К. Боголюбов НАШ БАЖОВ (Воспоминания)

К. Боголюбов

НАШ БАЖОВ

(Воспоминания)

Еще остра горечь утраты. Вспоминаются горькие минуты прощания. Поток венков впереди автомашины с гробом Павла Петровича. Как странно, как страшно произносить слово «покойный» по отношению к нему, всегда живому, деятельному, активному участнику нашей великой стройки. А теперь на лицо его падают и не тают редкие снежинки и в прорези облаков глядит студеное декабрьское небо — небо его родины, которую он любил такой горячей, такой беззаветной любовью.

Весь Свердловск провожал в последний путь своего славного земляка. Горячей любовью дышали прощальные речи. Поэтесса Елена Хоринская прочитала волнующее стихотворение, посвященное умершему учителю и другу:

И пусть навеки пухом будет

Ему уральская земля…

Больно и тяжело было хоронить такого человека — писателя необыкновенной духовной красоты, большой силы таланта. Особенно тяжело нам, уральцам. Ведь вся жизнь Павла Петровича была связана с Уралом, да и сам он был коренным уральцем. Слава его была славой нашей Родины и в первую очередь нашего Сталинского Урала. Мы говорили «Бажов» и видели перед собою Урал во всем величии его богатырских дел.

Как любили его!

Накануне похорон толпы уральцев стояли перед зданием областной филармонии. Людской поток беспрерывно лился в зал, где, утопая в живых цветах, стоял гроб с телом покойного и почетный караул отдавал последнюю честь певцу Урала. Скорбно звучала мелодия…

Теперь, когда уже нет в живых нашего Бажова, хочется сохранить в памяти его дорогие черты, хочется вспомнить многочисленные встречи с ним, замечательным писателем и человеком, хочется поделиться этими воспоминаниями с огромным кругом тех, кто любил и уважал творца «Малахитовой шкатулки», большого народного писателя, гордость и славу нашей советской Отчизны.

* * *

Встретились мы впервые больше двадцати лет назад.

Это было зимой 1928 года. Свердловское областное издательство ютилось тогда в низеньких комнатах одноэтажного дома на Пушкинской улице, недалеко от книжного магазина. Штат был небольшой — человек пять.

Как-то один из редакторов — грузный мужчина с львиной гривой, носивший романтический псевдоним «Изгнанник», — указал в окно.

— Вон наш дед идет.

Я тогда не знал, что «Дед» было чем-то вроде клички. Впоследствии Павел Петрович вспоминал, что «Дедом» прозвали его за бороду, которую он, кстати сказать, брил только в 1919 году, когда вел подпольную работу в колчаковском тылу в Сибири.

Действительно, взглянув в окно, я увидел «деда». В шубе, в шапке, с широкой окладистой бородой — это был природный русак, настоящий уральский мужик. С клубами морозного пара вошел он в комнату и сразу внес какую-то особую атмосферу простоты и добродушия. Протянул руку.

— Б а ж о в.

Я ощутил твердое пожатие его большой рабочей руки. Первое впечатление было вполне определенным: я думал, что передо мной один из знатных селькоров нашей области, откуда-нибудь из-под Камышлова или Ирбита. Сама фамилия еще ничего не говорила. Павел Петрович в те годы был в стороне от литературных организаций.

Редактор предложил гостю папиросу, но Павел Петрович вынул из кармана кисет и ловко скрутил цыгарку.

— Деревенский табачок, а фабричному не уступит…

— Кому что нравится… Вы опять из командировки? «В народ ходили»?

— А как же. У меня в Байкалове, в Туринске, в Манчаже — везде почтовые станции, везде знакомцы. Любопытные эти наши уральские места… Послушайте-ко, расскажу, как я с ямской старухой ездил…

И Павел Петрович повел рассказ о том, как он ездил по деревням, с кем встречался. Все это пересыпалось острыми шутками, а «любопытные места» вставали такими, как будто он прожил в них всю жизнь.

Всех увлек этот рассказ. Когда ушел Бажов, я спросил, кто он, где работает.

— Да это наш старый уралец. Он написал несколько брошюр. Читали его «Уральские были», «За советскую правду», «К расчету»? В «Крестьянской газете» работает, в отделе писем…

Это первое впечатление осталось в памяти навсегда. Именно таким — исконным уральцем, глубоко народным, простым и скромным человеком — вошел он в сознание с первой встречи.

* * *

Большую часть своей жизни провел Павел Петрович в Свердловске.

Хорошо он знал старый дореволюционный Екатеринбург — город миллионеров Злоказовых, Макаровых, Агафуровых, город рабочей и ремесленной бедноты, ютившейся в подслеповатых избенках на бесконечных Опалихах. В этом городе был фешенебельный ресторан «Пале-Рояль», полдюжины церквей и даже монастырь, целые кварталы публичных домов на Водочной улице, зато не было ни одного высшего учебного заведения, не было городской бани и мощеных улиц. Но здесь сплачивал боевые революционные дружины «товарищ Андрей» — Я. М. Свердлов в 1905 году. На весь мир гремела слава екатеринбургских мастеров-гранильщиков.

Павел Петрович любил свой родной город. Впоследствии в повести «Дальнее — близкое» он дал яркую картину старого Екатеринбурга, «железного города».

Здесь чуть не каждый дом вызывал у него воспоминания. Однажды шли мы по улице Розы Люксембург. Возле цирка свернули направо. Рядом — громоздкое кубообразное здание большой рязановской церкви, ниже, у самого берега Исети, белели колонны рязановского особняка.

— Рязановых-то я хорошо помню, — говорил Павел Петрович. — Чудили в свое время… Вот ведь единственная единоверческая церковь была в старом Екатеринбурге. Даже такой столп, как Рязанов, качнулся в единоверие. Конечно, это был компромисс. Все царские чиновники старались. В Кыштыме, например, управитель (заметь, поляк!) ретиво обращал кержаков в единоверие… А у рязанского попа вышла ссора с другим екатеринбургским тузом — Толстиковым. Поп-то что делал! Как только ектения, возглашал: «Мир всем, кроме Яши Толстикова…» Тот терпел, терпел, да и выстроил свою церковь. Это на теперешней улице Степана Разина… Были и другие чудаки. Вот помню барыньку одну, генеральшу Тиме. Она завела двенадцать собачек и прогуливалась с ними по главной улице. Чем не маминский тип?.. Все это чертополох…

О «чертополохе» Павел Петрович всегда говорил с саркастической усмешкой. Зато увлекательно рассказывал о «мужицких заводах» на Исети и Пышме, о старинном мастерстве «искровищиц», о строителях старого Екатеринбурга.

