Книга третья Потерянный рай

Книга третья

Потерянный рай

Наша тетя Мури, сестра отца, которая после смерти матери смотрела за мной и моим братом Бари, давно овдовела, но, как очень деятельная и достойная уважения личность, играла большую роль в общественной жизни Чоха. Однажды она решила женить своего сына Алтая. Выбрав с мудрой осторожностью и осмотрительностью подходящую невесту и договорившись с ее родителями, она начала приготовление к свадьбе. В ее большом старом доме в течение месяца всё драили и чистили, затем резали скот и договорились с музыкантами. Весь аул ждал свадьбы внука Захари, наиба великого Шамиля, как важного события.

В то время как мать была занята свадебными приготовлениями, Алтая, как и положено по обычаю, не было дома. Он должен был все это время скрываться. Если бы кто-нибудь узнал о местонахождении жениха, его тут же схватили бы и взяли под стражу. А это считалось позором. Никогда не разрешалось жениху свободно передвигаться по аулу. Это противоречило обычаям, поэтому Алтай прятался у друга, откуда ему разрешили выйти лишь в день бракосочетания. Только мы, его двоюродные братья и ближайшие друзья, были посвящены в тайну и иногда составляли ему компанию.

Несмотря на все радостные предсвадебные хлопоты, Алтай сидел хмурый и удрученный в маленькой комнатке. Бледный, небритый и небрежно одетый, он находил успокоение лишь в курении. Он часто начинал возмущаться происходящим и ругал себя за то, что дал втянуть себя в этот спектакль. «Как я мог это позволить, я, офицер, просвещенный современный человек! Я раньше смеялся над теми, кто готов был купить кота в мешке, а теперь сам не знаю, как выглядит моя невеста. И все это лишь потому, что моей матери вздумалось женить меня, пока она жива».

Чтобы понять состояние Алтая, нужно было знать, что среди товарищей он слыл самым смелым и бесшабашным офицером всего полка. За его прекрасную элегантную внешность и его безудержное лихачество в него были влюблены многие женщины, из которых, по его собственному признанию, он предпочитал девушек взрослым дамам, для завоевания которых требовались терпение и выдержка, а это его не устраивало.

О его похождениях знали все, но даже в тех случаях, когда другого ждали бы большие неприятности, ему лишь с улыбкой грозили пальцем, настолько он был популярен благодаря безотказно действующему обаянию, называемому шармом, ореолом которого он был окутан.

Он был прав, ощущая нелепость и несоответствие всего происходившего его положению в светском обществе. От патриархальных взглядов наших отцов, считавших брак и воспитание детей важным и почетным делом, а любовные похождения смешными и бессмысленными, он давно отошел. Однако уважение к обычаям оказалось достаточным, чтобы заставить его в этот раз почувствовать их силу, и он, никогда не любивший ждать, сидел тут в вынужденной и праздной изоляции. Мы пытались поднять ему настроение, испытывая при этом легкое злорадство.

Между тем настало время, когда мы, родственники и друзья жениха, должны были выехать навстречу невесте, приближающейся со своей свитой, и сопровождать ее до нового дома. Избранница была из рода Гитинавасул, а Гуниб был местом встречи обоих тухумов, чтобы затем вместе направиться в Чох. Я был тогда еще подростком, неопытным в оценке женщин, но я искренне обещал Алтаю, если мне удастся увидеть невесту без покрывала, обязательно сказать ему сразу свое компетентное мнение «художника».

За невестой ехало сорок наших мужчин во главе с пожилым, седовласым дядей майором Хаджи-Мохама. Когда конная процессия вышла из горных теснин на широкую речную долину, наш предводитель презрительно сказал: «Нынешняя молодежь стала какой-то вялой и медлительной. Не то, что в наше время, когда поездки за невестой оживлялись смелыми и мужественными поступками. При виде такой прекрасной равнины мы не могли спокойно ехать и тут же пускали лошадей вскачь и делали всякие выкрутасы!» Всадники не заставили себя ждать, стараясь превзойти друг друга в исполнении смелых трюков. Но, по мнению главного, это не шло ни в какое сравнение с тем, что совершали смельчаки в годы его юности. Подстегиваемый своими горячими и громкими возгласами, он вдруг вскочил ногами на седло своего коня и, стоя подстрелил кружившего над нами орла. Ликование, вызванное его поступком, примирило офицера с настоящим.

У Гунибского моста, как и было условлено, мы встретились со свадебным поездом невесты. Она, вся закрытая, сидела со своими нарядными подружками в тройке. Ее сопровождали пятьдесят всадников, среди них молодые красиво одетые юноши и пожилые мужчины. Вслед за ними в повозках, запряженных волами, ехали женщины. Они везли приданое и подарки: ковры, одежду, посуду и приборы. Окруженные любопытными зеваками, мужчины приветствовали друг друга громкими возгласами, после чего все снова пришло в движение. И мы направились с нашими гостями в Чох. Обратный путь казался более длинным из-за неисправности многих повозок, а также потому, что в каждом встречавшемся на пути ауле по обычаю свадебному поезду преграждали путь молодые веселые парни и требовали в качестве выкупа вино и звонкую монету. Для выплаты шутливой пошлины нас заранее снабдили всем необходимым.

Наконец, наш свадебный кортеж вошел в Чох, где он был встречен радостными, ликующими возгласами и музыкой. Когда мы добрались до дома жениха, навстречу невесте во всем своем величии вышла тетя Мури. Одетая в пышный праздничный наряд, она подошла к девушке, обняла ее, не открывая лица, затем взяла из протянутой пиалы ложку меда и дала ей отведать, потому что именно так выражают у нас невесте пожелание будущей сладкой и приятной жизни в супружеском доме. Потом она проводила девушек в гостиную, находившуюся на первом этаже. Мужчины пошли в противоположном направлении, в большое помещение, где те, кто постарше, сели на ковры и вели беседу, а те, кто помоложе, стояли вдоль стен, потому что уважение к старшим не позволяет им садиться без разрешения. Вскоре началось долгое, состоявшее из многих блюд застолье. Женщины и мужчины сидели, как у нас принято, раздельно. Напрасно я старался заглянуть в кунацкую, где находилась невеста, чтобы увидеть ее.

