V. Близко и далеко

V. Близко и далеко

1

«Дядя Федор» был переведен, Эдуард побывал в Финляндии. Эти два важных для меня события свершились. Были переведены и другие его книги, да и письма начали ходить между Хельсинки и Москвой после нашей встречи регулярно. Успенский расспрашивал и о моих книгах, когда понял, что я тоже пишу; он хотел перевести их, со своей стороны, на русский. Почему? Потому что это входило в принцип вежливости, понял я потом. Тот же принцип присутствовал в речевом этикете и остается в употреблении. Речь могла идти и о широком гостеприимстве, или это мог быть только жест; реальный интерес или же желание попытаться оказать приличную взаимную услугу — нечто, относящееся к идущим издалека и глубоко укоренившимся обычаям соседнего народа.

Я спрашивал об этом у Эдуарда прямо, в чем, мол, собственно, дело? Он был из тех немногих, у кого я мог спросить что-то прямо, думал я. И это была правда. Эдуард захотел сразу прояснить мне ситуацию, правда, по своему обыкновению, быстро. Когда заходила речь о таких (более чуждых финну) системах бартерной торговли типа «ты — мне, я — тебе», я обычно получал всегда один и тот же ответ, сопровождаемый пожиманием плечами. Он звучал во всей своей простоте так: «Это Азия».

Значение этой констатации я полностью понял только много лет спустя. Речь шла о той азиатскости, которая пришла с захватническими походами монголов. И осталась в русских не только в виде этнических черт и остатков языков и эмоций, но и в виде закоснелых традиций.

История историей, а настоящий момент — это другое, но вопрос, по-видимому, стоял о том же. Эдуард отплатил мне «свой долг». Ведь я был тем, кто «открыл ему путь во внешний мир», о чем даже сейчас он — путешественник, повидавший на земном шаре уже больше меня, — все еще не забывает упоминать.

Не я, а случайность и доброта его книг, отвечаю я со своей стороны.

Долг благодарности совсем не должен быть долгом, но таковым он зачастую становится. Тогда он растет, начинает мучить и сменяется не только отторжением, но в конце концов и агрессивным негативизмом. Такового я уже испытал достаточно. Но в России, казалось, думают иначе. Даже такие долги, которые оказавший их сам долгами вовсе не считал, отплачивали, и даже с радостью. А я полагал, что одного лишь «Дяди Федора» достаточно: уж это-то был для меня прекрасный подарок от него. Но Успенский думал иначе.

«Пришли какую-нибудь из твоих книг». Какую? Выбор в 1970-е годы был не очень трудным. Ведь у меня было тогда всего четыре детские книжки, три про господина Ау и «Лошадь, которая потеряла очки». Я подарил Успенскому первого «Ау», который был переведен и на другие языки, и «Лошадь». И забыл об этом.

А Эдуард не забыл.

В Советском Союзе были десятки разноязычных наций, для которых издавалась литература. Нужны были переводчики. Переводилась литература даже на языки малых народов, и всегда кто-то зарабатывал на этом свой хлеб. Зачастую сначала делался подстрочник, который не владеющий языком, но вообще знающий свое дело редактор или хороший писатель подвергал литературной обработке. Так случилось и с «Ау». Подстрочник выполнил Пекка Раудсепп, живущий в Москве эстонец, бывший пловец-чемпион, а позднее сотрудник Ленинской библиотеки, с которым я встретился на книжной ярмарке. Я спросил у Пекки, почему он закончил карьеру пловца, и он, указав на стакан с водкой, ответил:

— Эта вода мне нравилась больше.

В основе юмора лежала большая, трогающая душу трагедия, хотя и не лишенная жалости к самому себе.

Издательство занялось вопросом публикации. Подстрочник был готов, и Эдуард нашел его хорошим. Взяв его за основу, он тут же принялся за работу. А когда Эдуард что-то начинал делать, то подходил к этому с чувством и действовал в темпе. Работа следовала вместе с ним повсюду. Даже в поездках. Шестого марта 1978 года Успенский был в Ялте, что я вижу по отправленному им письму. В нем он рассказывает о своих переводческих хлопотах. Письмо пришло в Финляндию более чем через месяц. Ведь из Ялты долог путь до Финляндии, когда подумаешь о старинной доставке на перекладных лошадях. Да и у цензуры курортного местечка (не говоря уж о темпах работы почты) тогда не было никакой государственной спешки.

Интересно перечитывать сейчас в письмах Успенского, как он говорит о «Дядюшке Ау». Это для меня ново. Весь процесс перевода в свое время не казался ничем особенным. Или, если и казался, то главным образом неприятным, мучительным, тягостным; ощущался торговлей, а торговаться мне и по-прежнему не по вкусу. В особенности при том, что я знал, как немного финских книг в Советском Союзе вообще издавалось. Несмотря на усилия товарища Успенского, я, с другой стороны, считал шансы на публикацию своей книги не слишком большими.

Однако сам Эдуард, похоже, был настроен оптимистически.

Он, кажется, действительно влюбился в мою книжку, потому что написал в письме, что в ней есть новые персонажи, которых он раньше не встречал в детской литературе. Книга отличалась от «Карлсона» и современных ему подражаний: «Он («Дядюшка Ау») написан более яркими красками и более широкими мазками. И одновременно в нем прослеживается отчетливая связь с национальными корнями. Мне он нравится, и мне он мил. Хотя к моему мнению не очень прислушиваются».

Так что трудностей будет достаточно. Одному нравится, другому нет, а третьему все это безразлично. Трудности появлялись и из-за различных тематик в произведении про Ау. Глава о космосе и смерти («Господин Ау размышляет о жизни») оказалась выброшена из книги вместе с другими подобными местами. По многим причинам. Может быть, потому, что в Советском Союзе, по словам Успенского, о таких вещах (вроде смерти и уж тем более жизни после смерти, даже как о мысли) не говорили. И вообще, перевод обещал быть и был вольным, по сути дела «пересказом», историей, которую писатель из подстрочника переработал на свой вкус. Но что поделать: если я не дам разрешения на это, книга определенно останется неопубликованной.

Успенский хотел позднее перевести и «Лошадь, которая потеряла очки». Но тогда лошадь стала бы американским агентом в черных солнцезащитных очках. Это был все-таки уже перебор.