Как-то, идя по плотине, он размышлял вслух:

— А ведь сооружение-то прочное. Долго держится. Больше двухсот лет миновало. А кто строил? Простой человек, демидовский мастер Леонтий Злобин. Знаменитый был мастер. Да и плотинное-то дело — исконное русское. Генин вон хвастает своим заграничным. Немец так немец и есть. По его словам выходит так, что без немцев мы бы на Урале и заводов не построили. Враки! Как дошел он в своей истории заводского устройства до плотинного дела, так и пошли русские наименования: вешняк, вешняный прорез, ряжи, водяные лари, понурный мост. Ни одного слова немецкого!..

Прошло несколько лет. В Уральском государственном университете открылась научная конференция, посвященная 225-летию Екатеринбурга — Свердловска. Вступительное слово произносил старейший свердловчанин — Павел Петрович Бажов. Это было одно из самых ярких его выступлений.

— Выставляя себя на первый план, — говорил он, — Генин старательно замалчивал всех других. Даже в таком разделе, как «Плотинное дело», Генин ухитрялся не отметить главного. В одном месте даже написал: «А плотины, завод и мануфактуры строю крестьянами, которые приписаны к заводам»… Выходит, строил он, Генин. В действительности же известно, что место для екатеринбургской плотины выбирал Татищев, а строил ее и верхисетскую плотинный мастер Злобин, посланный Демидовым… О первых строителях таких плотин, об истоках их знания и опыта, о их ближайших сотрудниках хотелось бы знать гораздо больше, чем мы знаем сейчас. Историкам надо направить свои усилия в сторону изучения творческой деятельности тех простых людей — уральцев, которые мало или вовсе не показаны в материалах генералов-строителей…

У П. П. Бажова был свой подход к изучению истории Екатеринбурга. Он, например, критически относился к историческим трудам Чупина и Мамина-Сибиряка. Ему хотелось видеть в этих трудах основную фигуру истории — рабочего и его труд. О тружениках Урала Павел Петрович не забывал никогда. Он всегда ориентировал специалистов на изучение истории труда, его своеобразных форм и особенностей в условиях Урала.

«Были знаменитые мастера, да только в запись не попали» — эти слова Павла Петровича звучат, как завет его будущим певцам Урала. Сам человек труда, он хотел, чтобы люди труда стали основными героями как историко-научных, так и литературно-художественных произведений.

* * *

Вспоминается встреча с П. П. Бажовым в 1936 году в издательстве. Павел Петрович крепко тогда пожурил меня и Ладейщикова за неудачные статьи о Мамине-Сибиряке.

— Вы все на социологию напираете — народник или не народник. А ведь Мамин-то художник, да еще какой. Вот о художнике-то и надо говорить…

Спросил я его, над чем он работает. Павел Петрович хитро улыбнулся.

— Над словом работаю… Работа у меня ювелирная…

Тогда я не знал, что Бажов написал свои первые три сказа — «Дорогое имячко», «Про великого Полоза», «Медной горы хозяйка». Вскоре эти сказы появились в книге «Дореволюционный фольклор на Урале».

Непонятно было только, почему они печатались как сказы Хмелинина. П. П. Бажову — замечательному уральскому сказочнику было отказано в праве назвать своими собственные произведения.

Некоторые свои вещи в этот период Павел Петрович подписывал псевдонимом Колдунков. Я удивлялся, почему он избрал такой псевдоним. Узнал я об этом значительно позже, когда однажды зашла у нас речь о значении различных фамилий.

— Есть у нас в Сысерти Чепуштановы, их еще называют «береговики». Почему так? Оказывается, у Даля чепуштан — это береговой лес для сплава. А то есть еще Темировы. Эта фамилия татарского происхождения. По-татарски, темир — железо. Жил, наверно, на заводе татарин, какой-нибудь Темирко. Вот от него и пошли Темировы. Да взять хотя бы мою фамилию — Бажов. Ведь она от слова «бажить», что значит колдовать. Отсюда слово «набажил» — наговорил, напророчил то-есть.

«Эге, вот откуда появился Колдунков», — подумал я.

Впрочем, псевдонимов у Павла Петровича было много: Осинцев, Старозаводский и даже Чипонев, что означало: читатель поневоле.

* * *

Псевдонимом «Чипонев» Павел Петрович подписывал свои рецензии, как правило, резко обличительные. Гневно выступал он против «коммерции» в литературе, против бездушного ремесленничества. Но еще суровее становились его рецензии, когда тот или иной автор, прикрываясь званием советского писателя, протаскивал в литературу враждебную идеологию. Когда однажды С. Шмаков напечатал рассказ «Чужие записки», Павел Петрович выступил с рецензией под заголовком «Чужие записки или записки чужака».

Эта сторона деятельности П. П. Бажова почти неизвестна широкому кругу читателей. Между тем публицистические выступления Павла Петровича предшествовали его литературно-художественной деятельности. Для многих, знавших Павла Петровича в 20—30-е годы, он был прежде всего автором историко-революционных брошюр, критических статей и рецензий, корреспондентом «Крестьянской газеты», очеркистом.

Сам писатель впоследствии указывал на огромное значение для него работы в газете.

— Газета пробудила во мне любовь к очерку. Я стал еще сильнее присматриваться к особенностям народного языка, изучать быт народа.

В 30-х годах П. П. Бажов стал близок к литературной организации Свердловска, но почти не принимал участия в литературных спорах. Уже в то время он пользовался популярностью как исключительный знаток Урала, как историк и краевед, никогда не замыкавшийся в узкие рамки своей специальности. Его очерки о деревне Любиной захватывали острым чувством современности, жизненной правды, глубоким знанием крестьянского быта. С страстной заинтересованностью писатель отмечал ростки нового, следил за каждым шагом по пути строительства новой жизни. Самый старый из уральских литераторов, он являлся самым молодым в смысле активного отношения к действительности. «Живое чувство современности», чувство нового никогда не изменяло ему.

* * *

Народная тема всегда стояла в центре его внимания. Уже ранние произведения — «Уральские были», «За советскую правду», «К расчету!» — посвящены этой теме. Как-то Павел Петрович сказал, что эти произведения являлись лишь незначительной частью всего, что было задумано им в 1925—30 годах.

— Целый список у меня был, больше тридцати тем. Тогда по молодости казалось, что легко справлюсь, а вот не успел. Сейчас уж не напишу.