Вечером мы, двоюродные братья, вручали невесте подарки: шелка, шитье и украшения, а она, в свою очередь, раздавала нам, родственникам будущего мужа, свои дары. Во время этой церемонии лицо ее было открыто, и когда я принимал из ее рук отделанную золотом каракулевую папаху, шелковый бешмет * тонкой работы и серебряный портсигар, я увидел, что у нее прекрасные темные и улыбающиеся глаза и движения, полные изящества и скромности. Выполнив свою задачу, я тут же побежал к Алтаю, который все еще в одиночестве сидел в своей комнатушке и воспринял мое сообщение со смиренной улыбкой, бедняга.

Лишь на второй день свадебных торжеств жениху разрешалось появляться на людях. Так одиночество Алтая подошло к концу. Он вышел в свадебный круг в роскошной новой черкеске, подошел по обычаю к невесте, чтобы пригласить ее на танец. И в это время две подруги приблизились к ней, и взяв за концы накинутое на нее покрывало, открыли ей лицо. И тут суженые впервые увидели друг друга воочию. Алтай, уже вошедший в свою роль, окинул взглядом девушку, похожую на еще нераспустившийся бутон, ее по-детски мягкое лицо и тени длинных опущенных ресниц на раскрасневшихся от смущения щеках. И невеста, вероятно, несмотря на скромно опущенные вниз глаза, успела чисто по-женски заметить все, что заслуживало ее внимания. Под доброжелательные аплодисменты гостей они исполнили танец, в котором ей, трепетной лани, убегающей от преследований, и ему, отважному охотнику, была предоставлена возможность для яркого проявления своей индивидуальности. После этого мулла закрепил молитвой брачный союз. А в конце длинного дня, сопровождавшегося праздничным весельем, пиршеством, музыкой и танцами, невесту повели в брачные покои. Ушли последние гости. Вечерняя звезда сияла чистым блеском над вершинами гор, все ниже опускался бархат ночи. И тут три выстрела разорвали уютную тишину ночи, дав тем самым знать, что невеста пришла к жениху чистой и непорочной.

Но это были еще не все требования, которые строгие обычаи гор предъявляли ротмистру Алтаю. Ранним утром следующего дня, когда муэдзин еще не спел свою призывную молитву, он вышел и направился в бассейн при мечети, в ледяной источник которого наши мужчины погружали свои тела после брачной ночи, тем самым давая обет в том, что их мужество не должно под влиянием любовного удовлетворения предаваться чувственным наслаждениям. Как и полагалось в таких случаях, Алтай накрыл здесь, прямо в бассейне, прощальный стол для друзей, и, наконец, по древнему языческому обычаю об стенку был разбит глиняный сосуд с бузой в качестве жертвоприношения.

Около месяца прожил Алтай в родительском доме с Кусум, своей супругой, когда он получил приказ незамедлительно вернуться в свой полк в Грозном. Известный своей жестокостью разбойник Зелим-хан {59} совершал со своей бандой набеги на местность, и полку Алтая был отдан приказ о преследовании и захвате абрека. Мать была очень встревожена опасным призывом, молодая жена пролила много слез. Алтай же спокойно уехал на своем резвом танцующем коне, чтобы в гарнизоне начать свою прежнюю, мало в чем изменившуюся жизнь.

Поймать разбойника оказалось нелегким делом, так как он по доброй старой привычке абреков отнимал у богатых и помогал бедным, и поэтому пользовался симпатией народа. Однажды он даже умудрился вручить Алтаю через посыльного письмо следующего содержания: «Знай, молодой земляк, что это в моей власти убить тебя. Сотни раз я был вблизи тебя, сидя в засаде за скалами или спрятавшись в густой листве дерева. Я знаю, что ты, как слуга царя, обязан преследовать меня, но не воображай, что ты такой уж герой, потому что твоя жизнь в моих руках. Сидя на коне, ты радуешь мои глаза, сокол, и я сдерживаю пулю в стволе и не хочу пока убивать тебя. Да сохранит тебя Аллах! Зелим-хан».

Алтай пришел в ярость от этого вызывающего и хвастливого послания, и это удвоило его усилия. Женщины в большом доме в Чохе дрожали от страха, когда до них дошла эта весть. Но разбойник неожиданно исчез из поля зрения Алтая, не успев выполнить свою угрозу.

Впрочем, Зелим-хану повезло, он не увидел триумфа своих врагов. А произошло это так. Две тысячи рублей пообещало русское правительство за голову бунтаря, когда он однажды ночью, смертельно больной, постучался в дом одного земляка, бедного дровосека. Абрек попросил хозяина: «Разреши мне несколько дней передохнуть в твоем доме, друг. Если я умру, то завещаю тебе свое тело, ты можешь, прострелив его несколькими пулями, отдать русским и заработать две тысячи рублей. Если же твои заботы спасут меня от смерти, ты получишь от меня вдвое больше». Бедняга ухаживал за больным разбойником, как за королем. А когда гость умер, он не решился дотронуться до трупа, но сообщил властям о случившемся. Русские не хотели верить в смерть хитрого и ловкого абрека, постоянно водившего их за нос. Отряд солдат двинулся к полуразвалившемуся домику и начал стрелять по нему, несмотря на заверения дровосека, пока он полностью не рухнул. Среди развалин лежало холодное тело разбойника, тихо ушедшего от преследователей. Ни с чем повернули оттуда русские солдаты.

Таким был удивительный конец народного героя Зелим-хана. Обеспокоенной тете Мури вскоре после этого пришлось отпустить Алтая для участия в таких событиях, которые были гораздо опаснее и важнее, чем борьба со всеми разбойниками наших гор, так как началась большая война.

Меня тогда не было дома, я поехал с разрешения Мохамы в первую поездку по миру, а именно в Германию. Приехав в Мюнхен и поступив здесь в художественную академию, я только начал привыкать к чужбине, как вдруг в мире начались такие потрясения, что я вынужден был вновь вернуться домой. Вместе со многими русскими я выехал морем из Англии в Архангельск. Это была очень тревожная поездка, так как в любое время корабль мог столкнуться с миной и уйти на дно, как это ежедневно происходило с другими судами.

