Город-фронт

Город-фронт

Кончался июнь 1943 года. Отцвели сады, на Балтику пришло лето.

Окутанный легкой дымкой Ленинград еще дремал в предутренней тишине, когда в нашем общежитии прозвучал голос дежурного:

— Подъем!

— Опять подъем... Ведь только легли! — послышался чей-то недовольный голос.

Мало спать приходилось летчикам в ту пору. Ленинград находился в тисках блокады. На его окраинах шли жаркие бои.

— Приказано немедленно выезжать на аэродром, — подгонял одевающихся товарищей дежурный. — Автобус уже ждет внизу.

Аэродром находился неподалеку. Обычно мы ходили туда пешком. Только в исключительных случаях нам подавали автобус.

Пристегнув к поясу пистолет, я схватил планшет, шлемофон и выскочил во двор. Вскоре автобус до отказа наполнился людьми.

— Все сели? — спросил шофер.

— Все! Поехали! — послышались в ответ голоса.

За окном мелькали телеграфные столбы, уцелевшие от бомбежки домики и редкие деревья. Несмотря на ночное время, на улице было светло: в Ленинграде стояли белые ночи. Но не о них я думал в те минуты — предстоял первый в моей жизни боевой вылет.

Всего несколько дней тому назад мы, выпускники летного училища, прибыли на фронт в 73-й авиационный полк пикирующих бомбардировщиков, который в составе военно-воздушных сил Краснознаменного Балтийского флота вел боевые действия с первых дней Великой Отечественной войны и уже имел богатый боевой опыт. Мы гордились тем, что попали в славную семью балтийских летчиков.

Программу ввода в строй освоили быстро. Изучили район предстоящих полетов, тактику вражеских истребителей, выполнили учебные полеты на стрельбу, бомбометание с пикирования и отработку боевых порядков.

— Теперь вы вполне подготовленные летчики, — объявил нам однажды командир эскадрильи. — С завтрашнего дня включаем вас в боевой состав полка.

За мной закрепили самолет номер девятнадцать — старенькую машину со слабыми моторами. Она уже несколько раз побывала в аварии и после многократных ремонтов стала тяжелой в управлении. Не случайно летчики прозвали ее "севрюгой". И все-таки я был доволен тем, что получил боевой самолет.

Вот и аэродром. Боевые машины Пе-2 и Як-7 стояли рассредоточенно, в рейфугах, обнесенных толстыми деревоземляными накатами, прикрытых сверху камуфлированными сетками. От них к летному полю тянулись узкие рулежные дорожки. Вокруг располагались батареи зенитной артиллерии.

Жизнь на аэродроме пульсировала круглые сутки. Днем шли интенсивные полеты, ночью техники, механики и младшие специалисты ремонтировали поврежденные и готовили к выполнению новых задач исправные самолеты.

Технический состав трудился, можно сказать, без отдыха. Да и отдыхать-то было некогда. Обстановка на фронте оставалась тяжелой.

Артиллерийские позиции гитлеровцев располагались в непосредственной близости от города. В пригородных поселках Коркули, Владимирский, Беззаботное и Стрельна фашисты сосредоточили осадную артиллерию большой мощности, в том числе известные 420-миллиметровые "сверхпушки" — "Дора" и "Берта".

Систематическим артобстрелом гитлеровцы изнуряли население, разрушали важные объекты. Особенно сильные удары они обрушивали на заводы "Большевик" и "Электросила".

Мы не напрасно торопились на аэродром.

— Летчикам и штурманам собраться для получения боевого задания, объявил посыльный.

— Идем в землянку, командир, — сказал мне штурман Анатолий Сергеевич Виноградов. С ним я познакомился еще в летном училище. Мне нравился этот молчаливый и вдумчивый парень. Мы быстро подружились. При распределении курсантов-выпускников он попросился ко мне в экипаж. На фронт мы прибыли вместе.

В землянку вошел командир эскадрильи Василий Иванович Раков. Окинув собравшихся взглядом, он сказал?

— Начался обстрел города. Огонь ведет батарея номер двести тринадцать из поселка Коркули. Эту цель нам приказано уничтожить. Высота три тысячи метров, боевой курс восемнадцать градусов, боевой порядок...

