Глава 13 ВЕРНОН

Глава 13

ВЕРНОН

Итак, Алиса бедствовала, едва сводя концы с концами. Как-то раз ее навестил Эрнест. Увы, с собой у него оказалось всего сто франков, которые он ей и оставил, после чего поспешно отбыл из Пуасси. Он категорически не желал встречаться с Моне, сообщившим о своем скором приезде. Эрнест, на наш взгляд, повел себя более чем странно. Если он действительно любил Алису так сильно, как утверждал, почему он не настаивал на своих правах? Почему не «осадил» виллу Сен-Луи? Почему не дождался соперника, чтобы вынудить его на серьезное выяснение отношений? Пожалуй, придется признать, что Эрнест был трусоват. Но тот же упрек мы можем в равной мере адресовать и Клоду. В сложившейся ситуации он, подобно Фейдо[54], также показал себя не с лучшей стороны и всячески старался снять со своих плеч груз ответственности. Решительно, единственным настоящим мужчиной в этой семье оставалась Алиса!

Зато с Дюран-Рюэлем все уладилось как нельзя лучше. Он выкупил у Моне 23 написанные в Нормандии картины, уплатив за все про все 8800 франков[55]. Правда, художнику досталась лишь примерно половина этой суммы, поскольку остальное он получил раньше в виде авансов. И практически все деньги ушли на уплату долгов. Парижскую мастерскую на улице Вентимиль ему пришлось оставить — Кайбот объявил, что более не в состоянии оплачивать ее аренду. В это же время Моне решил уехать из Пуасси, где чувствовал себя неуютно, и вернуться в полюбившийся ему Пурвиль. Настало лето, а значит, ничто теперь не мешало ему взять с собой Алису и весь выводок детей. Настоящие каникулы, радовались они. Семейство намеревалось поселиться на вилле «Жюльетта», в прелестном домишке, стоявшем на берегу речки Си. Переезд назначили на субботу 17 июня.

«У меня сохранилось множество детских воспоминаний о днях, проведенных в Пурвиле, — рассказывал позже Жан Пьер Ошеде[56] (Алисиному „малышу“ исполнилось уже пять лет). — Какими вкусными и красивыми были галеты папаши Поля — местного кондитера, — и как аппетитно выглядели они на натюрморте Моне. И какой ласковый был щенок грифона у мамаши Поль — между прочим, именно его она держит на коленях на портрете кисти Моне, где он кажется совершенно живым, хитрющим, но в то же время послушным».

Тот же Жан Пьер вспоминает, что в Пурвиле его старшая сестра Бланш впервые попробовала заняться живописью — чтобы делать то же, что папа Моне, который не замедлил обнаружить, что девушка не лишена таланта.

А вот в своем собственном таланте он в этот период начал сомневаться. Лето в Пурвиле, в кругу семьи, на которое возлагалось столько надежд, не принесло ему удовольствия. Все шло не так. Погода никак не желала устанавливаться, зато встала острая необходимость срочно погасить долг пятнадцатилетней давности (2200 франков!). Алису без конца донимал своими приставаниями Эрнест, а сам художник попросту устал. Все чаще его одолевали приступы мрачного раздражения.

— Все, пора с этим кончать! — вскричал он однажды в припадке ярости, изрезав в клочья несколько картин.

К счастью, десятки других уцелели. Ибо, несмотря на дурное настроение, он работал плодотворно как никогда. Результат — целый цикл картин с изображением церкви в Варанжвиле, стоящей на вершине скалы. В деревне об этой церкви рассказывали такую легенду. Якобы однажды жители, утомившись каждый раз ради церковной службы карабкаться на кручу, решили разобрать церковь и сложить из тех же материалов другую, посреди деревни. Но покровитель алтаря святой Валерий так любил открывавшийся из храма вид на море, что не успели крестьяне разрушить церковь, как он восстановил ее на прежнем месте всего за одну ночь! И Моне влюбился в церковь не меньше святого.