Я был слишком молод, чтобы серьезно задумываться об опасности, угрожающей моей жизни. Ведь я вырос в таком мире, где мысли о борьбе, смерти и вооруженном сопротивлении постоянно носились в воздухе, и поэтому овладевшее всеми умами слово «война» не было для меня чем-то ужасным и пугающе незнакомым, как для жителей Западной Европы, а скорее связывалось с понятием бесчеловечности. На то, что мои спутники говорили только об этом, я уже не обращал внимания. Если женщины делились своими страхами и опасениями, то это было свойственно их натуре, к тому же они не переставали вечерами краситься и кружиться под звуки веселой музыки, так что в целом на нашем красивом большом корабле было весело и интересно.

Однажды ночью — где-то между Северным мысом и Архангельском — я лежал в своей каюте, и мне приснилось, что я приехал домой. Я встретил Бари, младшего брата, спросил его, не ранен ли Мохама в сражении? Да, кивнул он, это действительно произошло, но не только с ним, но и с двоюродным братом Алтаем. Потом я вдруг в страхе спросил о Абдул-Заире, третьем брате. Он очень болен и ушел, чтобы отдохнуть, ответил Бари и отвел глаза, в которых я заметил слезы. И тут он признался, что Заир уже давно умер, еще до начала войны, но никто не захотел мне об этом писать на чужбину. Меня охватил сильный страх, я проснулся, и беспокойные мысли о Заире больше не покидали меня, пока мы, вопреки всем опасениям, не добрались до Архангельска, и пока я после долгой девятидневной поездки не прибыл поездом в Петровск {60}.

Тут меня ожидал Бари с несколькими земляками. Как только я увидел его лицо, мне стало ясно, что мой сон оказался правдой, и все, что он отвечал на мои вопросы, почти слово в слово было повторением нашего разговора во сне. Моего веселого и приветливого брата Заира все любили за его доброту и красивый голос. И мне с ним бывало так легко и хорошо! И вот уже его нет с нами.

Он был юнкером Александровского военного училища в Москве. Но перед самым получением офицерского чина, на торжественном вечере, где он неутомимо танцевал лезгинку, ему внезапно стало плохо, и его отвезли в больницу, а на следующий день он скончался от аппендицита, обнаруженного слишком поздно. После этого его тело перевезли из Москвы сначала в Петровск, затем в Темир-Хан-Шуру, откуда его из аула в аул до самого Чоха друзья несли на плечах. Траурную процессию всюду встречали с глубокой печалью, так как все, кто знал Заира, любили его за веселый нрав и восхищались им, потому что он так красиво пел и танцевал. Вот так ушел Заир к своим отцам, а ведь ему было всего 21 год.

Когда я после встречи с Бари направился в Чох и, наконец, спешился во дворе нашего дома и после долгого отсутствия перешагнул родной порог, навстречу мне вышла сестра Айшат, взяла мою руку и обняла за плечо. Она держала траур по Заиру, но в ее черном платье не было для меня ничего необычного, так как из-за большого тухума, увеличивавшегося за счет женитьб и замужеств, всегда было по кому его носить, и поэтому я редко видел наших женщин одетыми в другие цвета. Чтобы еще раз, вместе со мной, вспомнить ушедшего от нас брата, к нам пришли плакальщицы, а затем мы все вместе посетили его могилу.

Айшат была безмерно счастлива, что я вернулся домой, ведь когда мужчины покидают горы и едут на чужбину, они редко возвращаются обратно живыми. И женщины свыкаются с этой мыслью, и поэтому они ухаживали за мной и баловали меня так, будто Аллах прислал им меня в качестве подарка. Когда я в первую ночь, сразу после доверительных бесед с близкими, уснул в своей постели, мне приснился сон. Я увидел Заира и спросил у него, действительно ли он умер. «Это ты говоришь, брат,— ответил он мне,— но мне разрешили увидеть тебя. Хорошо, что все так произошло. Только вот лежу я неправильно и неудобно».— «Тебе тесна твоя могила, Заир? — воскликнул я и испугался.— Скажи, чтобы я мог тебе помочь!» — «Не очень узка, но неудобна. Есть что-то, что мне мешает, брат!» — вздохнул он, уходя. Тут я проснулся и, услышав пение муэдзина, встал и помолился, потому что сны, увиденные перед утренним пробуждением, более значимы, чем остальные. Чуть позже пришла Хади, чтобы растопить камин. Пока она складывала дрова и разжигала огонь, я рассказал ей свой сон. Она очень испугалась и побежала тут же к Аминат, толковательнице снов, жене Шарапилава, бывшего нукера, а теперь нашего соседа. «Это джинн ему мешает,— сказала она сразу без тени сомнения.— Это неправильно, что ему отказывают в том, что ему давно причитается. Поэтому он немилостив к вам и мучает умершего».

Сказанное ею можно объяснить так: еще с дедовских времен в нашем доме обитал домовой, приносивший достаток и охранявший в прохладных каменных подвалах сказочный горшок с золотом, который я, несмотря на все поиски, так и не смог найти. Каждую неделю по пятницам в подвале на один и тот же камень доброму духу ставили хлеб и мед в качестве пожертвования, но в последние годы обычай был забыт, потому что братья не верили в домового и запретили подношение даров, которые, несмотря на все запоры и замки, каждый раз находили съеденными. Легенда гласила, что джинн похож на овна с золотой шерстью, но когда Айшат увидела его однажды под сумеречными сводами, то была поражена, потому что ей он явился в образе петуха, но с золотой бараньей головой, по которой она его легко узнала и не очень испугалась. Айшат была наивная, простая душа, которая не осмелилась бы придумать подобное.

Как бы там ни было, Хади и Аминат считали, что благодетельного домашнего духа надо немедленно восстановить в его правах, чтобы он не тревожил покойного и чтобы его недовольство и в дальнейшем не сказывалось на доме пагубно. Так и было сделано. Чтобы умилостивить обиженного духа, ему в этот же день поставили богатое угощение в виде белого хлеба и золотистого меда. К счастью, это оказалась пятница {61}.

А между тем я собрался, пошел в мечеть и попросил муллу пойти со мной на могилу брата. Когда священнослужитель приступил к чтению Корана за упокой души умершего, я тоже погрузился в молитву. Я обещал Заиру помнить о нем и сохранить верность всему, что было нашим общим достоянием. С этого дня его душа успокоилась, и если он позднее и приходил ко мне во сне, то это было как в игре и только для того, чтобы напомнить мне о милых сердцу днях моего детства.