Слушая майора, я внимательно смотрел на него. У него было смуглое лицо, черные глаза чуть прищурены, коротко постриженные волосы тронуты сединой. Чувствовались и его внутренняя собранность, и твердый характер. На ладно сшитом темно-синем кителе сверкала Золотая Звезда Героя. Это высокое звание он получил в 1940 году, во время войны с белофиннами.

Указания получены, задача ясна. Цель, которую предстоит уничтожить, находится всего в сорока с лишним километрах от нашего аэродрома. Нужно проложить на карте маршрут полета, наметить ориентиры, учесть силу и направление ветра, рассчитать углы прицеливания. Иначе бомбить с пикирования нельзя.

Каждый выстрел вражеской батареи по городу нес смерть и разрушения. Надо торопиться.

— По самолетам! — скомандовал майор Раков.

— Расчет сделаешь в воздухе, — бросил я на ходу своему штурману.

Стрелок-радист Сергей Шишков был уже на своем месте. Захлопнулись самолетные люки, и стоянка наполнилась гулом моторов.

— Командир, смотри! — громко сказал штурман, показывая в небо. Над аэродромом на небольшой высоте начали рваться артиллерийские снаряды, оставляя черные шапки дыма.

— Шрапнель пустили в ход. Хотят блокировать нас, — как можно спокойнее ответил я, хотя сам почувствовал, что волнуюсь.

На аэродроме все шло по намеченному плану. "Петляковы" выруливали на старт и один за другим поднимались в воздух. Наступил и наш черед взлетать. По обыкновению, штурман подложил за мою спину свой планшет, чтобы мне легче было отжать штурвал, и машина, плавно набирая скорость, пошла на взлет. Под крылом замелькали огороды и домики пригорода. На душе сразу стало легко. В воздухе всегда чувствуешь себя спокойнее, чем перед вылетом. Мысли о том, как лучше выполнить задание, вытесняют из головы все остальные.

— Товарищ командир, связь установлена, пулеметы в порядке, — доложил по переговорному устройству стрелок-радист Шишков.

Я хотел ему ответить, что пулеметы надо проверять на земле, но промолчал. Ведь это первый боевой полет. Еще немало предстоит поработать, чтобы добиться хорошей слетанности экипажа.

Прошли "выходные ворота" блокадного кольца, обогнули с севера Кронштадт и легли на новый курс.

— Красиво идем, — сказал я штурману, кивая на четкий строй пикировщиков.

— Любо посмотреть, — отозвался Виноградов.

Эскадрилью возглавлял Раков. Я шел в звене Юрия Косенко.

— До цели осталось три минуты, — четко доложил Виноградов. — Прицел в боевом положении.

"Но почему такая большая высота? — подумал я. — По расчету должно быть три тысячи метров". Потом убедился, что все правильно. Четыреста лишних метров командир отводил на выполнение противозенитного маневра перед целью.

Покачиванием самолета с крыла на крыло Раков дал команду перестроиться для атаки. Впереди стали появляться разрывы зенитных снарядов. Они становились все гуще. Самолет комэски отвернул вправо, за ним все остальные. Ведущий со снижением и увеличением скорости сделал небольшой доворот влево, ведомые повторили его маневр. Восьмерка вытянулась в цепочку.

Шапки разрывов появлялись то справа то слева. Казалось, все вражеские зенитки сосредоточили огонь по моему самолету. Один из снарядов разорвался впереди. Свернуть было невозможно, и машина прошла через черное облачко. В кабине запахло пороховым дымом. Потом тяжело ухнул разрыв слева. Самолет слегка качнуло. Я судорожно сжал рукой штурвал, глаза заливал соленый пот, шлемофон прилип к мокрым волосам. "Петляков", загруженный бомбами, маневрировал вяло. Нужно было скорее освободиться от них. Но где эта проклятая батарея!

Под крылом раскинулась равнина, поросшая мелким лесочком и изрытая воронками. Кое-где едва различались тропинки, внезапно обрывавшиеся у зарослей кустарников.

— Где наша цель? — спросил я штурмана.

Перед вылетом все батареи, обстреливающие Ленинград, в том числе и 213-я, были тщательно изучены нами по картам и фотоснимкам. Но теперь я ничего похожего не видел. Штурман тоже никак не мог отыскать цель. Она была тщательно замаскирована. Над развилкой дорог Раков сделал разворот и лег на боевой курс. Все летчики повторили то же самое. И тогда прямо перед собой я увидел на опушке леса батарею.