Видимо, я отверг этот переводческий проект, употребив слишком сильные выражения, потому что Успенский вспоминал об отказе много, много позже. На рубеже тысячелетий он был в Китае на книжной ярмарке и рассказал мне о своем выступлении: «Меня пригласили на конференцию переводчиков и попросили произнести речь. Я сказал, что однажды перевел книгу моего финского друга Ханну Мякеля. И когда я спросил у него, могу ли я перевести еще одну, он сказал: «Если ты это сделаешь, я тебя убью». Это была самая короткая речь о трудностях перевода, и она вызвала большой энтузиазм. А остальные говорили каждый минимум по полчаса».

Но что касалось «Ау» в 1970-е годы, мне пришлось в конце концов сказать «да». Исключительно под давлением энтузиазма самого Успенского. Все-таки человек положил столько трудов ради меня, хотя я и не очень понимал их ценности… Я до сих пор еще не могу сказать, было согласие ошибкой или нет. Книгу я, по сути дела, потерял, потому что всякий раз, когда я думаю об этом, мне становится немного кисло. Но дружба сохранилась. А в этом редком случае она была важнее, чем «Ау».

Для Успенского же работа по адаптации к российской почве и удаление важных для книги моментов значили не слишком много. Он знал Советский Союз, знал, что делал, как и что делалось в стране, как пробить книгу через многие двери и барьеры. Он плыл в своем величественном обществе, как лосось в воде, хотя встречное течение было сильным да еще и полным ловушек и капканов. Но даже он хотел сдержать меня и умерить мой предполагаемый восторг, хотя в то же время думал, что персонаж придется детям по вкусу: «Ведь может быть, что я загорелся напрасно. Никто его (перевод) еще не читал в редакции. Отдам им работу через месяц».

Речь шла о редакции крупнейшего в мире детского журнала «Мурзилка», тираж которого составлял тогда шесть миллионов экземпляров. Так как «Дедушку Ау» в конце концов напечатали там в нескольких номерах с продолжением, могу сказать, что и я некоторым образом дотянулся до миллионных тиражей, правда, в первый и гарантированно последний раз в жизни.

Как бодро и весело пишет Успенский. Даже приветы он передает, как полагается: «Антти, Мартти и профессору Анхава и всем моим знакомым». И еще дает мне поручение. Я должен купить ему телескоп (подзорную трубу?) со штативом. Он «профинансирует» покупку, когда я приеду. И, во-вторых: поскольку в Советском Союзе не одобрялась и не продавалась жевательная резинка, или в просторечии «жвачка», не мог бы я привезти с собой целую гору этой самой резинки? Эдуард подчеркивал, что жвачка на самом деле для детей, а не для него самого.

Так действительно бывало: Эдуард с удовольствием раздавал встреченным им детям всякие разности. Особенно жевательную резинку, которая тогда считалась заразой с загнивающего Запада.

Я для него уже просто «Ханну!» не только с восклицательным знаком, но и иногда даже с двумя буквами «н», но письмо он, по своему обыкновению, очень по-приятельски закончил словами: «Все. Пиши мне». А подписался официально — «Э. Успенский». В устном общении со мной он был и остается Ээту и Эдик, мы на «ты», но на письме — Э. Успенский. Так профессия вошла в плоть и кровь.

Эта подпись встречается даже под самыми последними письмами — либо в удлиненной форме, либо же просто в виде инициалов: Э. У. Над напечатанными на машинке именем-фамилией красуется вензель от руки шариковой ручкой — изобразить такое способны немногие. Медленно выводимая Арто Меллери «пружина» — так он сам называл свою подпись — это единственный сравнимый автограф, который приходит мне на ум.

Весна 1978 года, кажется, была для Успенского действительно суматошная, потому что он вдруг захотел попробовать пойти всеми известными ему путями: не только опубликовать «Дедушку Ау» в детском журнале, но и сделать из него мультипликационный фильм и книгу. Мне следовало делегировать ему разнообразные полномочия, чтобы он мог заключать договор за меня и получать деньги.

Я делаю все, что просит Успенский. Попытка не пытка. И вскоре я получаю новое письмо. Из него я узнаю, что «Мурзилка» опубликует из «Ау» по крайней мере некоторые главы.

Получаю также первую записку от Толи. Она начинается торжественно: «Уважаемый Ханну!» — и в ней Толя в качестве секретаря уведомляет меня, что в моих интересах теперь следовало бы оформить доверенность на Успенского. Киностудия одобрила «Ау», приступают к работе, и нужен договор. Есть и название студии, это «Экран». По сути дела, с доверенностью надо бы уже поспешить…

Под письмом Толи стоит замысловатая подпись, которую он сам расшифровывает — «Анатолий Г.».

«Ты кто» теперь тоже начинает приобретать черты индивидуального образа.

Я отвечаю Толе и рассказываю, что и в Финляндии не сидят без дела. Перевод «Гарантийных человечков», который делал Мартти, готов, и планируется следующий: Мартти переведет произведение «Вниз по волшебной реке». С Толей мы впредь вместе будем вести дела его патрона. И начнем, наконец, с годами говорить об Эдуарде с полным взаимопониманием. Этот наш возлюбленный шеф будет для нас обоих предметом как восхищения, так и всегдашнего удивления.

Письма приходилось писать от руки, каллиграфически выводя буквы: в моей «паровой машине» не было кириллицы. Как же медленно подвигалось создание таких эпистол! Но я продолжал переписку, особенно интересуясь, что нового почитать. Русские книги, даже хорошие, можно было приобрести в Финляндии, потому что в книжном магазине «Akateeminen kirjakauppa» тогда еще имелся действительно со знанием дела укомплектованный отдел русской литературы. В качестве новинок туда поступали такие книги, которые сами русские не получали. И на дом приходил по почте каталог новинок: напечатанный в Советском Союзе том «Новые книги СССР». Тиражи многих книг (Булгаков, Пастернак, Ахматова, Цветаева, Бабель, Мандельштам…) издавались только для зарубежных стран, для пополнения валютных доходов отечества.

Правда, за рубеж эти книги попадали не всегда. Когда такую книгу я привозил с собой из Финляндии или покупал в московской «Березке» и дарил кому-то, радости получателя не было предела. Булгаковский роман «Мастер и Маргарита» (в финском переводе — «Сатана прибывает в Москву») был лучшим возможным гостинцем. То же касалось и стихов. Я помню, как сам был растроган, заметив, что при виде экземпляра поэтического сборника Анны Ахматовой глаза получателя наполнились настоящими слезами.