Среди этих неосуществленных замыслов была трилогия о народном движении на Урале, об освободительной борьбе уральских мастеровых и крестьян. Первым звеном этой трилогии должно было стать повествование об атамане Золотом. Атаман Золотой по просьбе мастеровых Висимо-Шайтанского завода (нынешний Первоуральск) убил свирепого заводчика Ширяева. Имя народного мстителя опоэтизировано в легендах и сказах. Не случайно личность героического атамана привлекла внимание Павла Петровича.

Незаконченным осталось крупное произведение «Через межу» — повесть о женщине-колхознице. Те отрывки, которые написаны, говорят о большой силе таланта художника-реалиста.

К источнику народной поэзии Павел Петрович обращался еще в годы своей работы учителем.

— Ходил по деревням и заводам, записывал всякие побаски. Шесть больших тетрадей записал. Пропали в гражданскую…

Постепенно созревала книга сказов «Малахитовая шкатулка». Появление этой книги было настоящим праздником литературной общественности Урала, большим событием в советской литературе.

Вслед за «Малахитовой шкатулкой» напечатана была первая повесть П. П. Бажова для детей «Зеленая кобылка». С этой повестью произошел курьезный случай. Подписал ее Павел Петрович псевдонимом Е. Колдунков. В газете появилась рецензия, автор которой приветствовал появление в детской литературе «талантливого молодого писателя». Павел Петрович прочел рецензию и, «улыбку пряча в бороде», сказал:

— Насчет талантливости судить не берусь, а что молодой — так это совершенно правильно. Я, действительно, молодой детский писатель. Первые шаги делаю…

Вскоре он сделался любимым писателем нашей детворы. Популярность его у маленького читателя была необыкновенна, буквально ни один школьник не пропускал его, чтобы не поприветствовать.

— Здравствуйте, Павел Петрович!

И Павел Петрович добродушно отвечал:

— Здравствуйте, здравствуйте, ребятки.

Впоследствии он рассказывал:

— Когда на экране вышел «Каменный цветок», ребята за мной гужом ходили.

С детьми он сразу находил нужный язык. Однажды пришлось ему выступать перед большой аудиторией — несколько сот ребят из ремесленных училищ собралось в зале клуба имени Ф. Э. Дзержинского. Публика оказалась довольно шумная, но стоило появиться Павлу Петровичу, как после дружных аплодисментов наступила полная тишина. Можно было подивиться тому контакту, который сразу образовался между ним и ребятами. Говорил Павел Петрович о серьезных вещах, но говорил так ясно и просто, с такой теплотой, что каждый из сидевших чувствовал себя его собеседником. Любимой темой его выступления была беседа о труде народном.

— Вот вы слышали, что я написал сказы, а ведь, строго-то говоря, настоящий их творец — народ. Народ создает все своим трудом. Нет ничего выше народной поэзии. Нужно собирать ее золотые крупицы. Мне молодые фольклористы частенько говорят: «Вам хорошо, Павел Петрович, вам старики все рассказывают, а нам нет». Нет, и мне старики не все рассказывают. А рассказы их собирать нужно. Много в них любопытного. Ведь у нас на Урале коренное-то население заводское. Заводы-то еще при феодалах строились, при первых Демидовых, в XVIII веке, а некоторые и раньше — в XVII веке. Поезжайте в Невьянск — там из одних Поляковых можно конференцию собрать, да Шмелевых столько же. Ведь это же целая история завода. В любой семье вам ответят: это мне дедушка рассказывал, про это бабушка говорила. У нас на Урале фольклор особенный — он не успел отстояться.

Горячо агитировал Павел Петрович за собирание фольклора» считая это чрезвычайно важным делом.

* * *

Коренной уралец, П. П. Бажов любил свой край неизменной горячей любовью.

— То, что сказы мои уральские — вот в чем главное, — говорил он, делая ударение на слове «уральские». — Кочнев вот написал про ткачей, так оно хоть и занятно, а видно сразу — не широк у него круг — миткаль да горностайка — вот и все. А у нас на Урале сколько профессий да таких, каких нигде больше нет. Возьмите хотя бы горщиков. Ведь это коренная уральская профессия и сколько в ней поэзии. У нас ведь и мастерство здесь коренное. Еще в прошлые времена столько было настоящих самородков, крупнейших талантов. Любопытна, например, история с золотом. Найти-то его нашли, а вот что с ним дальше делать — не знают. Стали плавить, выплавили в год восемьдесят пудов. И что же, простой штейгер Брусницын предложил свой способ дробить и промывать руду. Сразу счет на сотни пошел. С той поры так и стали называть: брусницынское золото. Разве это не новаторство? Или взять хотя бы каслинское литье. Мировой известностью пользуется. Нигде в мире нет лучше каслинского литья. А в чем его секрет? То ли чугун особенный, то ли опоки, то ли руки такие у каслинских мастеров. Все дело в том, что литье-то художественное, значит, и здесь уральское мастерство сказалось.

После поездки в родные места — в Сысерть, в Полевской завод — П. П. Бажов буквально молодел. Поездки эти были для него лучшим отдыхом. Однако, любя свой край, он всегда едко высмеивал тех, кто напирал на уральскую исключительность, пуская в ход такие выражения, как «уральский язык», «уральский словарь».

— Урал, товарищи, — не удельное княжество и никогда им не был. Вот один горе-исследователь насчитал семнадцать коренных уральских слов, а на поверку-то вышло, что все они у Даля имеются.

У него была собрана большая литература об Урале. Глубокое изучение Урала нашло отражение и в сказах «Малахитовой шкатулки». При этом Павел Петрович всегда придерживался научного объяснения. Так, например, он отстаивал версию об уральском происхождении Ермака еще задолго до опубликования своих «Ермаковых лебедей». В связи со сказом «Про великого Полоза» он, например, говорил:

— Откуда взялся полоз на Урале — это интересный факт. Вот и Сабанеев пишет, что был на Урале полоз…

Историю горных заводов он знал прекрасно и мог дать исчерпывающие сведения но этому вопросу. Привлекала его история раскола. Вспоминается несколько случаев, когда Павел Петрович высказывал свой взгляд на роль кержачества в истории горного дела на Урале.