К этому же времени относится и превосходный цикл работ, запечатлевших скромный домик местного таможенника. В истории Пурвиля этот таможенник играл значительную роль. «Он принял на себя наследие Церкви и Империи, — пишет анонимный автор в путеводителе XIX века, — и стражем стал на часах. Ему принадлежит право взимать пошлины за морской промысел, дороги и мосты, как и за обломки разрушенных во время крушения кораблей. Но все обилие почестей и привилегий не способно разлучить его с глубокой тоской, поселившейся здесь вместе с ним. Как часто взор его туманится при виде этого огромного моря, чей далекий горизонт лишь изредка оживляют черные точки парусов; при виде этих утесов, изъеденных временем и волнами, этих скал, выступающих из вод морских в Айи подобно акульим зубам, и этих нескончаемых груд гальки, которые океан без устали катает по берегу с шумом, напоминающим звон цепей…»[57]

Глядя на картины Моне, мы и в самом деле словно слышим этот шум и представляем себе, как его кисть ложилась на холст, разбиваясь об него, как разбиваются волны о скалистые утесы Айи.

Приближался октябрь. У детей начинался учебный год, а значит, пришла пора расстаться с виллой «Жюльетта» и возвращаться в Пуасси — город, который так и не смог расположить к себе Моне.

— Наверное, я расторгну договор, — объявил он Алисе. — А пока проедусь по побережью Сены. Сколько там красивых городов! Неужели мы не найдем себе подходящий дом?

И он уехал, не взяв с собой ни мольберта, ни красок, ни холстов. Цель поездки можно выразить одним словом: разведка.

Подробности этого путешествия нам неизвестны. Единственное, в чем можно быть уверенными, это то, что двигался он вниз по течению Сены, если считать от Пуасси. Река словно притягивала его к себе, и особенно влекли его места, близкие к устью, к берегам Ла-Манша. Выкроил ли он во время этого паломничества пару часов, чтобы заглянуть в Ветей и если не помолиться, ибо в Бога не верил, то хотя бы просто преклонить голову на могиле бедной Камиллы? Нам хочется верить, что так и было. Но Алисе, разумеется, он не обмолвился об этом ни словом.

Возможно, он побывал в Рольбуазе, куда в скором времени приедут работать художники Максимильен Люс и Вейе; проехал через Боньер и Глотон, где много лет назад якобы пытался утопиться; заглянул в Бенкур… Добрался ли он до Вернона? Мы полагаем, что да, и скоро читатель поймет, почему.

Однако вернулся он ни с чем.

Между тем, его поджидали хорошие новости. Дюран-Рюэль купил 26 полотен с видами Пурвиля. Гонорар художника составил 11 тысяч франков![58]

Эту радость слегка омрачило письмо, пришедшее из Руана от брата Леона.

«Если помнишь, я одолжил тебе тысячу пятьсот франков, — писал тот. — Не думаешь ли ты, что пора мне их вернуть? Говорят, теперь твои картины хорошо продаются…»

Но Моне лишь недовольно пробурчал:

— Успеется…

В декабре 1882 года Сена вышла из берегов. Половодье достигло редкого для тех мест размаха. Даже дом на бульваре Сены[59], занимаемый семейством и расположенный на возвышении, оказался со всех сторон окружен грязной водой. Нет, решительно, Пуасси — не то место, где Моне хотел бы жить.

Не вселяла в него оптимизма и экономическая ситуация в стране. В период кризиса первыми его жертвами, как всегда, стали люди творческих профессий, в том числе и Моне. Между тем умер Гамбетта, и франко-британские разногласия, причиной которых служил Египет, усилились. Германия, Австрия и Италия подписали Тройственный союз. На бумаге он выглядел чисто оборонительным альянсом, однако все понимали, что в действительности он направлен против Франции. Газеты выходили под все более тревожными заголовками. Перспектива новой войны с Пруссией становилась все более реальной — к вящей радости реваншиста Поля Деруледа, только что основавшего Лигу патриотов.

Что касается Клемансо — Моне на некоторое время потерял его из виду, но продолжал внимательно следить за его политической карьерой, — тот возглавил радикальное крыло и стал грозой министров.

— Европа кишит солдатами, — обращался Клемансо к народу. — Все чего-то ждут. Могущественные державы стремятся сохранить свободу действия, но мы должны стремиться к сохранению свободы Франции!

«Чертовски напористый тип!» — думал о нем Моне.

В четверг 22 января 1883 года, в то самое время, когда Клемансо схватился в Палате со своим главным соперником Жюлем Ферри, Моне принял решение завязать свой собственный бой — с волнами в Этрета.