2

Связи с Россией поддерживал и мой коллега в издательстве «Отава» — Мартти Анхава, лучший из возможных переводчиков Эдуардова «Дяди Федора», а позднее и писем Чехова. Он подолгу бывал в Москве и познакомился с ребятами, особенно с Толей. Эти два помощника подружились, осознали свое угнетенное положение, объединили силы и начали с радостью перемывать косточки своим патронам, как словом, так и делом. Их болтовня доставляла много удовольствия не только им самим, но и мне, и Эдуарду («лай не ранит» в значении «брань на воротах не виснет», «брань не дым — глаза не выест», как, бывало, говорила моя мама). Мы «отвечали на огонь огнем», цитируя для разнообразия одну прибаутку Мартти Нарвы. Его фразы я выучивал невольно, а Эдуарду (возможно, из-за его шоуменского прошлого) острословие и балагурство Маси полюбилось особенно. Он распознавал юмориста уже по одной искорке в глазах.

Многое успело произойти, а тогда еще время шло медленнее. Время было, когда не торопился. Самому мне исполнилось всего сорок лет, которые, правда, казались тогда солидным возрастом. Я не знал, что далеко впереди ждала самая реальная жизнь, та трифоновская «Другая жизнь». Но увидел, что в моей жизни начали появляться совсем новые горизонты.

Начатые Эдуардом проекты тоже осуществлялись, что в атмосфере тогдашнего Советского Союза казалось невозможным.

«Детская литература» опубликовала первого «Господина Ау» в 1980 году под названием «Дядюшка Ау». Респектабельный Ау превратился в этакого старичка-лесовичка, но Ээту умудрился протащить слово «господин», хотя и в виде отсылки «то есть господин Ау»: ведь титул «господина» был все еще слишком буржуазным, чтобы поместиться на страницах книги, напечатанной в стране равенства и господ-товарищей.

Эдуард продолжал поддерживать связи и предпринимать разнообразные усилия. Работа шла и в плане мультипликации. По «Господину Ау» делался сериал из трех мультфильмов, который был снят в 1981–1982 годах. Он имел успех, даже получил приз на фестивале короткометражных фильмов в Тампере как лучший в своей номинации 1983 года.

Я не ждал от фильма ничего, и поэтому все это меня удивило. Только по прошествии времени я смог посмотреть видеокассету с приключениями Дядюшки Ау.

Ох, уж этот русский господин Ау, игравший главную роль, ох, уж этот старичок-Дядюшка. Теперь он проживает со мной в деревне — выточенная из металла трогательная кукла, шевелящая руками, головой, глазами и ногами — настоящий призер. Эдуард приобрел куклу по окончании съемок, после того как картина была готова: «получил», как он выразился. Но подозреваю, что он заплатил за нее довольно немалую сумму налево. Дядюшка Ау по-прежнему жив и выступает во многих ролях в дочкиных играх. Господин с годами немного обветшал, да и один глаз выклевал, наверно, лесной ворон. Но еще двигаются пальцы и рот, хотя ноги уже не такие гибкие с возрастом, и курточка потрепаннее прежнего.

Мультфильмы делались раньше без компьютеров, эта работа была трудной и невообразимо медленной. Но Дядюшка ее хорошо перенес и, выйдя на пенсию, коротает свои деньки в Ситарле, как раз сейчас лежа на спине на подоконнике.

Эдуард добился, разумеется, и того, что Ленинградский государственный театр марионеток включил «Господина Ау» в свой репертуар, причем в том же году, когда вышла книга. Я участвовал в подготовке сценария, ведь текст все-таки некоторым образом все еще был моим. В 1980 году я получил приглашение на премьеру, однако из-за работы не смог на нее попасть. Но предпринимались новые попытки, и, наконец, нашлось подходящее время в конце года (в ноябре). Театр хотел организовать в мою честь что-то вроде повторной премьеры. И я пообещал приехать почтить ее своим присутствием.

В Ленинград я приехал поездом, и на вокзале меня поджидала знакомая парочка: Эдуард и Толя. А с ними был и третий, Чиж, художник, который уже успел побывать в Финляндии, был очарован страной и тоже захотел приехать в Питер. Питер ему нравился, и, кроме того, он был знаком с работниками театра, особенно с директоршей, которая была в него немножко влюблена. Так что в поддержку у меня была теперь целая тройка.

Уже тогда в кукольном театре я увидел, как ценят и знают Эдуарда в его стране. Казалось, работники театра его просто обожают, за исключением, может быть, главного режиссера Владимира Лопухина; он, похоже, не обожал никого, кроме себя. Но другим руководителем, обладающим настоящей властью, была женщина — Наталья Петровна Лунева.

Эта женщина по-прежнему руководит все тем же театром, хотя называется он теперь иначе. Она ценила Эдуарда, потому что его произведения, в особенности Гена и Чебурашка, годами не выходили из репертуара театра. Я еще не знал, что «Жуткий господин Ау» будет пользоваться таким же успехом, хотя он шел уже почти год при полных залах. Пьеса и в настоящий момент (2008) идет в десяти театрах по всей России. Спасибо Эдуарду, обладавшему большим опытом и «драматургическим глазом», особенно в том, что касается детей и их ожиданий. Может быть, тот вечный ребенок внутри него понял, что по-настоящему заинтересует детей всех возрастов.

Нас провели в помещения театра, где стояло обильное угощение. Эдуард уже тогда полностью отказался от употребления алкоголя, потому что, хотя он и не был настоящим специалистом по этому делу, временами выпивал, как любой мужик. Когда говорилось «давай», то действительно поддавали. Это, однако, начинало пагубно сказываться не только на здоровье, но и на работе, и на отношениях с людьми… В 1980 году Эдуард познакомился со своего рода чудо-целителем, врачом по фамилии Столбун, который приходил читать лекции на Союзмультфильме о психических отклонениях среди писателей, и режиссеров, и читателей, и зрителей. Столбун произвел на Эдуарда впечатление, и он напросился к врачу на прием.

Столбун узнал ситуацию пациента, увидел то же самое, что уже давно заметили близкие, и начал лечить Эдуарда средствами неофициальной медицины.

Эдуард выдержал и насмешки, и свое одиночество — он был единственным трезвым среди пьющих. Даже в шумной компании он не поддавался искушениям. Я понял метод: велись беседы о всевозможных и даже трудных вещах — как диалог врача и пациента, вроде как при психотерапии. В результате этих бесед Эдуард полностью бросил употреблять алкоголь — на целых шесть лет.