— Недооцениваем мы роли старообрядцев — положительной и отрицательной. А ведь кержаки наш-то город строили. Я считаю, что кержаки и были в первую очередь носителями русского национального начала. Вот уж эти Западу не подражали, ко всему иноземному относились с недоверием. А если и брали, так примеривали и переделывали на свой лад. Положительным свойством была и сплоченность их. Люди были трезвые, трудолюбивые. Правительство видело в старообрядстве дух протеста, оттого и преследовало. Конечно, нельзя переоценивать этот момент. Это уже будет щаповщина. Щапов видел в кержаках чуть ли не революционеров, а не замечал, что в кержацких общинах кто побогаче гнул своих единоверцев в три дуги. Но суть в другом. У правительства-то среди православных был постоянный агент — поп. Не у мужика, так у бабы мог выведать все тайные мысли. А у кержаков нельзя было. Ни мужик, ни баба не идут к попу, живут сами по себе, и кто их знает, о чем они думают…

Зашла речь о пугачевском восстании.

— Это верно, что шли за Пугачевым кержаки. А вот на турчаниновских заводах работали только православные, и здесь пугачевцы не могли ничего сделать. Видимо, правительство использовало религиозную рознь. Занятный факт.

* * *

П. П. Бажов был очень скромным человеком.

Рассказывали, что во время выборов в Советы Павлу Петровичу пришлось выступить в качестве агитатора.

Случилось это на избирательном участке. Павел Петрович уже вышел на пенсию по инвалидности и среди прочего «неорганизованного» населения был приглашен прослушать беседу. Как человек дисциплинированный, он явился одним из первых. Большинство присутствующих составляли ребятишки и женщины-домохозяйки. Тема беседы оказалась — старое и новое. Агитатор, молодой паренек, хорошо знал новое, а о старом много сказать не мог. Увидав седую стариковскую бороду Павла Петровича, он сразу же нашел выход.

— Вот ты, дедушка, наверно, давно живешь на свете.

— Подходяще, — отвечал Павел Петрович.

— Ты, конечно, хорошо помнишь, как жилось рабочему человеку при царизме.

— Ну как не помнить — помню.

— Так вот расскажи-ка нам, дедушка, как вам тогда жилось…

— Что ж, это можно…

И Павел Петрович начал рассказывать о том, как скитался отец его по заводам, как обсчитывали сысертские «заправилы» и прочая «шушера», как на спичечной фабрике у Белоносихи сгорали в несколько лет молодые сильные люди, как погиб талантливый импровизатор по прозвищу Мекина. О многом страшном из прошлого рабочего Урала рассказал «дедушка». Лилась и лилась увлекательная беседа. И по мере того как он говорил, у агитатора вытягивалось лицо: уж больно складно и ярко говорил незнакомый старик.

— Кто это? — в смятении спросил он у присутствующих.

— Бажов Павел Петрович — писатель, — ответили ему.

Кончилась беседа. Агитатор сконфуженно благодарил Павла Петровича и извинялся.

— Не знал, что вы Бажов.

— Ну, это пустяки, — сказал Павел Петрович. — История — это мой хлеб.

* * *

Любовно и тщательно работал он над словом, как искусный мастер-гранильщик.

Однажды пригласили его в Свердловский коммунистический институт журналистики на встречу со студентами, будущими советскими журналистами. Павел Петрович начал говорить о работе над словом, о бережном к нему отношении, о языковой ответственности журналиста и литератора. Особенно предостерегал от слов, которые первыми легли под перо. Он говорил о том, насколько неточны бывают эти «первые» слова. В качестве примера привел он собственную работу над языком сказов.

— Как-то я десять слов перебрал и все, гляжу, не те слова. А вот слово «удумает» так и вошло в фразу потому, что оно единственное и было в ней нужным.

Сердился, когда слышал искажения.

— Читают, например, «поперечный», а надо «поперешный». Или еще хуже в «Приказчиковых подошвах» вместо «душной козел» — «душный козел». Слова-то ведь уже различные по смыслу. А вот этого не понимают даже мастера художественного чтения.

Выслушав юмористический рассказ Горбунова, Павел Петрович заметил:

— Не люблю я его. Это с его легкой руки пошли Ваньки — Таньки. Просто неприятно, когда слышишь, когда большие артисты читают «бонба», «оттедова». Высмеивают фонетические неправильности: вон, мол, как они говорят, сиволапые… А кого высмеивают. Народ высмеивают.

Сам он умел доносить простоту и мудрость народного слова, его меткость и образность. Помню его выступление в Свердловском пехотном училище. Сотни курсантов слушали его, затаив дыхание. А он, сказав несколько приветственных слов, вдруг начал:

— В наших-то правителях дураков все-таки многонько было. Иной удумает, так сразу голова заболит. А хуже всего с немцами приходилось. Другого хоть урезонить можно, а немца никак. Свое твердит: «О, я ошень понималь».

Это было начало сказа «Тараканье мыло», неторопливый сказ про то, как немец пробовал свои порядки заводить и какой конфуз из этого получился. Каждое слово доходило до сердца, поражая своей безыскусственностью. Как будто это сам дедушка Слышко возле караулки на горе Думной рассказывал у ночного костра свои чудесные истории из прошлой жизни.

Доклады Павла Петровича нельзя было назвать докладами в общепринятом смысле слова. Это была задушевная беседа, увлекательная по остроте и богатству мысли, оригинальная по форме, сверкающая народным лукавым юмором, неожиданными и меткими сравнениями. Не доклад, а вдохновенная импровизация. На это Павел Петрович был большой мастер. Как-то про одного поэта он сказал: «Крылышки хоть у него и маленькие, да свои». О другом товарище, которого рекомендовали на руководящую заботу, отозвался:

«Всем хорош парень, да только с зайцем в голове».

* * *

До глубины души волновали П. П. Бажова вопросы и истории родного края. Об одном писателе — авторе нескольких произведений, посвященных прошлому Урала, — Павел Петрович отзывался с негодованием:

— Нельзя же так обращаться с историей. А как о женщине пишет. Это даже не натурализм, а прямая похабщина. И между прочим, ведь человек способный. Только способность-то не туда направлена.

В своих сказах он не раз полемизировал с этим писателем. В рассказе «Шелковая горка» есть такое место:

«Всякий, кому понадобится рассказывать о заводской старине, непременно с нашего завода начинает. Случалось мне, читывал. Не одна книжка про это написана. Одно плохо — говорят больше о хозяевах, о Демидовых то-есть. Сперва побасенку расскажут, как Никита Демидов царю Петру пистолет починил и за это будто в подарок казенный завод получил, а потом и начнут расписывать про демидовскую жизнь…

На деле не так было. Все-таки не сами Демидовы руду искали, не сами плавили да до дела доводили. Много зорких глаз, умелых рук, большой смекалки да выдумки приложено, чтоб демидовское железо по всему государству на славу вышло и за границу поехало. Знаменитые мастера были, да в запись не попали…»

Сам он только частично осуществил свою заветную мечту — написать историю Урала, как историю труда, историю «знаменитых мастеров».

