Воспоминания

Воспоминания

Чем можно заниматься в больнице, если глаза устают от чтения уже через час? Писать легче: я не читаю того, что пишу. Перечитываю потом, специально. Стихи не пишутся — больна. И вот я начинаю вспоминать все-все-все. Боже мой добрый! Как прекрасна была наша жизнь, как мы умели жить! А ведь и впереди все то же, черт меня возьми!

………

Я не люблю зиму, зимой я сплю, как дерево. И зима, как бы в отместку, почти не оставила мне воспоминаний.

Вот разве первая зима на Свири. Мы живем в бывшем купеческом доме, на втором этаже. Какие чудесные были утра! В большой печке трещат дрова. На ковре младший сын возится с Дозором, рыжим приблудным псом. В окнах сплошное кружево заиндевелых деревьев — мы даже занавесок не заводили, — а за ними белая широкая полоса Свири и черный лес на том берегу. И солнце, солнце, солнце! Почему меня не сослали в какое-нибудь такое же место? Я так соскучилась по деревьям.

………

Дождь в Ириновке. Я собираю вишни с самого большого из матушкиных деревьев. Дождь теплый, но так и лупит по вишням, по рукам, по листьям. Ягоды я отвезу Олегу, Юлу и Наташке. Подставляю лицо дождю, срываю ягоды губами, смеюсь сама с собой и знаю, что этот дождь среди вишен не забудется. Вот и не забыла. Но ягоды — к слезам!

………

Мне не нравится дом Юла — холод напоказ. Он звонит и просит срочно приехать. Еду с досадой, приезжаю хмурая. Разговор, очень важный, от которого, кстати, многое зависит в будущем следствии по делу № 62, не получается, не клеится. Я решительно встаю и ухожу. А по улице летит навстречу сильнейший ветер с залива. Я останавливаюсь, задыхаюсь в восторге — люблю ветер! Тут и Юл догоняет меня, и мы едем в центр. Там уже нет этого пиратского ветра с залива, да он и не нужен больше: мы уже помирились, бродим, взявшись за руки, по набережным, и разговор наш, очень важный, идет легко, мы друг друга понимаем с полуслова. О чем тогда договорились, на том я стою до сих пор. А ты, Юл? А когда-то я писала: «Нас только двое на этой пустынной дороге», — и это казалось правдой.

………

Высокий ириновский туман клубился в вершинах старого парка. Мы стоим на обрыве, но туман поднялся и сюда. Стволы едва-едва проступают сквозь серебристое молоко. Султаны иван-чая, влажные и тяжелые, качаются возле самого лица. Тебя я не вижу совсем, только глаза — темнеют и приближаются.

Запрокинутой голове

Было зелено в траве,

Было зелено, было молодо…

А теперь мне бело и холодно.

………

На песчаном берегу я играю с сыновьями в индейцев. Мы бросаем дротики из тростника, прыгаем через костер, с дикими криками догоняем друг друга и боремся. Мои друзья, которые все моложе меня, с завистью глядят на нас.

Сыновий лес на берегу, белый песок, белые барашки, синяя вода, синее небо. Свобода! Вот физически ее еще можно почувствовать в редкие минуты счастья в этой стране.

………

Я веду тебя на могилу моего друга, погибшего в прошлом году: ты должен сделать эскиз надписи на камне. Памятника еще нет. Холмик в цветах, и деревянный крест над ним. Я сажусь в траву по одну сторону могилы, ты — по другую. Молчим. Это тихое деревенское кладбище, полное деревьев, цветов и птиц.

С криком пролетает над нашими головами ворона и роняет перо. Оно, кружась по спирали, опускается вниз и падает возле тебя. Ты поднимаешь его и протягиваешь мне над могилой. Я вставляю перо в волосы, мы поднимаемся и уходим. Нас ждут друзья.

………

Утром расцвел клен, а к вечеру пошел снег. Падает и застревает в желто-зеленых зонтиках. Взбитые сливки в золотых бокальчиках, Золушкин бал.

Звонил муж и сказал, что клен уже снова цветет. «Как же это — без меня?»

………

Однажды в Ириновке мне очень захотелось, чтобы ты приехал. Я шла по дороге под гору. Вдруг мимо меня проехала изукрашенная машина — цветы, шарики, куколки. Свадьба. «Хочу красный шарик и хочу, чтобы ты приехал», — подумала я. В ту же секунду от машины оторвался красный шарик и полетел назад, прямо ко мне в руки.

Дома я не отдала шарик детям, а привязала его к раме окна и все на него поглядывала. Когда через час я увидела в окне тебя, идущего по тропинке к нашему саду, я ничуть не удивилась.

………

Однажды мы должны были доставить Б. один важный документ. Нас «пасли» от самого дома. Восемь часов мы уходили от преследователей, дважды возвращались в центр города почти от самого дома Б., живущего на окраине.

На Сенной мы почувствовали себя «чистенькими». Но не хотелось рисковать важной бумагой (Ох! Документ в защиту Трифонова!), и мы решили побродить по старым улицам, по Екатерининскому каналу.

— Давай зайдем к Раскольникову! — предложил ты. — А вдруг сегодня дверь окажется открытой?

Все знают эту «дверь в каморку Раскольникова», но она всегда заперта, и мало кто верит, что за ней действительно была комната, а не обыкновенный чердак.

Подошли мы к дому Раскольникова и видим: он поставлен на ремонт. Окна заколочены, ворота закрыты на цепь с большим замком. Ты подошел, потрогал цепь, толкнул ворота — и они медленно отворились: замок не захватил одной из половин. Мы вошли во двор, свернули к заветной лестнице. С тайным предчувствием чуда поднялись к чердачной двери. Остановились.

— Ну? — сказал ты.

Я тронула дверь, и… она распахнулась!

За дверью сияло солнце. Из-под наших ног с писком взлетела стая голубей и закружилась над нами.

От дверей прямоугольником лежали толстые почерневшие доски. На правой половине они были стоптаны наполовину. Значит, здесь все-таки была комната! На правой стороне — остатки стены, на левой — развалины печки. Дом начали разбирать, сняли крышу — вот откуда солнце в каморке Раскольникова!

Когда мы уходили, ты вдруг остановил меня за руку и показал глазами на край чердака: вся крыша была по периметру обтянута веревкой с красными флажками. Облава!

На следующий день арестовали Трифонова, а там пошло и пошло!..


Следующая глава >>