Столбун создал своеобразное сообщество, в котором работало несколько врачей — его единомышленников. Их задачей было не только исцелять людей, но и пробуждать в них творческие, трудолюбивые натуры. Сообщество стремилось к своего рода неокоммунизму, оно хотело не опрокинуть, а развить систему. Но время быстро промчалось и мимо этой идеи.

В пациентах в свое время не было недостатка, нет и сейчас. Сообщество продолжает функционировать, и из желающих попасть на лечение выстраиваются очереди, ибо что может изменить Россию, в том числе и в плане алкоголизма?..

Поскольку государство Столбуна не любило, вся деятельность держалась на частных пожертвованиях. Часть гонораров Эдуарда шла прямо на эту работу: на превращение людей в трудоспособных и гордых своим человеческим достоинством.

Я тогда — и еще долгое время — не отказывался от даров стола. Наполнялись и поднимались бокалы, произносились тосты: ведь тост был тем, что отличало порядочного человека от пьяницы, — этому я научился в Армении; а хвалебные тосты звучали сейчас в Ленинградском кукольном театре не без оснований. Имя Эдуарда Николаевича упоминалось в тостах многократно. А на лицах присутствующих отражались подлинное восхищение и энтузиазм.

Когда пьеса началась, прокрались в зрительный зал. Поднялся занавес, и на сцену вышли люди в простых серых комбинезонах. Они заставляли двигаться кукол-марионеток, но так искусно, что я забывал про руки, которые управляли куклами с помощью тонких лесок. Куклы достигали порой роста человека, их откладывали в сторону, и артисты ходили, в свою очередь, как те же куклы. Но в эту замену верилось. В театре — когда он хороший — все возможно. Иллюзии становятся явью. Нужно только включить, вовлечь зрителя. А это всегда так просто — и в то же время так трудно.

Публике представление понравилось, Эдуарду понравилось, мне понравилось. И работникам театра тоже — довели-таки гала-представление до занавеса. Пирушка продолжалась до ночи, снова произносились тосты, поднимались новые бокалы, и утром я проснулся в своей гостинице — в «Астории».

Как я туда добрался, не помню. Многое забылось, может быть, к счастью. С легким завтраком что-то вернулось в память… Но и от этого я отделался. Главное, что сохранилось самоуважение, я не совершил ничего слишком глупого. А потом мы опять отправились к «новым, головокружительным приключениям», как тогда мы говорили. Перед нами, перед тогда еще потрепанной и не отремонтированной, но доступной по ценам «Асторией», шумел унылый утренний поток машин охваченного поздней осенью Ленинграда, и люди понуро шагали кто куда. Мы тоже расстались и разъехались опять в разные стороны. Я — в Хельсинки, ребята — в Москву. Ubi bene, ibi patria — где хорошо, там и родина. Эту мудрость можно было бы перевести на финский иначе: когда на душе хорошо, дом путешествует вместе с тобой.

3

Отечество — или родина — не всегда благоволит к своим писателям. Каждому профессионалу приходится это тем или иным образом испытать, но у Эдуарда таких испытаний накопилось слишком уж много. Хорошее, к счастью, все-таки тоже случалось. Ибо Эдуард смог снова и снова приезжать в Финляндию, хотя по-прежнему сталкивался с трудностями при получении от властей разрешения на выезд. Но помогало издательство, различные организации высылали приглашения. Временами дело с разрешением выгорало, и вот КГБ опять заранее зачитывало ему свои литании, хотя люди в погонах и в штатском должны были уже догадаться, что протокольные пропагандистские речи бесполезны. Но раз уж это относилось к обязательной практике… Только тот факт, что дружественная Финляндия отнеслась к этому советскому детскому писателю с такой доброжелательностью, затруднял вынесение категорических и пожизненных запретов на выезд.

Книга Эдуарда «Вниз по волшебной реке» была готова к началу осени 1980 года, и в честь этого было решено провести презентацию. Разрешение на выезд в конце концов опять пришлось выдать.

Ээту приехал не один. В книге были цветные иллюстрации Виктора Чижикова, и поэтому Виктора, или Чижа, тоже пригласили. Приятели прибыли поездом на вокзал, а мы с Мартти их там встречали. Мы поместили их в гостинице «Сеурахуонэ», которая удобно располагалась напротив вокзала. Удобным было еще и то, что именно в круглом баре при гостинице мы (прежде всего Антти Туури, и я, и Эрно Паасилинна, и Мартти Ларва) в те времена обыкновенно и сиживали по вечерам.

Презентация книги «Вниз по волшебной реке» прошла хорошо, все прошло хорошо. Ээту был в своей стихии; Чиж с плутовски-серьезным видом — рядом. Жизнь казалась приятной да и была такой.

Хозяином на торжествах в издательстве «Отава» был сам наш заведующий литературной частью Пааво Хаавикко с Марьей Кемппинен, но мы (я, Антти и Мартти) полностью взяли ребят на свое попечение. Антти иногда приходилось заниматься своей работой, но служащие издательства, то есть мы с Мартти, продолжали выступать в роли хозяев. Визит продлился много дней, и на случай, если ни у кого из нас не было времени — ведь и должностные обязанности тоже нужно было выполнять, — я на практике научил не знавших языка наших гостей пользоваться ключом от гостиничного номера. Они ходили только в бар или в ресторан, заказывали еду и напитки, а получив счет, показывали ключ и подтверждали оплату счета своим именем. Говорить не требовалось.

Эта система работала — и работала так хорошо, что в особенности Чиж ее никогда не забывал.

— Этот ключ, он мистический, у него магические свойства, — бормотал он тогда. (Ключ, кстати, означает в русском языке и «родник».) И бормочет до сих пор, потому что в точности те же слова я слышал из его уст пару лет назад.

Чиж запомнил все из своей поездки: русский запоминает и помнит с удовольствием.

А почему бы не помнить? Чиж до этой поездки был за границей только раз и тоже в Финляндии, дружественной стране. Те, кто ругает финляндизацию, не понимают всех аспектов политики того времени: именно из-за Договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи наша страна была самой разрешенной зарубежной страной и отдушиной для каждого русского, который в принципе считался «выездным». Они приезжали в страну не для того, чтобы привезти радостную весть о социализме (за исключением самых официальных и простых), а чтобы хоть мгновение спокойно подышать более чистым и свободным воздухом. Все замечалось, глаза видели, ум запоминал, воспоминания увозились в качестве гостинцев домой и рассказывались большому семейному кругу, который распространял их дальше. Так реальное представление о жизни на Западе по всем фронтам обходило официальную пропаганду.