Этрета… Он уже приезжал сюда работать — летом и осенью 1868 года. Тогда только что родился малыш Жан, и он привез с собой сына и Камиллу, еще не вполне оправившуюся после родов. Теперь он приехал один. Писать виды Этрета он мог только в одиночестве.

«Вытянутый в форме полумесяца, маленький городок со своими белыми скалами, белым песком и синим морем спокойно раскинулся под солнцем, — написал о нем Мопассан[60]. — На обоих концах полумесяца расположилось по порту: справа маленький, слева большой, словно в спокойную водную гладь ступила, с одной стороны, чья-то карликовая ножка, а с другой — ножища великана; пик, почти такой же высокий, как прибрежный утес, широкий внизу и тонкий вверху, возносит в небеса свою острую иглу…»

Стоит хотя бы раз побывать в Этрета, чтобы понять, почему этот город так манил и продолжает манить к себе художников — и кисти, и пера. Восемнадцатилетний Мопассан (он был моложе Моне на 10 лет) познакомился здесь с Курбе. «В просторной голой комнате, — пишет Мопассан[61], — крупный, жирный и грязный человек кухонным ножом наносил пластины белой краски на большой голый холст. Время от времени он подходил к окну и, прижав лицо к стеклу, смотрел на разыгравшуюся снаружи бурю». Иногда писатель захаживал на постоялый двор «Шомьер де Дольмансе», служивший тогда приютом тощему поэту, сочинявшему странные романтические стихи и откликавшемуся на имя Суинберна. «Вечно опьяненный извращенной магией поэзии», он спал со своей обезьяной. В 1883 году Мопассан поселился в шале, которое выстроил для себя на дороге Крикето. Это был небольшой уютный домик, по совету соседки, белокурой Эрмины Леконт из Нуйи, названный «Гийет»[62], хотя сам писатель предпочел бы для него имя «дом Телье». Моне и Мопассан иногда встречались в Этрета, о чем свидетельствует статья, опубликованная нормандским романистом в газете «Жиль Блаз» 28 сентября 1886 года. «…Я часто сопровождал Клода Моне в его поисках впечатлений, — говорится в ней. — На самом деле он больше напоминал охотника, чем художника. Следом за ним шагали дети, несшие холсты — пять-шесть холстов, изображающих один и тот же сюжет, но запечатленный в разное время суток и при разном освещении. По мере того как менялись небеса, он поочередно брал то одно то другое полотно, чтобы затем перейти к следующему. Он вглядывался в пятна света и тени, выжидал, подстерегая нужное мгновение, а потом вдруг словно ловил солнечный луч или проплывающее облако и несколькими быстрыми движениями кисти наносил их на холст, не думая об условностях и презирая все фальшивое. Однажды мне удалось подсмотреть, как он поймал переливающийся отблеск света, упавшего на белую скалу, и тотчас же зафиксировал его в виде нескольких мазков желтого оттенка, удивительным образом передающих этот неуловимый эффект ослепительного свечения. В другой раз он словно набрал ладони ливня, обрушившегося на море, и плеснул его потоки на полотно. Он писал дождь, только дождь и больше ничего, и за его пеленой лишь угадывались очертания волн, утесов и неба…»

Поистине бесценное свидетельство!

«Мопассан — человек очень приятный и интересный», — отзывался о писателе Моне.

Этрета… Его бухточки, его порты, его шпиль, его волны уже привлекли к себе внимание Делакруа, Будена, Изабея, Йонкинда и Курбе. Уже после Моне сюда будут приезжать на этюды Синьяк, Валлотон, Болдини, Марке, Дюфи, Матисс, Фриц, Громер, а также Жорж Брак. Последний — история любит такие шутки — приходился сыном штукатуру из Аржантея, который когда-то работал в доме Моне и столкнулся с большими проблемами, когда пришло время получать по счету… Этрета! В 1909 году писатель из Руана Морис Леблан вообразил, что его главный пик вполне может быть полым внутри, и превратил его в пещеру Али-Бабы, обжитую Арсеном Люпеном. Так на свет появился один из романов, которые позже стали называть бестселлерами.

