям. Поел — и побежал дальше, по неотложным делам.

Дай Бог, чтобы у вас был такой дом, куда можно постучаться без стеснения, в неурочный час:

— Я голоден. Покормите меня.

Дай Бог, чтобы у вас были такие друзья, которые могут постучаться в вашу дверь…

«Будучи человеком общественным по своей природе, смелым и требовательным, он вступается и за других людей, оказавшихся в таком же положении…»

Еврей, беспокоящийся о евреях.

Еврей, беспокоящийся о неевреях.

Когда страдают люди, им надо помогать, не спрашивая национальности.

Это в наших традициях. В крови нашей…

Вот он стоит перед нами: оптимист, жизнелюб, с улыбкой от уха и до уха.

Уверенный в себе и в других. Сосредоточенный на надеждах — не на страхе. Принимающий плохие прогнозы, как временные. Хорошие — навсегда.

Щаранские — они все оптимисты.

Это у них наследственное…

Но уже на шахматной доске зашевелилась странная фигура, тихая, незаметная пешка, помаленьку проползшая в ферзи, — Саня Липавский.

Это был их сюрприз.

Ах, Саня, Саня, ласковый ты наш теленочек!

Ах, Саня, Саня, усатое, мурлычащее создание!

Откуда же ты взялся, дорогой?

Как же влез в самую нашу серединку, в души наши, стал нужным и незаменимым, услужливым и участливым?

Вот я гляжу на фото, где все мы. И ты. И я. И другие. И хозяин дома, нежный твой друг, которого ты теперь оплевываешь. И Толя Щаранский, преданный твой товарищ, которого ты сдал в тюрьму с рук на руки.

Что же тебя заставило, Саня, что?

Чем они тебя взяли? На что купили? На испуг или на деньги?

И когда ты был до конца искренним? Тогда — с нами? Или теперь — в газете?..

«Мне нелегко было взяться за перо, но после долгих и мучительных раздумий я пришел к выводу, что должен это сделать…»

Не было у тебя, Саня, «мучительных раздумий». Не было у тебя такого периода, когда ты мог бы задуматься, одуматься, отойти от нас, понять свою «трагическую ошибку». Еще за пару дней до статьи в газете ты все так же улыбался, лизался, целовался со всеми. Еще за пару дней до статьи ты намеревался более активно включиться в работу.

В какую «работу», Саня?

«Я хотел бы заявить, что приложу все свои силы в разоблачении враждебной деятельности отщепенцев и изменников Родины, которые продались ЦРУ…»

Еще за пару дней до статьи ты хотел приложить все свои силы для выезда в Израиль. Еще за пару дней до статьи ты снял в городе комнату, чтобы можно было задерживаться по делам и не ехать ночью домой, за город. Что ты готовил, Саня, в этой комнате, какие ловушки? Каким шпиговал ее оборудованием для подслушивания и подглядывания? Нет, не было у тебя «мучительных раздумий», Саня Липавский, а просто дернули наверху за веревочку, и ты сработал, ты исполнил свой номер, свой трюк, свою коротенькую игру — пляшущий человечек, однодневка…

Недаром ты так нервничал в тот последний день, все ждал какого-то звонка, ждал команды…

И дождался.

«Я хотел бы посвятить себя борьбе за идеалы мира, дружбы народов, за социализм…»

Борьбе? Какой еще борьбе ты хочешь себя посвятить? С кем собираешься бороться, Саня, с какими еще друзьями?

Несчастны те идеалы, которые нуждаются в помощи такого человека…

Назавтра после статьи я показал наше общее фото двум разным людям. Которые не знали тебя. Которые не знали никого на этом снимке. Я попросил их угадать, кто же тут Саня Липавский.

Оба указали на тебя, Саня.

Оба, не сговариваясь.

Случайность?

Наверно, случайность. Ошеломляющее совпадение, от которого становится погано на душе.

Как же я тогда проглядел тебя, Саня Липавский? Как же все мы?..

Случайность? Может быть, случайность…

Но не случайно их выбор пал на тебя, Саня, нет, не случайно.

Все мы под надзором. Все мы под микроскопом. К каждому из нас приглядываются, прицениваются, прикидывают, на что можно взять: на корысть или на испуг.

В каждом из нас отыскивают изъяны, дефекты, гнильцу душ наших, чтобы ударить в слабое, незащищенное место. А там уж как Бог пошлет: выдержим мы или согнемся…

Но почему все-таки они выбирают одних и пропускают других?

Почему?

Вот о чем неплохо бы подумать!

Поглядим в зеркало, евреи, в глаза свои поглядим.

Нет ли и там запрятавшегося до времени ласкового теленочка? Нет ли и там усатого, мурлыкающего создания, которое продаст всех, начиная с самого себя? Нет ли и там трещины, дефекта, изъяна, — помощника тем, кто улавливает наши души?

А Липавский, — ну и что же, что Липавский? По сравнению с тринадцатым годом ничего особенного не произошло. Такие бывали во все времена. Такие есть и теперь. Такие будут. И нам жить около них. Нам — работать. Нам — доверять. И расплачиваться — тоже нам…

Нет у нас никаких тайн. Нет секретов. Нечем нам торговать на шпионском рынке. Все это чушь собачья!