Чиж с удовольствием рассказывал о первой своей поездке, рассказывал о временах фестиваля молодежи. Он — хороший рассказчик, с точным и образным языком, а образы были живыми: картинки, созданные художником при помощи слов.

И неофициальной программы, и свободного времени после презентации хватало. В конечном итоге, главным образом только свободное время и было. Что делать? В Суоменлинне побывать уже успели. Я обратился к друзьям и выслушал предложения. Программу на один вечер Алпи Руути захотел взять на свой счет. Алпи входил в нашу шайку так же, как Эрно Паасилинна, который тогда не смог прийти, потому что было достаточно много работы в Хямеэнлинне: он отделывал свой эпос «Печенга». Алпи понравились и Ээту, и Чиж, и он пригласил всю компанию на свою лодку. Кататься на лодке было у Алпи самым любимым занятием; машину он водить не умел, а лодка и ее мотор проблем не доставляли. Проблемы подстерегали с другой стороны, потому что лодка, которая стояла на приколе у берега на мысе Кайсаниеми, была самой настоящей, то есть старой рыбацкой деревянной посудиной, частично крытой.

Веселая компания вполне в ней поместилась, и пива взяли в пределах меры, определенной самими для себя. А когда позднее был установлен предел промилле для мореплавателя, выпили в море «требуемые законом промилле», разумеется, следуя прибаутке Ларвы. К счастью, ничего не случилось. Бывает у людей и счастье, его только не всегда замечаешь.

Уже стояла осень, до сих пор хорошо помню тот вечер. Наступала ночь, тихая, бархатно-мягкая, и темнота опустилась неожиданно рано. Мы сидели в лодке и говорили, говорили. Помню звезды на небе и отблески в море, сверкание огней на черной морской глади. И помню Алпи, голос которого перекрывал даже треск старого мотора. Ээту, охваченный изумлением, слушал в переводе Мартти рассказ Алпи о том, как однажды он шел один на своей лодке, упал в воду, и ему пришлось вплавь догонять свое медленно уходящее судно, потому что он сразу понял, что до берега ему не доплыть. Напряжение было ужасное. Но Алпи тем не менее все еще сидел у руля, самый что ни на есть живой. Лодка, сотрясаясь, шла вперед, Алпи управлял ею в старой шкиперской фуражке и с банкой пива в руке. Он был самим собой — крупный, с тонким умом, словоохотливый и точный, хельсинкец до мозга костей, из района Каллио родом, с которым никто никогда ничего не сможет поделать!

Добрались обратно. Лодка была поставлена на прикол у берега, и мы посидели в ней некоторое время, пока не допили все пиво. А потом опять отправились в путь. Теперь мы шли на огни бара при гостинице «Сеурахуонэ», хотя Алпи хотелось уже тогда на другую сторону залива, где находились рестораны для рабочих и нынешняя «Юттутупа». Когда Алпо потом разбил паралич и он уже только частично оправился от этого удара судьбы, именно этот ресторан принимал его со всем пиететом, вплоть до самого конца. Хотя многие начали избегать этого неудобного в общении, невнятно говорящего и медленно передвигающегося с палочкой (хотя и по-прежнему очень умного и славного) человека. «Юттутупа», то есть ее персонал, были одними из тех немногих, кто не оттолкнул его. Я думаю об этом с теплом.

Но о таком его будущем мы не подозревали да и не поверили бы в это тогда. Сильный человек вечен! Ээту и Алпи поклялись в вечной дружбе, а потом Алпи и Чиж, и все трое говорили на языке, который тогда еще был таким настоящим и возможным: безмолвном сленге дружбы и общности. Рукопожатия, хлопание по плечам. «Ладно, проваливай к коровам со своими телячьими нежностями», «хорошо, пахни плохо», как, бывало, всегда говорил Алпи, когда наступал сентиментальный момент.

Эта дружба все выдержит. И выдержала. «Скажи ему, Гайну», — начинал Алпи, когда обращался ко мне и рассказывал басовитым голосом какую-нибудь из своих историй, а затем я или Мартти должны были переводить. Эдуард отвечал по своему обыкновению, говорил на своем быстром русском, который можно было понять только интуитивно. «Что-что, как-как?» — все время приходилось переспрашивать мне. И Эдуард пытался говорить медленнее. А что мог человек поделать со своей натурой? Тем не менее Эдуарду было хорошо, ведь он был уже верным другом Финляндии и привык к нам, тихим, но надежным чудикам, как, возможно, ему казалось.

Чиж тоже безмерно полюбил Финляндию. Дошло даже до того, что когда Мартти перевел для него афоризмы Самули Паронена, они стали его путеводными ориентирами. Чиж увез афоризмы с собой в Москву, где их декламировали в клубе афористов и, насколько я помню, даже напечатали в каком-то журнальчике.

— Паронен — мой учитель, — по-прежнему говорил Чиж, когда мы встретились в Москве в 2005-м.

Чиж уже перенес инфаркт, и второй, но упорно держался за этот мир и увлекался, как раньше. Морщины на лице с годами стали глубже, но в бороздах серьезности проглядывали морщины радости, и горел огонь духа: «Мир — это слово». К этой фразе нужно добавить и ту вескость и глубокое спокойствие, с которыми Чиж произносит это название книги афоризмов Паронена.

Чиж всегда оставался самим собой, искренней душой. «Оставайся в живых, все остальное мы можем тебе купить!» — этому грузинскому тосту научил меня именно он.

Чиж тоже написал мне несколько писем, и в письме начала 80-х годов я нахожу краткую и приятельскую характеристику нашего друга Эдуарда:

«Эдика я почти не вижу, он постоянно возится то с литературой, то с телевидением, то с семейными делами — ты же знаешь его. А если заглянет, так только на две минуты: «Привет, Чиж! Мне сейчас опять надо бежать!»

В Финляндии приятели, однако, держались вместе. Все-таки у ключа от номера в «Сеурахуонэ» был и свой недостаток. Ведь мы, хозяева, его использовали, потому что хотели предложить гостям лучшее, что имелось в доме: лососину, оленину, форшмак и икру, например. Ээту всегда послушно ел все предложенное, пока, несколько лет спустя, когда однажды мы спросили, чего ему в самом деле хочется, он сначала помолчал, но затем набрался храбрости и сказал: «Сосиски, можно ли их, обычные сосиски? И жареной картошки». Я спросил у старшей официантки Тойни, может ли кухня поджарить сосиски, — вспоминаю ее всегда мягко улыбающееся лицо, как только подумаю, — и добрая Тойни сразу же отправилась на кухню спросить.