Узнав, что я вернулся из чужих краев, пришли соседи, чтобы расспросить меня о далекой стране, которую я увидел. Но поскольку я им рассказывал об огромном количестве людей, живущих в городах, о произведениях искусства, о просторных, плодородных и хорошо возделанных равнинах и, наконец, о красивом корабле, мне показалось, что это вовсе не то, что они так жаждали от меня услышать. Так как Германия, несмотря на то, что она сейчас воевала с Россией, вызывала у них нескрываемую симпатию и глубокое уважение. Ведь это была родина великолепного, искусно изготовленного оружия. И с этой точки зрения, разумеется, мои рассказы полностью разочаровали их. Они с нетерпением спрашивали меня о могущественном Круппе, желая узнать, какое новое оружие он придумал и как обстоят дела с его оружейными заводами. И тут я вынужден был признаться, что я ни его, ни его заводов и ничего похожего на оружие в Германии не видел. А они не смогли скрыть своего разочарования по поводу моей юношеской несерьезности. Таким образом, мои эмоциональные рассказы о жизни в Германии превратились в нечто совсем незначительное, и я больше никому и ничего не рассказывал об этом.

Многие из наших мужчин воевали сейчас вместе с русскими на фронте. Разумеется, большинство из них были добровольцами, так как дагестанцев не обязывали к регулярной воинской службе, за исключением тех, кто служил в профессиональной русской армии. Из-за чего началась и велась эта война, простые горцы не знали, да для них это и не было столь важно. Им пообещали войну такую огромную, какую они еще никогда не видели. Тогда они вышли из своих гор и долин, решив принять участие в происходящем. Этих храбрецов повели далеко от родины в Карпаты, куда они шли с радостью.

Но в огромной русской армии их подстерегали неожиданные неприятности. Тщательно наточенные сабли и кинжалы, доставшиеся им от отцов и пролившие на своем веку немало вражеской крови, оставались бездействовать в ножнах. Даже пистолеты с кобурой здесь не были нужны. Воинов вырывало из рядов так, будто их уничтожали злые небесные духи. Они гибли — о, непостижимая судьба — не только не посмотрев противнику в глаза, но даже издалека не увидев пушек, посылавших им смерть. Напрасно они мечтали встретиться с врагом с глазу на глаз, схватить его за горло и притянуть к себе так, что он был бы близок как друг. Одно разочарование следовало за другим. В русском лагере было запрещено все, что могло бы порадовать сердце мужчины после исполненного долга, а именно пение, танцы и веселье всякого рода, нельзя было производить радостные выстрелы и разжигать веселые костры.

Алтай, бывший на фронте командиром эскадрона, рассказывал мне позже, что обычно происходило, если ему нужно было настойчиво внушить нашим землякам русский приказ о соблюдении абсолютной тишины в лагере. Когда он пытался раскрыть им глаза на кроющуюся за этим опасность, объясняя, что противник, привлеченный шумом, может напасть на русские позиции, они лукаво отвечали, что им всем совершенно безразлично, если даже всех русских перебьют, а о себе они как-нибудь сами побеспокоятся, когда настанет время. «А если ты боишься, Алтай, то отправляйся лучше домой. Трусливое сердце притягивает пулю! Нас же оставь петь и танцевать, потому что пока горец доволен и весел, его судьба покоится в руках Аллаха». Затем они понимающе смеялись, глядя на Алтая и его людей. И все оставалось по-прежнему. Ведь все они были родственниками, братьями по оружию, свободный народ, не подчиняющийся кнуту, как русские солдаты.

И многие, слишком многие из этих веселых, отважных сыновей гор нашли свою смерть на полях войны. Они сражались мужественно, умирали с надеждой и не знали своего врага. А в далеком, всеми забытом Дагестане, как единственную весточку от сыновей, ежемесячно получали все растущие списки погибших и пропавших без вести. И снова раздавался в горах и долинах великий плач женщин, жен, матерей, сестер, и наполнялись ручьи их слезами. Если бы эти несчастные женщины знали хотя бы, как зовут врага, то они могли бы посылать на него свои проклятия! Некоторые считали, что во всем виноваты японцы, с тех пор как речь уже о русских не шла, как прежде.

Эти и подобные мысли терзали мне душу, не давая покоя, когда я чудесным воскресным утром ехал на своей тройке по маленькому аварскому селу. Я возвращался из поездки в город, находился уже на пути в Чох и должен был подождать здесь свежих лошадей. Я сразу заметил, что все село было в трауре, потому что вокруг видны были только мрачные лица и черные одежды. Почтмейстер, у которого я пил чай, рассказал мне о трагедии, обрушившейся на них и наполнившей все село печалью и тоской.

«Вы перестанете удивляться огромному горю, господин, узнав о том, что наш аул получил недавно известие о гибели десяти своих сыновей. Они погибли в отважном мужском поединке и отправились в рай к своим отцам, там они отдохнут от своих ран. (Честь и хвала тем, кто не знает отдыха!) Когда жены этих воинов узнали о случившемся, они начали плакать и причитать, как и принято. Но потом, вспоминая своих любимых мужей и все больше осознавая, что они никогда больше не вернутся к ним, они обвязали себя одной веревкой и бросились все вместе в пропасть. Вот так они нашли общую смерть».

Старик закончил рассказ и погрузился в непроницаемое молчание. Затем мне подали лошадей, и все было готово к отъезду. Я сел в тройку, которая повезла меня через долину реки Койсу к нашему аулу. Дорога вела мимо крутых и обрывистых скал. Какую же из них выбрали для себя эти отчаявшиеся женщины? Я не знал этого, но все время видел их своим внутренним зрением летящими в бездну, подобно оборвавшейся жемчужной нити, рассыпающейся при падении. Может, им и не было уготовано место в раю, так как по ученью Мохаммеда женщины не обладают бессмертной душой, но земля открылась и приняла их обратно в свое вечное материнское чрево.

Как я уже знал из своего вещего сна, Мохама и Алтай были ранены еще в начале войны. Рана Мохамы казалась сначала неопасной. А вот Алтай был тяжело ранен в ногу и направлен на лечение в Кисловодск. После получения этой новости тетя Мури жила в постоянном страхе и тревоге, и вскоре приняла решение навестить вместе с Кусум своего сына. Меня она взяла в провожатые, и мы вчетвером отправились в путь: тетя Мури, ее невестка, служанка и я.