— Профессор Смирнов сказал насчет Ивана Калиты: от лемеха пошла Москва. Я думаю, что в этом есть рациональное зерно… Или так: в летописи записано: «Пришел атаман с пятидесятые товарищами и покорил Камчатку». Шутка ли. Значит, не в оружии дело-то было, а в том, что новое, лучшее несли русские люди. Колонизация наша совсем не похожа на американскую. То же ведь было и на Урале. Пришел монах Долмат и основал монастырь. Это по летописи, а ведь дело-то, конечно, было в другом. Ключевский добросовестно исследовал прошлое, но он был человеком другой эпохи, другого класса. То же и в отношении Чупина: не всему нужно верить у него. Он тоже другими глазами видел. Я вот думаю, что уральские-то заводы строили нижегородские да павловские мастера, а немцы тут ни при чем.

Сам правдивый изобразитель жизни прошлого, он со строгим критерием подходил ко всему, что писалось на историческую тему, было ли это научное исследование, или роман.

— Историческая-то тема, можно сказать, только еще начинается. Возьмем, например, Костылева «Иван Грозный». Ну, к чему все эти канаусовые рубахи, аксамит и прочее. Ведь деталь только тогда хороша, когда она помогает раскрыть и понять образ. С историческими деталями надо уметь обращаться. Есть там такая сцена, когда Темрюковна в штанах скачет на аргамаке, а Иван ее снимает с коня. Разве так могло быть. Ведь это польский обычай, а совсем не московский. Никогда московский царь и московская царица не могли этого себе позволить.

Что касается исторического образа, так он у нас часто пишется по рецепту: столько-то того-то.

Вон как у Костылева Иван Грозный. Надо ему добавить жестокости, пожалуйста, — Иван велит кого-нибудь высечь. Надо прибавить ума — посадить Ивана читать византийские изографы. А человека-то и не получается…

Можно было удивляться необычайной широте кругозора П. П. Бажова — этого большого писателя и большого человека, — богатству его знаний, их энциклопедичности. С ним можно было посоветоваться по любому вопросу. Он прекрасно знал экономику Урала, а его историю в особенности. Историкам он завещал непочатый край работы — написать историю труда уральских мастеровых, историю борьбы рабочих Урала за свое освобождение. Еще в начале 30-х годов Горький говорил:

«Основным героем наших книг мы должны избрать труд, т. е. человека, организуемого процессами труда».

Эта горьковская мысль лежала в основе взглядов Бажова и на историю и на устное народное творчество. Павлу Петровичу принадлежит почетная роль открывателя устного рабочего творчества. Еще в 30-х годах не раз он говорил:

— Читаю я труды наших фольклористов и вижу: обегают они заводы. Думают, что устное творчество создает только деревня. А ведь это неверно. На заводах-то свой фольклор создавался. Я-то знаю…

* * *

Стоял горячий июльский полдень. Плавился асфальт тротуаров. Около Дома печати увидел я маленькую коренастую фигуру в сером пиджаке.

— Павел Петрович.

— Вот что, Константин Васильевич, у меня к тебе дело есть. Зайди-ко в Лестехиздат.

Павел Петрович работал в это время в Свердловском отделении Гослестехиздата в должности редактора. Как я узнал впоследствии, по его инициативе было предпринято издание отдельных произведений Мамина-Сибиряка. Произведениями, выбранными по указанию Павла Петровича, оказались следующие: «Бойцы», «Горное гнездо», «Три конца», «Охонины брови». Это были любимые его произведения. Он тщательно отбирал иллюстрации к ним. Например, шел спор о рисунке для обложки романа «Горное гнездо». Из нескольких представленных вариантов Павел Петрович остановился на том, где была изображена туча в виде протянутой над заводским поселком руки.

— Это подходяще, — сказал он. — Это по Мамину. Идею отражает точно.

В самом деле, рисунок вполне соответствовал описанию летней ночи в «Горном гнезде».

«Летняя короткая ночь любовно окутала мягким сумраком далекие горы, лес, пруд и ряды заводских домишек. По глубокому северному небу, точно затканному искрившимся серебром, медленно ползла громадная разветвленная туча. Как будто из-за горизонта протягивалась гигантская рука, гасившая звезды и вот-вот готовая схватить самую землю. Домики Кукарского завода на этой руке сделались бы не больше тех пылинок, которые остаются у нас на пальцах от крыльев моли, а вместе с ними погибли бы и обитатели этих жалких лачуг…»

В связи с этим вообще следует сказать об отношении Павла Петровича к литературному наследству Урала. Он очень уважал Решетникова за то, что он первый в русской литературе поднял тему рабочего человека, за его суровый реализм, глубокое и точное знание изображаемой действительности.

— Нет, — говорил он, — Решетникова нельзя отодвигать на задний план по сравнению с Маминым-Сибиряком.

К последнему отношение у Бажова было сложное. Он дал этому писателю яркое определение еще в первой своей статье — в первом своем литературном выступлении. Он отмечал как выдающееся качество писателя его оптимистическое мироощущение, бодрость духа, жизнерадостность.

«Какие бы темные стороны жизни не изображал Мамин, в его рассказах чуется яркое солнце, вольная ширь, радость бытия, бодрость, вера в силы человека и его будущее».

Кроме этого гуманистического начала, Бажов отмечал у Мамина-Сибиряка черты, наиболее родственные ему самому: «редкую изобразительность» и «богатейший лексикон народного языка, полный метких слов».

Впоследствии он очень образно определил сложность творчества Мамина-Сибиряка:

«Такие писатели, как Дмитрий Наркисович Мамин, похожи на большую реку в половодье. Она тащит на себе все: и огромный пароход, и арбузную корку, и отбросы нефти».

Так он думал о писателе, которого очень высоко ценил. Любопытно, что лучшими из его произведений он считал роман «Три конца» и повесть «Охонины брови».

Вспоминается выступление Павла Петровича на Маминской конференции в 1940 году, когда он выступил с речью и со статьей, посвященной памяти «певца Урала».

За что же он любил его? За то, что он нарисовал правдивую картину пореформенного Урала, за его искренний демократизм, за его чуткость к общественным проблемам. Однако неизменно добавлял:

— А рабочего-то он знал плохо.