— Нет, — посетовала она, вернувшись.

— А ведь магазин в вокзальном туннеле еще открыт? Тогда он был открыт, работал до десяти вечера. Тут же в гостинице есть мальчик на побегушках?

— Найдется.

И вот мальчику на побегушках пришлось отправиться в магазин купить сосисок. А потом Ээту получил наконец те полуфабрикаты, которые годами тайно и тихо вожделел в Финляндии вместо форели, и оленины, и прочих деликатесов: самую жирную в мире и вредную для здоровья домашнюю еду; кажется, в ней в довершение ко всему, словно саван, расплылась и яичница. Но наконец-то Эдуард ел то, что действительно любил, и трапезничал он с большим аппетитом, в окружении благоговейной и ничем не нарушаемой тишины.

Но до этого еще должно было пройти время. Сейчас гость делал то, что хотели хозяева, и ел те особые деликатесы, которые ему подносили. То, что было угодно тогда хозяевам, стоило недешево. Когда пришел счет за гостиницу, отдел детской книги не улыбался. «Хавико Павико», как Эдуард называл в своих письмах Пааво Хаавикко, закатил мне настоящий выговор, перебирая на столе счета за гостиницу и питание. Марье Кемппинен счета не понравились, и она отнесла их нашему шефу.

Правда, они были немалые. Но есть одно «но». Я просто не мог устоять перед этими расходами. В мире было так мало хорошего, так мало настоящих людей и радостей. Можно же было все-таки хоть раз не изучать всегдашние цифры, а сделать что-то особенное. Мы можем себе это позволить, они нет… Больше такого никогда не повторится! И не повторилось, вместе эти двое уже в Финляндию не приезжали.

И вышло так, что, с минуту побормотав, Хавико Павико уступил и понял нашу точку зрения. Маленькая, но зажиточная Финляндия, большой, но бедный Советский Союз… Люди жили и там, как опять-таки мы видели. Настоящие люди, кроме всего прочего. Да. Почему бы нам не устроить им праздник, дать маленькое счастье, хотя бы его мимолетный суррогат? Это была правда. Что тут еще скажешь. В любом случае счета нужно было оплатить. И вышло так, что наш отдел отечественной литературы включил их в свой бюджет расходов, чтобы избежать излишних эмоций.

4

В моем архиве, кроме писем, хранятся еще и копии тех документов, с помощью которых мы постоянно и непрерывно старались через равные промежутки времени вытащить Эдуарда в Финляндию подышать немного отравленным воздухом финского смешанного капитализма. Осталось одно из приглашений, скрепленное по-прежнему действительными и подлинными подписями; на всякий случай их, по-видимому, сфабриковали много. Первой приглашающей стороной выступает издательство «Отава» и Хейкки А. Реэнпяа — председатель правления издательства. Второй — Антти Туури, тогдашний председатель Союза писателей Финляндии. Третьей — генеральный секретарь Кристина Порккала из общества Финляндия — Советский Союз, а четвертой — оргсекретарь Союза драматургов Финляндии Пирье Вестман.

Приглашение было направлено в Союз писателей СССР 1 октября 1982 года, и его главная идея — рассказать, как популярен Эдуард в Финляндии и как именно его приезд укрепит дружеские отношения между нашими странами. К приглашению прилагались собранные Пирье Вестман цифры и статистические показатели; она действительно хорошо позаботилась о распространении пьес Эдуарда. В 1978–1979 годах детские пьесы Эдуарда собрали больше всего зрителей в нашей стране, целых 112 531. С 1977 года его пьесы на дату приглашения прошли в семнадцати театрах в общей сложности больше тысячи раз! А в 1982 году было три новых премьеры. Приглашение ориентировано на весну 1983 года, визит должен был состояться «в удобное для писателя время»… И в конце была добавлена вечная фраза, важная для направляемых в Советский Союз приглашений, которую я до сих пор помню наизусть со всеми вариациями: «Все расходы, связанные с визитом, нести будет, естественно, приглашающая сторона».

Приглашение ушло, и Эдуард вспоминает, что в конце концов его выпустили, но не сразу, а «после некоторых скандалов и писем». Он написал тогда в Союз писателей СССР письмо, в котором была и такая фраза: «Почему вы не выпускаете меня? Если я агент, тогда скажите мне, агент какой разведывательной организации». Такой связи в Союзе не нашли или все-таки не сумели, не захотели придумывать. И наконец приглашение подействовало. Но это по-прежнему было нелегко.

Если уж в Финляндию попасть было трудно, то остальная Европа была под еще большим замком. Эдуард познакомился в Москве в 1984 году с голландской писательницей Элс де Грун. Та увлеклась Эдуардом и захотела написать общую с Ээту книгу. В 1989 «Год хорошего ребенка» был наконец готов, но в Голландию Ээту за все годы процесса работы так и не выпустили; Элс с мужем, правда, в Москву прилетала. Тогда Ээту начал свою войну: он писал и звонил все более высокопоставленным чиновникам — в конечном итоге в Центральный Комитет (ЦК) и, наконец, в КГБ.

Отвечать было нужно: этого требовала Конституция Советского Союза. Ему наконец ответили и сообщили, что пояснить «причину запрета на выезд не представляется возможным…» Эдуард пишет: «Думаю, что туда был отправлен донос, в котором меня обвиняли бог знает в чем. Подозреваю в этом Алексина», который вместе с Михалковым уже и так ставил палки в колеса, препятствуя, например, публикации новых книг Эдуарда.

Кто бы ни был виновен, влиянием он и эта клика обладали, должно быть, немалым. Даже согласованные поездки Эдуард совершать не мог, они отменялись в последний момент. Когда я участвовал в конференции по детской книге в Голландии, я согласился на поездку, увидев, что одним из гостей будет Эдуард. Его имя красовалось на напечатанном уведомлении рядом с моим.

Когда же я в веселом настроении прибыл на место, то не нашел никого похожего на Ээту. На его месте красовался молодой, скользкий, пронырливый и никому не известный коммунистический чиновник, написавший несколько книг.