Три дня понадобилось нам, чтобы через перевалы и ущелья добраться на перекладных до Петровска. Дальше мы должны были ехать поездом, и я зарезервировал для нас отдельное купе. Кусум боялась подняться в поезд, так как никогда раньше не видела железную дорогу. А тетя Мури, которая еще в молодости пользовалась этим иностранным видом транспорта, вошла в поезд уверенно и с достоинством. Но когда локомотив набрал полную скорость и летел на поворотах как молния, ей тоже передался общий страх, и она потеряла свой важный и уверенный вид. К тому же всем трем женщинам стало плохо от непривычного движения, и на них невозможно было смотреть без жалости. Несмотря на все неудобства, они не хотели пропускать обязательный пятикратный намаз и были в замешательстве из-за того, что не знали, куда надо поворачиваться лицом, чтобы смотреть на Мекку. Когда они позвали меня на помощь, я стоял в проходе. Взглянув на маленький компас, висевший у меня на цепочке от часов, я показал им нужное направление, чтобы их испуганные лица могли уверенно повернуться на Восток.

И вот, наконец, наша поездка подошла к концу, и мы, живые и невредимые, прибыли в Кисловодск. В лазарете, где я спросил о ротмистре Алтае, мне сказали, что он живет в «Гранд-отеле» и уже пошел на поправку. Это известие было для женщин наградой за все мучения, перенесенные в дороге. В большом респектабельном отеле больного в данный момент тоже не было. Вероятно, он прогуливался по липовой аллее курортного парка. Между тем посетителей проводили в его номер. Как только я, опережая женщин, вошел в первую комнату (женщины шли медленно, в сопровождении служащего), с камина, со столика и с консолей на меня смотрели крупные фотографии улыбающихся, полураздетых красавиц {62}. Я убрал их, чтобы они не смущали своим видом Кусум и Мури. Затем меня спешно послали в парк на поиски Алтая.

Там во всем своем разнообразии кипела веселая курортная жизнь. Из многочисленных кафе звучала музыка и, конечно, в самом шикарном из них я нашел Алтая в приятном обществе двух прекрасных дам. Похудевший, но оживленный и сияющий, как всегда, он очень обрадовался моему появлению и засыпал вопросами: откуда я взялся? Как обстоят дела дома? И что делают мать и Кусум? «Я не один,— ответил я смущенно.— Твоя мать и твоя жена ждут тебя в отеле». Тут хорошее настроение Алтая как ветром сдуло, и когда он, заметно разочарованный, подошел к женщинам, я понял, что любовь и сострадание матери и жены на сей раз были не совсем уместны.

Но Алтай взял себя в руки и приветливо поздоровался с приезжими, которые были счастливы видеть его снова. Однако он высказал мнение, что «Гранд-отель» не совсем подходящее место для двух пристойных и знатных мусульманок, и быстро снял для них меблированный дом с удобствами. Сам он, разумеется, остался жить в гостинице, и только чай пил регулярно в кругу семьи. Что он делал в остальное время дня и ночи, мы не знали. Кусум много молилась, тихо и достойно смирившись со своим положением. Несколько раз я пытался объяснить ей постоянное отсутствие и невнимание Алтая его пошатнувшимся состоянием здоровья и [тем,] что для скорого выздоровления ему нужен покой. Поверила она моим словам или нет, осталось скрытым за ее покорным молчанием.

Для веселого Алтая не остались незамеченными мои стыдливые попытки как-то извиниться за него, и он сказал мне тоном человека с чистой совестью: «Ты сам виноват, сын мой, если ты себя неуютно чувствуешь. Зачем ты притащил их сюда? Сколько удовольствия ты мог бы получить здесь, если бы мы были одни. Ведь это именно то место, где можно хорошо провести время!»

Вскоре Алтай восстановил свое здоровье и отправился на фронт. Когда началась революция, он командовал — как при национальном кавказском правительстве, так и при Деникине — в качестве полковника бригадой в Астрахани, и, в конце концов, вновь вернулся на Родину.

Здесь за это время началась усиленная большевистская агитация, которую проводили Коркмасов {63} и, прежде всего, Буйнакский {64}. Буйнакский, друживший раньше с Алтаем, несомненно, был благородным человеком, которым руководила изначально национальная идея, осуществление которой он впоследствии ошибочно ожидал от большевиков, ослепленный их революционными лозунгами: и русский главнокомандующий велел его схватить и судить военным трибуналом. Из-за большого количества неоспоримых доказательств он был приговорен к смертной казни, и вместе с двумя другими офицерами Алтая, в конце концов, вынудили подписать приговор, вынесенный Буйнакскому, который был готов умереть за свою фанатичную веру, но не питал зла против друга, он даже попрощался с ним, прежде чем его увели.

Спустя год после казни Буйнакского большевики пришли к власти на Кавказе, и их первым желанием было отомстить за своего передового борца за революцию, в память о котором город Темир-Хан-Шура был переименован в Буйнакск. Теперь настала очередь Алтая и других подписавших смертный приговор быть арестованными, а впоследствии и казненными.

У меня была какая-то тяжесть на сердце, когда я шел по дороге в тюрьму, чтобы навестить Алтая, и еще тяжелее стало, когда я представил себе жизнерадостного брата, попавшего из своей блестящей светской жизни в огромную беду. Но, дойдя до его камеры, я увидел на пороге сверкающие лакированные туфли, которые стояли так же мирно, как когда-то перед гостиничным номером в Кисловодске, и на душе у меня стало легче. Внутренняя обстановка помещения, из которого он вышел мне навстречу в хорошем настроении, несомненно носила печать его прежней легкой светской манеры, и он засмеялся, довольный тем впечатлением, которое произвело на меня его уютное жилье. Разгадка была очень простой. Тюремный страж оказался бывшим поваром Алтая, который был ему предан, как и прежде, и старался всячески ему угодить. Разумеется, это ничего не меняло в мрачных прогнозах на результаты судебного процесса, но для него самого первостепенную важность имело благоустройство его сегодняшнего быта. Все остальное как-нибудь устроится, считал он, неисправимый оптимист.