И вот здесь он обычно приводил в качестве наиболее яркого, примера творчество А. П. Бондина. Алексей Петрович Бондин: был всего на три года моложе Павла Петровича. Но не то, что они являлись людьми одного поколения, определяло их близость, а само отношение к литературе, общность идейных позиций. Почти в одно время начали они литературную работу, стали печататься. Он встречался с ним на собраниях литературного кружка «Мартен», еще в 1923 году. Он стал первым редактором романа «Лога».

С негодованием говорил он о параллелях, которые иные критики проводили между Бондиным и Маминым-Сибиряком. Павел Петрович называл Бондина большим художником, у которого нужно учиться изображению рабочего быта, языку рабочих.

— Смерть еще далеко не конец для Алексея Петровича, — говорил он. — Он долго будет жить в своих произведениях. По-настоящему его еще не оценили. Слава еще придет к нему.

Теплое предисловие написал он к книжке «Избранные рассказы» Бондина, вышедшей в библиотеке «Огонек» в 1949 году.

Вот что, между прочим, писал он в этом предисловии:

«Бондин — слесарь, токарь, рабочий-изобретатель. Большую часть своей жизни он был связан с уральскими предприятиями, но случалось ему работать и в Сормове и в Ленинграде. Свое скудное образование в городском училище Алексей Петрович старался восполнить чтением книг, но мешала работа из-за куска хлеба. В силу этого по литературной вооруженности А. П. Бондин неизбежно отставал от Мамина-Сибиряка и других своих уральских предшественников. Зато у него было другое преимущество: жизнь рабочего на производстве и в семье Бондин знал не «понаслышке», не с «чужих слов», не «на основе более или менее длительных наблюдений», а как непосредственный участник этой жизни, известной ему во всех тонкостях. Не случайно А. М. Горький поставил биографическую повесть Бондина в один ряд с самыми блестящими воспоминаниями о детстве. Производственные навыки и кровная связь с рабочим коллективом позволили А. П. Бондину в одном из его произведений подняться до технического предвидения. Роман «Ольга Ермолаева», героиня которого борется за организацию многостаночного обслуживания, был написан в то время, когда еще в печати не было и разговора о многостаночниках».

Роман «Ольга Ермолаева» Павел Петрович считал лучшим произведением Бондина. Вероятно, еще и поэтому, что здесь не фигурировали интеллигенты.

— Интеллигенция ему не удавалась, — говорил он. — В «Логах» как дойдет до интеллигента, так и провал. Полагал, что интеллигент обязательно должен говорить книжным языком… А оказалось, что все эти Столяровы и Маевские — бумажные фигуры… Ну, и случай с разводом Добрушина тоже мне кажется ненужным. К чему эта тема семейного разлада. В свое время, конечно, можно было показывать, как муж «перерос» жену или жена — мужа, а сейчас это просто не нужно, потому что нежизненно…

Память у П. П. Бажова была на редкость цепкая. Однажды зашла речь о дореволюционной поэзии. Павел Петрович был в ударе и, к искреннему удивлению присутствовавших, процитировал наизусть несколько стихотворений поэтов 900-х годов. Он мог свободно называть даты, имена, название журналов и газет пятидесятилетней давности.

Как-то вспомнил он об одном дореволюционном журналисте.

— Виноградов его фамилия. Одного толка с Буйницким. Тот писал: «Я распятый», а этот веселее — про крылатого Эроса… «Весна веет ароматами, манит в луга и рощи Эрос крылатый…» Декадентщина, словом… В 1923 году приехал я в Свердловск. Вижу в редакциях старых знакомцев. Большая часть — дореволюционной формации. Стали появляться в «Уральском рабочем» корреспонденции с Ленинской фабрики. Все за подписью ткачихи тети Маши. И так ловко эта «тетя Маша» писала, что просто удивительно. Ну, потом-то уж обнаружилось, что это все тот же Виноградов. С крылатого Эроса на производственную тематику переключился… Чертополох, — с сердцем заключил Павел Петрович.

* * *

О поэзии Павел Петрович говорил иногда полушутя, полусерьезно.

— Много ли у нас после Маяковского написали равного Маяковскому. Совсем мало… Вот у Льва Ошанина есть стихотворение о путях-дорогах. Стихотворение-то так себе, а одна строчка золотая: «Нам дороги эти позабыть нельзя…» Хорошо… Это навечно, это запомнится.

Когда вышла в свет книга Подсосова «Новый Гольфстрим», Павел Петрович сказал:

— Трудно писать фантастические романы. В будущее-то надо глядеть марксистским глазом. Раньше в толстых журналах печатали переводные романы, вроде послесловия, в конце книги. Вот такой роман с продолжением в конце 70-х годов был напечатан в «Русском вестнике». Какого-то француза… «Железная рабыня» назывался… Так вот француз этот писал о том, что через пятьдесят лет даст электричество. И не нашел ничего лучше, как применить электричество для очистки Сены. До чего же убогая фантазия. Посмотрел бы этот француз, как у нас электричество работает. Надо бы разыскать этот роман да сопоставить с нашей электрификацией…

Неоднократно напоминал Павел Петрович о писательской «вышке», о необходимости для советского литератора смотреть на жизнь марксистским глазом. Но наряду с этим постоянно говорил о значении литературного мастерства. Говоря о значении детали в художественном произведении, он привел однажды такой пример.

— Как-то к знаменитому скульптору Родэну ученик принес сделанную им статую фавна. Статуя была выполнена безупречно. И все же как будто чего-то нехватало. Родэн взял молоток, подошел к фавну и вышиб у него один зуб. И что же, — статуя сразу ожила. Вот чего, оказывается, нехватало — жизненности… То же ведь и в литературе. Еще, кажется, Шаляпин сказал, что в искусстве «чуть-чуть» много значит…

На одном литературном «четверге» Павел Петрович прямо заявил:

— Надо, чтобы на наши «четверги» ходили люди и не литературные. Из самой гущи жизни. Почему мы пишем слабо? От бедности впечатлений. Отсюда и неизбежное самоповторение. У Мамина тоже встречается самоповторение, но все-таки «Горное гнездо» и «Хлеб» — это два разных романа. Почему нужно обязательно ехать куда-то. Разве для того только, чтобы вставить пейзаж… Белая березка и прочее… Правда, здесь в городе, пожалуй, не найдется пейзажа с березкой. Зато здесь есть труд и люди труда. А, значит, и поэзия труда. Идите на любой завод, понаблюдайте там жизнь несколько недель — и перед вами откроется такой мир, такая масса творческого материала, что вы поразитесь. Да что завод. В какой-нибудь мастерской вы найдете и тему и образы. Мы не должны замыкаться в четырех стенах. Если мы будем сидеть с вами в этой комнате, мы ничего не увидим и ничего не напишем…

Никогда не забывал Павел Петрович звать писателей учиться у жизни, вторгаться в жизнь. О себе он говорил, обращаясь к молодым писателям:

— Про старое пишу потому, что знаю, чего вы не знаете, а про новое вам надо писать…

И все-таки писал и про старое и про новое. Противопоставление нового старому проходит как основная тема в сказах последних лет.