Приглашающей Эдуарда стороной выступила Элс де Грун, и теперь она была в ярости. Я тоже был рассержен. Место проведения конференции находилось в сельской местности, на окраине Голландии. В конце концов, когда разобраться в произошедшем не удалось, я взял чемодан и покинул конференцию, а по приглашению Элс заночевал дома у семьи Грунов, где мы продолжили бранить советскую бюрократию. Хенк, тогдашний супруг Элс, пытался проявить понимание. Когда утром я проснулся в гостевой комнате, понимание закончилось, потому что я услышал даже сквозь европейские стены горячую ссору супружеской пары. Хотя я Элс даже не улыбнулся ни разу. Жаль, что я сразу не отправился в путь, переваривать разочарование.

Голова у меня была тяжелая, и я нуждался в кислороде. Я вышел на улицу погулять и в итоге обошел вокруг «самого большого в Голландии леса», как я узнал по возвращении. Но вообще атмосфера дышала льдом. Увидев застывшее лицо Хенка, я тут же позвонил в Амстердам, в бюро Finnair, — на том конце провода трубку снял человек, говоривший, правда, на удивительном финском, — и обменял билет на рейс в тот же день. Нужно было спешить. Через всю Голландию я проехал на такси, поездка заняла часа два. Но это того стоило: авиабилеты были оформлены, и все прошло в один миг. Ах, это чувство облегчения в аэропорту, когда я сидел в ресторане и ждал отправления самолета! Я попаду домой уже сегодня, спасибо Ээту. Ведь он, конечно, был в ответе и за это приключение.

5

Выезд за границу не был центральной темой забот в жизни Успенского. На родине и в работе трудностей хватало. И отсюда перейдем к реальности его обыденной жизни. Какой была жизнь писателя в тени советской идеологии? Писателя, которого считали диссидентом и обращались с которым соответственно?

Об этом можно получить хорошее представление, когда прочитаешь интервью его коллеги, детского писателя Юрия Коваля в журнале «Вопросы литературы» (номер за ноябрь-декабрь 1998 г.). Интервью брала Ирина Скуридина, и в нем освещалась извилистая карьера Коваля. Коваля переводили в 1970-е годы повсюду в мире, и только на родине публикации не продвигались. Трудности были такими же, как у Успенского, и это их объединяло.

Невзгоды Коваля начались однажды, когда его последнюю детскую книжку вытряхнули из издательского плана. Тогдашнее решение было принято Николаем Свиридовым, это был председатель Госкомитета по печати. Без разрешения комитета ничего не публиковалось, одной благосклонности издателя было недостаточно. Да и обязательных «разрешающих» инстанций и людей было невероятное количество. Правой рукой у Свиридова была Тамара Куценко. Именно она позвонила и распорядилась, чтобы «Пять похищенных монахов» Коваля выбросили из тематического плана. А заодно и «Гарантийных человечков» Успенского.

Почему Успенский? Коваль вспоминает, что это было из-за фразы в книге Эдуарда: «Долой порох, да здравствует творог!» Причем эта фраза была написана на одном из лозунгов мышей (одна мышиная армия воевала с другой).

Берущая интервью журналистка удивляется, но Коваль уверен в том, что говорит: одной-единственной фразы уже было достаточно. Советский Союз вооружал свою армию, подобный жест, отдающий пацифизмом (каким он и был), не годился.

Обоих, таким образом, решили, по словам Коваля, «ликвидировать», и обоих ликвидировали. Но «именно в этот момент происходит исторический звонок Успенского ко мне».

Коваль продолжает: «Мы друзьями не были никогда. А знакомы были, конечно. Он мне сказал: «Ты знаешь, что нас вычеркнули?» Я говорю: «Я знаю, ну и что? Хер с ними, я художник. Что такого? Я ждал этого, в сущности, я ни на что не рассчитывал». — «Нет, — говорит, — мы пишем с тобой письмо в ЦК. Коваль, — говорит, — прекрати, будем бороться». Я говорю: «Да? А что, а что мы напишем?» Он говорит: «Да хрен его знает, приезжай ко мне, сейчас что-нибудь напишем». Я еду к нему, мы пишем с ним письмо в ЦК».

Это письмо имело далеко идущие последствия. Писателей вызвали в результате на коллегию Комитета по печати. Были приглашены также Сергей Михалков и сама мадам Пешеходова, наши старые знакомые. Они приехали как будто бы поддержать Успенского с Ковалем, но на самом деле, чтобы отмыться, каждый по-своему. Помощи от них в действительности не было. Успенский, однако, выработал, по словам Коваля, план: он будет вести себя по своему типичному обыкновению. Успенский так и сделал: он прервал чью-то фразу, вмешался в разговор, начал хулиганить, а затем взглянул на Коваля, который со своей стороны высказал спокойное, «мудрое» суждение о ситуации. Кто-то, чьего имени Коваль не помнит («Эдик помнит, он всегда помнит все»), произносил речь, в которой осуждал их произведения, а Эдуард закричал на этого якобы «специалиста по литературе»: «Скотина! Дурак! Идиот!» А затем, когда стало тихо, Коваль опять сказал что-то мудрое, по своему обыкновению, спокойно. Что именно, этого он, конечно, уже не помнит. Но Коваль помнит то, как бурно Успенский хвалил его впоследствии. Ибо тактика сработала. В конце концов книги обоих напечатали.

Михалков присутствовал, только путая карты, главным образом для того, чтобы Пешеходову не сняли с должности, это было бы на тот момент не в интересах Михалкова… Коваль упоминает и о том, как в мире детской литературы все распределяли именно Барто и Михалков, они «ели пшенную кашу между собой», а Коваля с Успенским к этой миске с кашей не подпускали. А вопрос стоял не только об этих конкретных книгах: «Атака эта происходила… при издании любой нашей книги…»

Коваль добавляет Алексина к числу противников и говорит о нем и о Михалкове как о «друзьях не разлей вода», которых со своей стороны «Эдик считал погубителями детской литературы». И не только Эдуард, но и берущая интервью журналистка пишет, что солидарна с ним. Это действительно обстоятельное персональное интервью Коваля было напечатано в официальном журнале критиков и литературоведов, в котором его до сих пор можно прочитать. Оно, со своей стороны, показывает, как жили в России при большой свободе в 1998 году.

В жизнь Эдуарда вмешивались по-разному, в том числе и деликатно. Одна попытка была предпринята в первой половине 1980-х годов. С ним связался фотограф ТАСС Слава Помигалов.