И так случилось, что даже это печальное время не прошло для него без утешительных и веселых происшествий. Командир большевистской армии Иванов, бывший полковник, которому было поручено взятие Азербайджана, жил тогда в Темир-Хан-Шуре. Его красивая молодая русская жена дружила с несколькими дамами, интересовавшимися Алтаем так, что даже навещали его в тюрьме. Однажды, когда в доме Ивановых собралась компания и настроение было уже легким и веселым, речь вдруг зашла об интересном и благородном заключенном, которого полковник не знал. Женщины начали расхваливать интеллигентность и галантные манеры Алтая. Им очень хотелось пригласить его, и они стали упрашивать хозяина дома разрешить бедняге, хотя бы на часок, принять участие в их вечеринке. Вино сделало свое дело, и Иванов разрешил. Алтая подняли среди ночи с постели и, ничего не объяснив, вывели из тюрьмы. Покидая камеру, он, на всякий случай, дал указание передать после его смерти часы и драгоценности двоюродному брату Андалу.

Увидев в доме Ивановых вместо смерти красивых женщин и веселую пирушку, он быстро сориентировался в пикантной ситуации, романтичность которой была полностью в его духе, и воодушевленный сознанием того, что трагическая судьба делала его неотразимым, он очаровал все общество и в том числе хозяина дома, который повторял, что никогда еще не встречал такого славного компанейского человека и интересного гостя. Один час, на который было дано разрешение вначале, превратился в четыре, а когда Алтай прощался, его обнял командир большевиков и подарил ему в знак дружбы дорогой браунинг, с которым ему при возвращении в камеру пришлось, конечно, на время расстаться.

Вскоре после того вечера вынесли приговор. Двое из обвиняемых, как и предусматривалось, были приговорены к смерти и расстреляны. Алтая, который спокойно ждал такой же участи, спасли неожиданные показания двух рабочих, клятвенно подтвердивших, что Буйнакский в своем последнем слове просил передать привет своему старому знакомому Алтаю, понимая, что приговор он подписал вынужденно. Этого было достаточно если не для освобождения, то хотя бы для «смягчения» приговора до пожизненного заключения. Алтая отправили в Петровск, где ему пришлось долго ждать нового счастливого поворота своей судьбы — пока его не выпустили на свободу по амнистии, связанной с десятилетним юбилеем революции. И это еще не все. Самая милая из тех красавиц, которые навещали и утешали его в тюрьме, вышла за него замуж (с первой [женой], тихой и набожной Кусум он давно развелся), и с этой второй женой он жил отныне в мире и согласии, как это удается особо удачливым людям даже в тяжелых условиях нынешнего времени.

Ловкий и умный Алтай всегда был настоящим везунчиком, и расположение звезд при его рождении было, видимо, очень благоприятным. Или, может, тогда в покои его матери вошла добрая фея, чтобы в колыбель ребенка положить дары, приносящие удачу, искусство быть приятным людям и удерживать подарки судьбы легкой уверенной рукой.

* * *

Судьба Алтая, как зеркало отражавшая то, что происходило в жизни нашего народа, вывела нас через войну в дореволюционное время и тем самым привела к событию, которое для нашего мира имело решающее значение, дав еще раз возможность воспламениться нашей мечте о свободе, чтобы затем еще больше разочаровать нас. Но убить это неистребимое желание в многострадальных сердцах нашего народа эта последняя неудача не смогла, так же как и предыдущее поражение.

Весть о состоявшемся 15 марта 1917 года отречении царя от престола дошла через несколько дней и до Эрзинджана в Месопотамии {65}, где я работал в девятой русской миссии Красного Креста. Ее сначала скрывали, так как руководство считало ее совершенно невероятной, но она распространилась, как всякое печальное известие, с огромной скоростью, пока, наконец, ее не подтвердили публичным прочтением декрета об отречении. Повсеместное тихое волнение переросло сразу в шумное движение, все до сих пор объединенное стало разъединяться, военная присяга отменялась, дисциплина распустилась, а турки стали постоянно и беспрепятственно наступать на русские позиции.

А в нас, кавказцах, вновь проснулась дремавшая надежда на самостоятельность, к тому же поговаривали, что в Дагестане уже тайно избран имам *, публичное провозглашение которого вскоре должно произойти. Услышать этот зов родины и последовать ему — это было одно и то же.

В поездах, идущих на Тифлис, можно было увидеть лишь изношенные мундиры и серые шапки, появлялись красные флаги, повсюду раздавались революционные рабочие песни. Воздух был наполнен ненавистью и предчувствием беды, пахло кровью. Солдаты холодно и презрительно смотрели на своих начальников. Если они еще здоровались с ними, то выглядели при этом очень нагло и неприлично со своими самокрутками в зубах. Маска вежливости спала, а из-под нее выглядывала угрожающая гримаса черни. Из-за всей этой ситуации меня все больше тянуло домой. Я надел черкеску и отныне принадлежал только своей родине.

Из Тифлиса я поехал в Петровск по местам, становившимся все ближе и роднее. Весна покрыла долины свежей травой, крестьяне не спеша работали на полях. Ах, здесь все было как прежде! Я почувствовал, что наша, кавказцев, судьба стала отдаляться от судьбы России! Наши пути, которые на определенное время сошлись, снова начали расходиться. Конечно, как мы могли помочь сами себе, мы, бедные люди, живущие на скудной земле? Ну что ж, пусть будет то, что суждено. Несомненным было одно, что нетронутая, невинная связь нашего народа с его землей давала ему вечный приют и отраду. От нашей земли прирастали к нам порядок и уверенность в себе, а с ними гордость и настоящая свобода, которые придавали нам в общении с людьми непосредственность и вежливость. Эта разбегающаяся армия напоминала мне испуганное стадо, оставшееся без пастуха, а мужчины моей родины вели себя по-прежнему, не суетясь и не дергаясь, как это делали их предки с незапамятных времен.

И в Петровске царило лихорадочное движение. Я с интересом разглядывал новую, недавно открытую железную дорогу {66} и заметил поезд с офицерами, направлявшийся в Темир-Хан-Шуру, куда надо было добраться и мне. Он оказался зарезервированным для тайно избранного имама Нажмудина {67} и его сопровождающих. По моей просьбе мне было разрешено ехать с ними, и уже в следующую минуту поезд тронулся с места.