Особенно любовно П. П. Бажов относился к очерку. Этот жанр всегда его занимал. Ведь и сам он был превосходным очеркистом. Достаточно вспомнить «Уральские были» — прекрасную книгу о быте дореволюционного горнозаводского Урала, где острая публицистичность сочетается с яркой художественностью.

Когда обсуждался вопрос о создании книг по географии современного Урала, Павел Петрович с жаром отстаивал необходимость работы над такими книгами. Не случайно же он принял участие в сборнике «Свердловск».

— Это дело коллективное, — говорил он. — Одному тут не справиться. А надо, товарищи.

Ему хотелось воплотить в живых чертах, в художественных образах, в статьях и очерках весь Урал. Он считал необходимым для всех литераторов «писать летопись современности». Приводил в качестве примера очерки Мамина-Сибиряка и Немировича-Данченко об Урале.

— Все-таки у нас еще недооценивают труд очеркистов. А ведь это, товарищи, — большое дело. Хотя бы и в очерковой форме, а запечатлеть черты времени — необходимо.

Зато всякое отступление от исторической и жизненной правды возмущало его до глубины души. Он требовал точности, будет ли это художественное произведение, или публицистическая статья.

Два автора, написавшие пьесу, читали ее в присутствии Павла Петровича. Он сидел в своей обычной позе, опустив голову. Кончилось чтение, и Павел Петрович сказал свое слово:

— Вот у вас герой пьесы падает в шурф и сразу же произносит монолог. А представляете вы глубину шурфа?.. Пишете вы о том, что за полярным кругом создают оранжереи, целые «зеленые цеха», и выдаете это за новинку, а знаете ли вы, что еще сто лет назад русские ученые занимались проблемой озеленения Севера.

В произведении одного молодого писателя, талантливом и интересном, рассказывалось между прочим, как председатель колхоза разрешил юным туристам взять бревна для сооружения плота. Павел Петрович с возмущением говорил об этом эпизоде.

— Если и был где-нибудь такой председатель, так он или дурак, или преступник, которого надо судить за расхищение колхозной собственности. Вот к чему приводит незнание действительности…

Обсуждали книгу очерков «Карпинск». Автор нагромоздил кучу сырого материала, очень небрежно обработал его и сразу же вызвал резко отрицательную реакцию со стороны участников обсуждения. Но в горячих выступлениях критиков этой вещи трудно было отыскать главное, что бы помогло автору найти кратчайший путь к исправлению ошибок. Этот путь указал Павел Петрович.

— Надо ведь и о читателе думать, — сказал он. — Очерк-то ведь художественная литература… Вот я спрашивал об историческом прошлом. У другого города двести лет история, а сказать нечего. Карпинск — особь статья. Почему, например, когда в России было всего-навсего сто горных инженеров, один из них, Карпинский, попал в Богословск. Значит, чем-то отличался Богословск от других заводов. Неспроста это. Вот это и надо раскрыть. А сборник, что ж… Сборник весь надо перелопатить.

* * *

С чувством настоящей гордости говорил П. П. Бажов об успехах социалистического строительства, о культурном росте советских людей.

— Был у меня один знакомый — бывший комиссар финансов… В районном масштабе. Казалось бы, интеллигентный человек. Так он в 1918 году приехал в свое село, пошел в церковь, надел на себя ризу и сплясал в алтаре. Вот ведь какая психология. И люди были неплохие. Чистые сердцем, преданные делу революции. Культура была другая. Теперь не то. Если раньше поколение измерялось десятилетиями, так теперь оно измеряется пятилетками. Да что пятилетками. Каждый год приходят сотни тысяч высокообразованных молодых людей. А что будет через пять, через десять лет, — мы даже представить не можем… Недавно был я в Москве. Сижу в издательстве, смотрю — заходят два молодых человека. Начинают разговаривать между собой по-английски. Оказывается, наши советские студенты. Я уверен, — с каким-то вдохновением заключил Павел Петрович, — скоро у нас каждый кончающий вуз будет владеть тремя иностранными языками…

* * *

Не один раз приходилось слышать от Павла Петровича высказывания его о советской женщине — матери и работнице, полные глубокого уважения к ней.

— Читаю журнал «Советская женщина»… Хорошо… Правильно пишут. Пишут о докторах химии, о лауреатах, о героинях социалистического труда. Хорошо. А вот вижу однажды фотографию — звено Макаровых. Восемь женщин и все Макаровы, заметь. Стало быть, одна семья. Воспитала же эта самая Макарова-мать своих восемь дочерей. Ведь дело это государственное… А то вот еще приходил ко мне недавно бывший партизан. Сейчас ему пятьдесят четыре года. Так он успел побывать и на этой войне. Шестерых сыновей на войне потерял, сам получил ранение. Теперь осталась одна дочь. Она — врач и тоже военная. С парашютом прыгала к партизанам. Геройская семья. Я вот думаю, что мало мы пишем о женщине-матери, о ее роли в жизни. А ведь она и почетная, и тяжелая, и, в конце концов, самая главная. Обидно иной раз бывает, когда видишь, что иногда некоторые женщины забывают о своих материнских обязанностях, пренебрегают ими. Другая, смотришь, живет сама по себе, на холостом положении, семьи у нее нет. Неправильно это.

* * *

П. П. Бажов был человек внимательный, чуткий. Многие чувствовали на себе его заботу, его ласку. Припоминается мне такой случай. Пришла рецензия из Москвы на мою рукопись. В ней, между прочим, содержался такой упрек автору:

«В некоторых случаях в работе даются малоупотребительные и малопонятные слова, которые следовало бы сопроводить объяснениями или же заменить другими, более известными. Таковы, например, слова: «Речка гудит в вешняках». Кстати, по Далю «вешняком» называется окольная дорога, пролагаемая в весенний разлив».

Такое определение слова «вешняк» меня, признаться, обескуражило. Я решил обратиться за разъяснением к Павлу Петровичу, потому что кто-кто, а он-то уж превосходно разбирается в значении этого слова на Урале. При первой же встрече я прочитал ему выдержку из рецензии. Павел Петрович ответил, что он не знает такого толкования слова «вешняк» и не думает, чтобы именно так толковал его Даль. Разговор наш был прерван. Прошло некоторое время, я уже забыл о «вешняке». Но вот на очередном литературном «четверге» Павел Петрович сует мне в руки какую-то бумажку.