Что касается живописных «бестселлеров» Моне, то с ними в этот раз дело обстояло не столь блестяще. Покидая 21 февраля Этрета, он увозил с собой лишь несколько незаконченных полотен. Причина? Плохая погода и обилие забот. Придется доводить их до ума в мастерской. Впрочем, с этого времени он стал довольно часто работать по такой схеме. Что же до забот… Из письма, присланного Алисой в гостиницу «Бланке», где он остановился, он узнал, что Эрнест перебрался жить в Ветей и устроился на постоялом дворе вдовы Оже-Довель. Отсюда отвергнутому мужу было легче вести осаду бывшей супруги.

— Я настаиваю, чтобы мы снова начали жить вместе! — не унимался он. — Мне не хватает моих детей!

Моне ходил по нормандским пляжам, но в сердце его росла тревога. Сохранилось три письма, три подлинных документа, опубликованных Даниелем Вильденштейном в его капитальном труде[63], позволяющих нам понять, до какой степени беспокойства дошел в эту пору художник. В первом из них, датированном 18 февраля, он пишет:

«Сегодня не мог набраться смелости и начать работать. Ни разу так и не открыл коробку с красками. Весь день провел во власти всепоглощающей тоски. Дети, наверное, рады, что снова видят отца…»

На следующий день — такое письмо:

«Вот уже несколько дней, как я едва не схожу с ума. Я чувствую, что люблю вас гораздо больше, чем вы думаете, гораздо больше, чем мне самому казалось… Я сижу и плачу. Неужели мне придется привыкать к мысли жить без вас, моя дорогая, моя несчастная любовь?»

Зная взрывной характер Моне, мы не можем не поразиться таким строкам, завершающим письмо, настолько они проникнуты нежностью:

«Я вас люблю. Мне пока можно говорить вам об этом, верно?»

Наконец, 20 февраля, сообщая о своем скором приезде, он делает такое признание:

«Я считаю совершенно невозможным для нас с вами существовать порознь. Но мне прежде всего необходимо знать, что решили вы сами. После этого я тоже приму решение. Истина заключается в том, что мне плохо. Одна только мысль о разлуке с вами ввергает меня в безумие. До завтра. Люблю вас. Целую тысячу раз».

Наверное, Алиса, читая эти письма, чувствовала себя на седьмом небе. Откровенно говоря, ей совсем не хотелось возвращаться к мужу и отцу своих детей. Напротив, она не могла не радоваться тому, что пробудила нежность в дикарском сердце Моне и наконец вырвала у него так долго ожидаемое признание в любви. Будущее ее нисколько не пугало. Да, у Клода полно долгов, но ведь его картины теперь начали высоко цениться. А вот с Эрнестом ее ждет не жизнь, а жалкое прозябание. У одного впереди осуществление самых смелых мечтаний. У другого — печальные воспоминания о потерянном Роттенбурге.

Не успел Моне спокойно вздохнуть в объятиях Алисы, как в дом заявился Дюран-Рюэль.

— Вы готовы к выставке? Открытие назначено на 28-е…

— На свежие работы не рассчитывайте. В Этрета не удалось завершить ни одной картины…

Таким образом, на выставке, открывшейся в среду 28 февраля в новой галерее Поля Дюран-Рюэля на бульваре Мадлен, в доме номер 9, публика не увидела ни пика Этрета, ни его величественных скал. Зато видами Варанжвиля и Пурвиля она могла насладиться сполна!

Пресса, однако, в очередной раз встретила его работы в штыки. Это уже никого не удивляло.

Хуже было другое. Выставку посетило ничтожное число зрителей.

— Полный провал! — констатировал Моне, обращаясь к своему торговцу. И, ни в коем случае не желая, чтобы его заподозрили в чувствительности — это он-то, в глубине души столь ранимый, — спокойно добавил: — Отныне я вообще перестаю обращать внимание на то, что пишут газеты!

Тут он погрешил против истины, поскольку хорошо известно, что он продолжал читать их все и подчеркивал синим или красным карандашом те статьи, в которых упоминалось его имя. Если же ему не хватало на это времени, то по его поручению газеты просматривала Бланш. В свои 18 лет она уже целиком и полностью была предана делу, которым занимался «папа Моне».

А Моне пребывал в самом мрачном расположении духа. Он взъелся на Дюран-Рюэля, обвинив его в провале выставки. Что это за освещение? Половина картин висела в темных углах! Приступы раздражения одолевали его все чаще. Да еще этот чертов Пуасси! Нет, этот город явно действует ему на нервы!