Я ехал, стоя у окна в проходе, и тут произошла моя неожиданная встреча с имамом. Из открытого купе вышел высокий, широкоплечий пожилой мужчина с круглой бородой. Охрана стояла перед ним навытяжку и, когда он медленно проходил мимо меня, я тоже почтительно поклонился ему. Тут он повернулся ко мне, протянул мне руку и спросил, кто я. Я назвал имя своего отца, наиба Манижала из Чоха. «Твоего отца я не знал,— сказал он,— но твой дед Манижал Мохама был хорошим и достойным человеком!» А затем дружелюбно спросил, не студент ли я. Да, я художник и учился на Западе, в Германии. И тут же последовал резкий и недоверчивый вопрос, не стал ли я социал-демократом. «Если да, то ты уже не друг своей родины!» Я попытался его заверить, что я ничего общего с этими людьми не имею. Уходя, он еще раз похвалил моего деда и снова посмотрел на меня тем же острым и пронзительным взглядом, который дал мне почувствовать всю мою неопытность и незрелость.

Спустя месяц после этой первой встречи имам пригласил меня к себе и во время угощения остроумно расспрашивал меня о Европе. Он попросил меня нарисовать его портрет. Имам был богатейшим человеком, ему принадлежали огромные стада овец, и ученейшим теологом всего Кавказа. Но, несмотря на это, он оставался настолько человечным и импульсивным, что смог меня наивно спросить: «Если ты меня нарисуешь, то, наверное, постараешься сделать это правдоподобно. А не смог бы ты все же изобразить мою бороду черной и красивой?» А борода у него действительно начала седеть и редеть. Когда же я его убедил в том, что смогу выполнить его желание, этот большой человек выразил такое удовлетворение и такую простодушную радость, что тут же окончательно завоевал мое сердце. Во всем его поведении чувствовалась такая искренность и доброта, которая характерна только сильным людям.

Приехав в Темир-Хан-Шуру, я явился в губернское управление, где прежнего губернатора сменил местный комиссар, в чье распоряжение я и прибыл. После этого несколько моих друзей и я основали в рамках отечественного движения журнал, который в память о наших освободительных войнах должен был всем кавказцам напоминать и указывать на их общую задачу: достижение и утверждение самостоятельности. Мы дали ему прекрасное и оптимистическое название «Танг чолпан» в честь утренней звезды, путеводной звезды пастухов, которая многообещающе светит им в горах. Нам действительно казалось, что над нашей землей взошло новое, сверкающее созвездие, а наша жизнь наполнилась страстным ожиданием и ощущением внутреннего подъема.

Самые большие надежды мы возлагали на встречу всех кавказских племен и народов у Анди {68}, которая была уже назначена. Село Анди расположено у берегов великолепного озера, высоко в горах, и вместе с делегатами от Дагестана я направился туда. Для нас был подготовлен специальный железнодорожный вагон, который должен был доставить нас в окрестности Грозного. В дороге мы вели нескончаемые, волнующие и утомительные политические дискуссии. Прохаживаясь временами по поезду, я видел опустившихся солдат, они возвращались с турецкого фронта и наводняли все вокруг. Выглядели они как разбойники и убийцы, кем они, вероятно, и стали, почувствовав полную свободу.

Под Грозным мы вышли из поезда и поехали на лошадях в Ведено через темные чеченские леса, которые прежде были еще гуще, пока русские во время войны с нами не прорубили в них широкие просеки, покрытые теперь, спустя пятьдесят или шестьдесят лет, снова молодой порослью. В Ведено встретились посланники всего Кавказа: грузины, абхазцы, кабардинцы, черкесы, чеченцы, ингуши, карачаевцы, ногайцы, азербайджанцы, аварцы и многие другие. За два дня, которые мы здесь провели, возникли серьезные проблемы со сторонниками Узун-Хаджи {69}, того самого, которого я так хорошо знал с детства и который теперь каждого, кто когда-то имел связи с Россией, хотел исключить из национального движения, считая их подозрительными и зараженными чуждыми идеями. После нескончаемых речей и дискуссий мы все же двинулись в Анди, чтобы самим во всем убедиться. Мы ехали, в основном, светлыми лунными ночами.

Туда же съехалось огромное количество мужчин на лошадях. Люди самой разной внешности, представители всех народов Кавказа, которые, будучи разделенными почти непреодолимыми горными хребтами, раньше не видели друг друга, ждали здесь вместе, у берегов горного озера, появления имама. Все они, кого позднее хаос времени развеял на все четыре стороны или даже уничтожил, были еще полны жизни и надежд. Почтенные чеченские и ингушские шейхи начали было оспаривать первенство, но вскоре все же договорились с христианскими князьями Грузии и Абхазии, так как понятие Родины было сильнее всего остального. Так смотрели сыны гор навстречу самой высокой своей мечте. Ранним утром следующего дня гул барабанов и пронзительные звуки зурны {70} возвестили о появлении имама из Гоцо и его соратника Узун-Хаджи. В окружении своих мюридов, певших священные песни, и в сопровождении сотен всадников он производил впечатление сильной, внушающей уважение личности. Он был провозглашен имамом Дагестана и Северного Кавказа. Яркие, впечатляющие дни, проведенные у берегов сияющего зеленого Андийского озера {71} — сверкание оружия, полыхание знамен, топот коней, яркие одежды, высокие тюрбаны знати и темные мрачные фигуры горцев в огромных папахах и величавых бурках, с резкими, обветренными лицами, казавшимися такими же древними, как и их скалистые горы,— являются самыми незабываемыми картинами жизни, запечатленными в моем сердце. Страна эта, из многих гор и долин, была единой страной. Народ этот, из многих племен, был единым народом. И одна судьба связала их всех вместе воедино.

Полные надежд и чаяний, возвращались мы назад в Темир-Хан-Шуру. Прекрасные андийские девушки, грациозно носившие свой высокий, похожий на чалму головной убор с развевающимся сзади покрывалом, махали нам, заметив нас, а я в ответ на их песни с радостью выпустил в воздух всю револьверную обойму.

После нашего возвращения в Темир-Хан-Шуру, в городе, опьяненном чувством национального единения, почти каждый день организовывались праздники в присутствии иностранных гостей и многих прекрасных женщин. Обычно очень спокойный провинциальный городок очень изменился в это время, приобрел интересный облик. Весь наполненный радостью бытия и жаждой великих дел, которые, казалось, нам предстояли, я наслаждался жизнью, активно участвуя в этих пирушках. Я пел и танцевал от избытка чувств, а потом с таким же усердием брался за работу.