— Что это, Павел Петрович.

— Прочитай.

Я прочел следующее, написанное неровным старческим почерком:

«Константин Васильевич!

Тут, видимо, просто недосмотр в рецензии. У Даля в числе прочих значений вешняка указано: «Запор, творило, ворота с подземным заслоном в плотинах и запрудах для спуска лишней весенней воды».

Это, как видите, совершенно точно передает значение слова вешняк, бытующее по всем уральским заводам.

К этому у Даля добавлено: «Иначе говоря. Ве?ршняк или вышняк, что может быть правильно, когда есть ни?жняк, т. е. верхн. и нижн. плотина с творилом».

Мне не случалось слышать на Урале слов с такими ударениями, но иногда вешняки заменяются словом вершняки (почему-то всегда в множественном числе).

В словаре Ушакова дано 5 значений слова вешняк, но этого нет. Обычный недуг этого словаря: в нем нигде не найдешь того, что особенно нужно.

П. БАЖОВ

1.VII—49 г.

* * *

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Воспоминания

Из книги Корней Чуковский автора Лукьянова Ирина

Воспоминания Воспоминания о Корнее Чуковском: Сборник. М.: Советский писатель, 1977 (2-е изд. – М., 1983).Жизнь и творчество Корнея Чуковского / Сост. и авт. предисл. В. Д. Берестов. М., 1978.Чуковская Л. К. Памяти детства: Воспоминания о К. Чуковском. – М.: Московский рабочий,


Воспоминания

Из книги Путник по вселенным автора Волошин Максимилиан Александрович


Марина Леонидова и Владимир Боголюбов.

Из книги Четыре времени года автора Тарасова Татьяна Анатольевна

Марина Леонидова и Владимир Боголюбов. Володя мой хороший друг. В каждый мой приезд в Ленинград он обязательно встречает меня на машине, поздравляет со всеми праздниками, звонит, когда считает, что моя очередная программа удалась. Он ко мне первой привел познакомить свою


ВОСПОМИНАНИЯ

Из книги Воспоминания автора Достян Ричи Михайловна

ВОСПОМИНАНИЯ


Воспоминания

Из книги За несколько лет до катастрофы автора Тютчева Софья Ивановна


Воспоминания

Из книги Демьян Бедный автора Бразуль Ирина Дмитриевна

Воспоминания Воспоминания о Демьяне Бедном. Сборник. М., изд-во «Советский писатель»,


ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ БАЖОВ

Из книги Южный Урал, № 5 автора Бажов Павел Петрович

ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ БАЖОВ 3 декабря 1950 года перестало биться сердце замечательное писателя-большевика, нашего славного земляка-уральца Павла Петровича Бажова. Ушел от нас своеобразный, самобытный писатель, общественный деятель, вся жизнь которого была органически связана с


П. Бажов ТРИ СКАЗА

Из книги Судьба и книги Артема Веселого автора Веселая Заяра Артемовна

П. Бажов ТРИ СКАЗА Самобытный творческий труд златоустовских граверов, творцов булатной стали, каслинских мастеров художественного литья, изумительные богатства Ильменских гор вдохновили П. П. Бажова на создание замечательных сказов о Южном Урале — «Коренная


П. П. БАЖОВ КРАТКИЙ БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ [8]

Из книги Воспоминания автора Сахаров Андрей Дмитриевич

П. П. БАЖОВ КРАТКИЙ БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ[8] С каждым годом все большую и большую популярность приобретает не только на Урале, но и во всей стране творчество нашего замечательного земляка, писателя-большевика, лауреата Сталинской премии П. П. Бажова. Первые сказы


ВОСПОМИНАНИЯ

Из книги Воспоминания автора Достоевский Андрей Михайлович

ВОСПОМИНАНИЯ


ГЛАВА 8 И. Е. Тамм, И. Я. Померанчук, Н. Н. Боголюбов, Я. Б. Зельдович

Из книги Записки из рукава автора Вознесенская Юлия

ГЛАВА 8 И. Е. Тамм, И. Я. Померанчук, Н. Н. Боголюбов, Я. Б. Зельдович Судьба свела меня с четырьмя крупными учеными-теоретиками, они — в разной степени — оказали большое влияние на мои взгляды, на научную и изобретательскую работу. Здесь я хочу рассказать о них. Особенно


Воспоминания

Из книги Фрейлина Её величества. «Дневник» и воспоминания Анны Вырубовой автора Вырубова Анна Александровна

Воспоминания ЧТО-ТО ВРОДЕ ВВЕДЕНИЯ ИЛИ ВСТУПЛЕНИЯ В минувшем июле месяце сего 1875 года мы с женою отпраздновали свою серебряную свадьбу в кругу наших милых и добрых детей, каковых я желал бы иметь всем отцам семейств. Семейное торжество это происходило в городе Ярославле,


Воспоминания

Из книги Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя. Том 1 автора Кулиш Пантелеймон Александрович

Воспоминания Чем можно заниматься в больнице, если глаза устают от чтения уже через час? Писать легче: я не читаю того, что пишу. Перечитываю потом, специально. Стихи не пишутся — больна. И вот я начинаю вспоминать все-все-все. Боже мой добрый! Как прекрасна была наша жизнь,


Воспоминания

Из книги автора

Воспоминания Спала, 21 октября 1913 г.В день восшествия на престол, Их Величества и кто хотел из приближенных, причащались св. Тайн.Великие Княжны играли со мной в 4 руки любимые Государем 5-ую и 6-ую симфонию Чайковского. Вспоминаю. Тихонько за нами открылась дверь и, осторожно


VI. Воспоминания Н.Д. Белозерского. - Служба в Патриотическом институте и в С.-Петербургском Университете. - Воспоминания г. Иваницкого о лекциях Гоголя. - Рассказ товарища по службе. - Переписка с А.С. Данилевским и М.А. Максимовичем: о "Вечерах на хуторе"; - о Пушкине и Жуковском; - о любви; - о т

Из книги автора

VI. Воспоминания Н.Д. Белозерского. - Служба в Патриотическом институте и в С.-Петербургском Университете. - Воспоминания г. Иваницкого о лекциях Гоголя. - Рассказ товарища по службе. - Переписка с А.С. Данилевским и М.А. Максимовичем: о "Вечерах на хуторе"; - о Пушкине и