Одно у нас — громко и открыто — наше желание выехать отсюда. Выехать. ВЫЕХАТЬ!

А Саню… Саню можно только пожалеть.

Если он и вправду мечтал уехать, — теперь не уедет.

Если он и вправду пришел к нам по заданию, — потерял бездарно многие годы.

А ведь ему жить еще, — и долго жить, — ему работать, растить сына, заводить новых друзей, потом их продавать — тоже ему…

Теперь они от него не отцепятся!

Вот нам и урок, евреи.

Какой нам прекрасный урок!..

И что же потом? Что потом? Сразу, после статьи в газете о «шпионе Щаранском»?

Психическая атака. Десятисуточное непрерывное давление. День и ночь. Машины у подъезда. Агенты у квартирной двери. Он ехал в лифте — и они с ним. Он шел по улице — и они рядом. Он стоял у синагоги — и они стояли. По пять, по восемь сразу.

Давление. Наглое, непрерывное давление. Когда не знаешь, что будет с тобой через минуту. Когда выходишь на улицу, в булочную, за газетой, надев предварительно теплое белье, прихватив с собой зубную щетку, гребешок, прочие предметы, которые понадобятся в тюрьме. И так десять дней. Демонстрация силы и власти. Чтобы поколебать, сбить, запугать…

А он пока что учил иврит, ходил на семинар, решал шахматные задачки, писал письма. Приходили к нему родители, пугались, натыкаясь на агентов у двери, а он их успокаивал. Он их убеждал, что это нестрашно. Ерунда. Простой спектакль. И они верили. Они хотели верить. Они не могли не верить, потому что он — их сын. Поздний ребенок.

Щаранскйе — они все оптимисты.

Это у них наследственное…

Десять дней непрерывного давления. Десять дней ожиданий: возьмут или не возьмут. Давление было огромно. Каково же оно стало потом? В камере. Без друзей и близких. Под нависшей угрозой сурового приговора…

Как им хотелось тогда сломать его!

Как им теперь этого хочется!..

14 марта, вечером, он включил радио, слушал музыку. Мягкое кресло. Чай с конфетами. Тишина и покой.

— Я успокоился, — сказал. — Прошло десять дней. Вряд ли теперь возьмут…

Назавтра его взяли.

Будто прослушивали они квартиру, будто ждали только момента, когда расслабится, чтобы схватить врасплох…

В тот день, 15 марта, узнали об освобождении из тюрьмы доктора Штерна.

Обрадовались. Выпили по такому поводу. Побежали на улицу, к телефону, обзвонить кого только можно.

Двое втиснулись за ними в лифт.

Внизу они оттерли его от попутчиков.

Резко толкнули в спину.

Выбросили на улицу, в ловкие руки.

Запихнули в машину.

Увезли…

Освободили Штерна — посадили Щаранского. Как мы боялись этого! Как нам это знакомо!

По сравнению с тринадцатым годом такой накопили опыт, — врагам не пожелаешь…

Председателю Президиума Верховного Совета СССР от Милъгром И. П.

Я обращаюсь к вам с просьбой проявить гуманность и разрешить моему сыну, Щаранскому Анатолию, выехать в Израиль, воссоединиться с женой, а нам, престарелым родителям, потерявшим за это время покой и здоровье, вы дадите возможность спокойно дожить те немногие годы, которые нам отведены…

И вот уже предъявлено обвинение.

Официально.

По уголовному кодексу Российской Федерации,

Статья 64-а: измена Родине.

Наказание: от десяти лет тюрьму до расстрела.

Что же такое у нас — измена Родине?

Если вы хотите покинуть эту страну, вы уже изменник.

Если вы несогласны хоть с чем-нибудь, вы диссидент.

Если вы настаиваете на своем, вы сумасшедший…

И вот уже был суд. Закрытый суд.

И вот уже Щаранскому — Анатолию, Толе, Толику — сидеть в тюрьме до 1990 года…

Его прадед захотел умереть в Палестине.

Захотел — и уехал.

Он захотел жить в Израиле.

Захотел — и сел в тюрьму.

Такова, видно, доля наша: одних провожаем на взлет, других провожаем на срок…

И сравнивать нам теперь уже не надо с тринадцатым патриархальным годом,

Есть у нас для этого страшный и жестокий — пятьдесят третий.

Там были «евреи-отравители».

Тут — «еврей-шпион»…

С пятьдесят третьего по семьдесят шестой как-то обходились без этого.

С семьдесят седьмого, видно, не обойтись…

За полгода до ареста он решил сделать обрезание.

За неделю до ареста он попросил называть себя не Толя, а Натан.

Так замыкается круг.

Так мы возвращаемся назад, к себе, к своим, к прадедам и к праотцам.

Возвращаемся, граждане, возвращаемся!

Но какой дорогой ценой…

Мы верим в тебя, Щаранский Анатолий!

Мы будем ждать тебя, Щаранский Натан!

В будущем году мы встретим тебя в Иерусалиме.

Евреи — мы все оптимисты.

Это у нас наследственное…