Постепенно отшумели восторженные дни и ночи, и я начал чувствовать, что где-то не хватало активности, что слишком много времени и сил уходило впустую, тратилось на бесполезные разговоры, а за это время благоприятный исторический момент был упущен. Но в общем и целом это было прекрасно, так как в юности бывает короткий период, когда для счастья нужно не больше чем предчувствие будущих действий и приключений.

Я жил тогда у своей двоюродной сестры и ее мужа, полковника Кибичева, в их доме на окраине города. У них была дочь Айшат, красивая молодая девушка, которая училась в гимназии, и когда я работал или читал в своей комнате, то часто слышал, как она смеялась и болтала с подругами на лестнице, и уже привык к девичьим голосам в нашем доме. Однажды Айшат подошла ко мне и попросила помочь ей. Дело было в том, что они хотели организовать в школе праздник, и им нужна была моя помощь в его подготовке и оформлении. Я охотно согласился и познакомился при этом с двумя ее подругами постарше, державшимися сначала серьезно и степенно. Одна из этих юных дам, Зейнаб, была типичная дагестанка, живая и крепкая как горная козочка. Другую звали Нина. Она была грузинка, нежная и легкая, немного печальная и задумчивая, с огромными серыми глазами и изящной фигурой. После того как я им дал некоторые советы, первоначальная натянутость между нами была преодолена, мы начали беседовать и вскоре очень хорошо понимали друг друга. От смеющихся губ и цветущих щек у меня рябило в глазах.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

КНИГА ТРЕТЬЯ

Из книги Соколы Троцкого автора Бармин Александр Григорьевич

КНИГА ТРЕТЬЯ Из двенадцати апостолов Христа только один Иуда оказался предателем. Но если бы он добился власти, то он представил бы предателями остальных одиннадцать, а вместе с ними и всех других, менее важных апостолов, которых Лука насчитывает около семидесяти. Лев


КНИГА ТРЕТЬЯ

Из книги Среди убийц и грабителей автора Кошко Аркадий Францевич

КНИГА ТРЕТЬЯ


Книга третья

Из книги Поход Александра автора Арриан Квинт Эппий Флавий

Книга третья 1 Александр пошел на Египет, куда первоначально и собирался, и, выступив из Газы, на седьмой день прибыл в египетский город Пелусий. Флот его из Финикии направился также в Египет, и он застал свои корабли уже в Пелусийской гавани. (2) У Мазака, перса, которого


Книга третья Пещера

Из книги Чёт и нечёт автора Яковлев Лео

Книга третья Пещера И Мы закрыли их уши в пещере на многие годы. Коран, сура 18 «Пещера» Есть грозный Суд: он ждет; Он не доступен звону злата. И мысли, и дела он знает наперед. М. Лермонтов Плоть человека — свиток, на котором отмечены все даты бытия. М.Волошин IВторая статья,


КНИГА ТРЕТЬЯ

Из книги Это трава автора Маршалл Алан

КНИГА ТРЕТЬЯ


Книга третья

Из книги Гарибальди Дж. Мемуары [Memorie] автора Гарибальди Джузеппе

Книга третья


КНИГА ТРЕТЬЯ

Из книги Дочь адмирала автора Федорова Виктория Яковлевна

КНИГА ТРЕТЬЯ ЗОЯЯлта, Симферополь, Севастополь, Сочи — гастроли длились уже третью неделю, впереди по крайней мере еще одна, и временами, просыпаясь по утрам и глядя на незнакомые стены вокруг, Зоя с трудом понимала, где она. Гастроли выдались на редкость изнурительными,


КНИГА ТРЕТЬЯ НИКОМУ НЕ СЫН

Из книги Цезарь автора Этьен Робер

КНИГА ТРЕТЬЯ НИКОМУ НЕ СЫН Итак, на два вопроса: «Был ли Цезарь сыном Венеры?» и «Был ли он сыном Марса?» — мы дважды ответили отрицательно. Конечно, мы не собираемся опровергать тексты древних авторов и отрицать роль этих двух божеств в деяниях Цезаря в том виде, в каком


КНИГА ТРЕТЬЯ НИКОМУ НЕ СЫН

Из книги Цезарь [С иллюстрациями] автора Этьен Робер

КНИГА ТРЕТЬЯ НИКОМУ НЕ СЫН Итак, на два вопроса: «Был ли Цезарь сыном Венеры?» и «Был ли он сыном Марса?» — мы дважды ответили отрицательно. Конечно, мы не собираемся опровергать тексты древних авторов и отрицать роль этих двух божеств в деяниях Цезаря в том виде, в каком


КНИГА ТРЕТЬЯ

Из книги Том третий. Из моей жизни: Поэзия и правда автора Гёте Иоганн Вольфганг

КНИГА ТРЕТЬЯ Первый день Нового года в те времена проходил во Франкфурте весьма оживленно: все жители обменивались визитами и поздравлениями. Даже заядлые домоседы облачались в парадное платье, спеша отдать долг вежливости друзьям и покровителям. Для нас же, детей,


КНИГА ТРЕТЬЯ

Из книги Повести моей жизни. Том 2 автора Морозов Николай Александрович

КНИГА ТРЕТЬЯ


КНИГА ТРЕТЬЯ

Из книги Мои воспоминания. Книга первая автора Бенуа Александр Николаевич

КНИГА ТРЕТЬЯ


ПУЧИНА. Книга третья

Из книги Пир бессмертных: Книги о жестоком, трудном и великолепном времени. Возмездие. Том 1 автора Быстролетов Дмитрий Александрович

ПУЧИНА. Книга третья


Книга третья (1728–1730)

Из книги Исповедь автора Руссо Жан-Жак

Книга третья (1728–1730) Покинув дом г-жи де Верселис приблизительно в том же положении, в каком я находился, поступая к ней, я вернулся к своей прежней квартирной хозяйке и прожил у нее пять или шесть недель, в продолжение которых здоровье, молодость и праздность часто делали


Книга третья

Из книги Подлинная история графа Монте-Кристо [Жизнь и приключения генерала Тома-Александра Дюма] автора Рейсс Том

Книга третья


Книга третья

Из книги Шпионские истории автора Терещенко Анатолий Степанович