«Государству я был не нужен, но вдруг позвонил Слава и сообщил, что обо мне нужно по просьбе ВААП сделать репортаж для западных стран. Это показалось странным. Ведь Запад был для меня закрыт.

Он начал ездить со мной повсюду. Я поехал выступать перед заключенными трудового лагеря, он последовал за мной. Я поехал в Ленинград встретиться со Столбуном (тот лечил там алкоголиков под контролем академика Бехтеревой), он прибыл вслед за мной. Я выступал в Рузе перед детьми, Слава был и там.

Позднее он признался мне, что Михалков написал письмо в КГБ; утверждал, что я владею большим загородным домом, что у меня много любовниц и секретарей и что я хочу вместе с Ковалем убрать его из Союза писателей. И Слава сказал, что его дядя (по матери), проживающий в Томске генерал КГБ, просил его следить за мной.

Слава увидел, что дом в Клязьме арендован, что я вкалываю с утра до вечера как сумасшедший и делаю все возможное для детей. Что он и запечатлел на пленку. И из-за увиденного им он признался мне, какова была цель всего этого дела».

Особенно отчетливо запомнился Эдуарду случай, который он сам называет «Историей про Малярова».

Эдуард участвовал в «один из брежневско-андроповских дней», то есть в 1980-х годах, в семинаре в Доме творчества кинематографистов, который находился в сельской местности, в Болшево. Так пишет Успенский:

«Семинар как семинар. Собрались ведущие юмористы всей страны, среди них Аркадий Хайт и Александр Курляндский (друзья Эдуарда). Писатели были со всех концов Советского Союза. Но как заметил на прощальном банкете Аркадий Хайт: «Здесь собрались представители всех республик. Но почему-то одной национальности».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

Четверг, 13 мая 2010 года Совсем близко к дому. О том, по чему я буду скучать

Четверг, 13 мая 2010 года Совсем близко к дому. О том, по чему я буду скучать Идеальная погода закончилась во вторник вечером, вслед за грозой налетел ледяной южный ветер (бррр!). Вчера ветер достиг штормовой силы, но сегодня спал до 30 узлов, и мы полетели по волнам, усилившимся


Элизиум — он близко…

Элизиум — он близко… Элизиум — он близко, в гостиной, в двух шагах, где ждет тебя любимый, блаженство или крах. Остаться твердой — подвиг, когда уловит слух шагов знакомых поступь и легкий двери стук! * * * Elysium is far as to The very nearest room, If in that room a friend await, Felicity or doom. What fortitude the soul


21. «Радость жизни былой далеко, далеко…»

21. «Радость жизни былой далеко, далеко…» Радость жизни былой далеко, далеко… Я зажгу свой огонь глубоко, глубоко… В полусне, в полумгле там заветный есть сад, Там цветы без зимы, там любовь без утрат. Там в немой тишине, недоступные дню, Я сокровища сердца ревниво храню, И


62. Там, далеко…

62. Там, далеко… Там, далеко братья бьются. Стоны раненых несутся. Выстрелы гремят. На кровавое на поле Вороны летят. Всех, сроднившихся с тревогой Бранной жизни, светлой воли Ждущих впереди, Всех, любви в чьем сердце много, Жарко верующих в Бога, Боже,


ИМ ПОСЧАСТЛИВИЛОСЬ ЗНАТЬ ЕЕ БЛИЗКО

ИМ ПОСЧАСТЛИВИЛОСЬ ЗНАТЬ ЕЕ БЛИЗКО РодственникиЗа все годы, напомню, нашу героиню посетило более миллиона человек, приехавших из разных уголков земли. У каждого своя проблема, свой вопрос. Она никому не отказывала и любила повторять, что все приходящие – ее дети,


Через полюс — совсем близко

Через полюс — совсем близко Понятие соседства между государствами в нынешний век подверглось существенному изменению. Научно-техническая революция, колоссальный взлет человечества в развитии авиации, морского и наземного транспорта, средств связи превратили


18. Москва близко

18. Москва близко В столицу я отправился вместе с Марией сразу после празднования Дня Красной Армии. Его отмечали в этом году широко и торжественно. Многие десятки тысяч воинов были награждены орденами и медалями, на вечерах и собраниях вспоминали павших в боях за честь и


Далеко

Далеко Вдруг уехал Алёша — он уехал так же быстро и непонятно, как приехал!Я думала, что Анночка будет очень плакать, но она не плакала — сидела на своей кровати, рядом лежала книжка, у неё было грустное, задумчивое, но какое-то необычное для меня лицо.— Анночка, —


В эвакуации Фаина Раневская снялась в нескольких фильмах, но к сожалению ни один из них и близко не дотягивал до «Ивана Грозного».

В эвакуации Фаина Раневская снялась в нескольких фильмах, но к сожалению ни один из них и близко не дотягивал до «Ивана Грозного». Первой была картина Леонида Лукова «Александр Пархоменко», снятая в 1942 году. Раневская играет там тапершу, о которой в сценарии была всего


«Мы уже близко»

«Мы уже близко» Всё слышнее, особенно по ночам, весенняя капель. Приходит апрель, и в сумерках наступающего весеннего вечера раздаётся предпасхальный благовест колоколов на костёле монастыря Бернардинов, Сегодня — «вельканоц»: Христос должен восстать из мёртвых. Но в


Близко и далеко

Близко и далеко Тихо падает крупный влажный снег. Коснувшись земли, он сразу исчезает, и земля остается мокрой, скользкой, а трава блестит, точно отлакированная. Но на досках, которыми укреплены стенки окопов и пулеметных гнезд, на камнях развалин, на шапках и ватниках


«Что близко мне, что дорого»

«Что близко мне, что дорого» Ира Гончар, 14 лет Называю я своей Родиной То, что близко мне, то, что дорого. Здесь, в краю родном, небо голубей, Ну а в небе том солнышко родней. Все люблю я здесь: сопки и леса, Летом мне мила на траве роса. Ну а в той траве одуванчики Нарядились в


Ночью («Не спишь, и так близко, так ясно…»)[660]

Ночью («Не спишь, и так близко, так ясно…»)[660] Не спишь, и так близко, так ясно, Так тихо, нежданно, без слов: «О, вспомни, пойми — все напрасно: Ты проклят на веки веков». Молчанье. Глаза закрываю. Бежать? — Но куда убегу? И плачу, и что-то считаю, И все сосчитать не