Казалось бы, чего проще? Не возобновлять договор об аренде виллы Сен-Луи, и дело с концом! Так-то оно так, но этот шаг означал бы, что 15 апреля вся многочисленная орда Моне-Ошеде очутится на улице.

В начале апреля, устав пережевывать одни и те же мысли и не находя сюжетов, достойных кисти, он объявляет Алисе:

— Я уезжаю! Опять на разведку. Я во что бы то ни стало должен найти для нас подходящий дом, а главное — в подходящем месте!

И он снова берет в руки свой посох странника.

Путешествие начинается с железнодорожной линии Париж — Руан, бесперебойно действовавшей на протяжении вот уже 40 лет.

Вернуйе, Ле-Мюро, Обержанвиль, Мант, Росни-сюр-Сен, Боньер, Жефос, Пор-Вийе… Все эти населенные пункты он успел обследовать во время своей предыдущей вылазки. На сей раз он решил добраться до Вернона. 6 апреля он сообщает Дюран-Рюэлю: «Еду в Вернон».

В 1883 году Вернон представлял собой маленький, но живописный городок с населением в 6700 человек. Здесь имелись: собственная «телеграфная контора с полным набором услуг»; три хороших врача — доктор Ватье, доктор Тома и доктор Девиньвьель; старый театр; новая больница; восхитительный собор, выстроенный в старинном стиле, и несколько приличных школ. Еще имелись артиллерийский парк и парк военных экипажей, но на них Моне не обратил внимания — мы уже знаем, что милитаристские струны в его душе молчали. Но главное, здесь была Сена — ЕГО Сена! Он понял, что ему здесь нравится.

А потом случилось чудо. В двух сотнях метров от церкви Богоматери, в самом конце узенькой средневековой улочки, носившей название Порт-де-л’О, он увидел большой дом, глядевший окнами прямо на реку. Это высокое здание XVIII века отличалось идеальными пропорциями, и от него так и веяло аристократизмом. Крытое черепицей, кое-где украшенное традиционным нормандским декором, которое в архитектуре известно как фахверковая стена… И — окна, окна… А значит — свет. Он живо представил себя сидящим в гостиной. Никаких преград между ним и рекой. Чуть воображения — и можно думать, что плывешь по волнам прямо в кресле…

Северный фасад смотрел на каменный мост. С южной стороны находился просторный парк, прорезанный неширокой тополиной аллеей. Полностью прикрытая сверху густой листвой, аллея напоминала монастырский свод. Не случайно тот, кто построил этот дом, и вправду был святым. Дому досталось в наследство его имя — он и сегодня называется домом Пантиевра.

Герцог Пантиеврский, он же Людовик Жан Мари де Бурбон, приходился внуком Людовику XIV и дедом Луи Филиппу. Он и был последним владетельным сеньором Вернона. Доброта его вошла в пословицу. Так, историкам он известен под именем «князя бедных». При его жизни дом служил чем-то вроде городской ратуши. Здесь же он охотно принимал родственников и друзей. В числе прочих сюда часто приезжала принцесса де Ламбаль[64] — близкая подруга Марии Антуанетты, чье имя навсегда связано с ужасными событиями сентября 1792 года, когда пролились реки человеческой крови. Герцогу она доводилась невесткой.

Герцог и герцогиня де Шуазель, г-н де Рике, граф де Гараман, Амедей де Дюфор, герцог де Дюра, баснописец Жан Батист Флориан и многие, многие другие! Каждый из них в то или иное время проходил через ворота благородных очертаний, ведущих к дому Пантиевра. Именно этот дом и решил снять Моне.

Он влюбился в него с первого взгляда. Он знал, что дом столетия стоял здесь и ждал его. И он явился на свидание. Художник пришел на встречу с домом королей.

«Я весь в предотъездных хлопотах, — писал он Дюран-Рюэлю в письме от 15 апреля. — Мы едем в Вернон»[65].

Увы, любовь с первого взгляда осталась платонической и не смогла преодолеть реальные препоны, так и не давшие Клоду Моне поселиться в доме Бурбона-Пантиевра. Арендная плата оказалась непомерно высокой или дом вообще не сдавался? Этого мы не знаем. Зато нам известно, что его образ навсегда врезался в сердце художника. Он писал его множество раз, глядя на него с правого берега, где устраивался с мольбертом в тени фонарной башни собора Нотр-Дам…