— Вот и наша двести тринадцатая, — сказал я штурману, а сам подумал: "Молодец Давыдов, отличный штурман у Ракова. Точно вывел группу на боевой курс".

Привычным движением руки переключил тумблер, чтобы выпустить тормозные решетки. Полет сразу замедлился, словно самолет вошел в более плотную среду. Давление на штурвал увеличилось — машину потянуло на нос.

— Боевой курс! — сообщил Виноградов и прильнул к бомбоприцелу.

Вражеские зенитки продолжали вести огонь с еще большей яростью. Вокруг непрерывно рвались снаряды. Казалось, ничто живое не может уцелеть под ливнем раскаленных осколков. И маневрировать теперь уже нельзя. Нужно точно выполнять указания штурмана.

— Вправо пять градусов! — услышал я голос Виноградова и немедленно выполнил его команду.

— Еще два вправо!

— Есть еще два вправо!

Теперь все внимание приборам. Курс восемнадцать градусов, высота три тысячи метров, скорость триста километров в час. Курс... Высота... Скорость... Самолет то и дело вздрагивал от рвущихся рядом снарядов. Мне казалось, что штурман прицеливается слишком долго, хотя он тратил на это считанные секунды.

Самолет командира звена перешел в пикирование. По расчету я должен переходить в атаку спустя секунды, поскольку нахожусь от него в двухстах метрах. Но вместо ожидаемой команды "Пошел!" штурман передает мне:

— Так держать!

"Неужели штурман не видит цели?" — мелькнула в голове тревожная мысль.

— Толя, Сергей, держитесь! — крикнул я и, не дожидаясь команды штурмана, резко отдал штурвал от себя. Тело оторвалось от сиденья и повисло в воздухе, туго натянув привязные ремни. В кабине поплыли ставшие невесомыми планшет, какая-то гайка, соединительный шнур шлемофона. Угол пикирования приближался к восьмидесяти градусам. Напрягая зрение, я искал батарею, но видел лишь десятки огненных вспышек, фонтаны взлетающей к небу земли и клубы черного дыма. Это рвались бомбы, сброшенные впереди идущими экипажами. Наложив перекрестье прицела на центр разрывов, я нажал боевую кнопку. Самолет чуть вздрогнул, освободившись от груза.

— Пошли бомбы! — закричал воздушный стрелок-радист.

Машина продолжала нестись к земле с нарастающей скоростью. Стрелка прибора, вращаясь, сбрасывала одну сотню высоты за другой. "Поврежден автомат вывода из пикирования", — подумал я и что есть силы потянул штурвал на себя. Самолет медленно начал выходить из пике. Под действием перегрузки меня прижало к сиденью. Руки, ноги, все тело стало раз в пять тяжелее обычного. Перед глазами, сливаясь с прерывистыми нитями трассирующих пуль, появились желтые круги. Очередная струя прошла слева, едва не задев консоль крыла.

"Сейчас, все кончится... следующая очередь "эрликонов" срежет нас", вертелось в голове. Напрягая силы, резко дал правую ногу — самолет ушел в сторону. Трассы зенитных снарядов пронеслись теперь позади. Мы выскочили из зоны огня. Давящее чувство тревоги отхлынуло от сердца. Оглянулся. Вокруг никого не было.

— Где самолет командира звена? — спросил я штурмана.

— Вся группа впереди и выше нас, — ответил Виноградов, укладывая в жесткое крепление свой бомбоприцел.

Догнал я товарищей уже над Финским заливом. Все восемь экипажей находились в строю. Потерь не было.

Так прошел первый боевой вылет. Трудным он оказался для меня. Не все я делал так, как положено, даже отстал от строя. Это могло кончиться плохо, если бы над целью появились вражеские истребители.

— Здорово вас потрепало, — сказал механик самолета, когда я вылез из кабины.

Он уже успел осмотреть всю машину.

— В фюзеляже и левом крыле восемь пробоин, но небольших, — успокоил он меня. — Быстро заделаем.

— Проверьте автомат выхода из пикирования. Он, кажется, не сработал. Остальное в порядке, — сказал я механику и ушел на доклад к командиру.

— Поздравляю вас с первым боевым вылетом, — улыбаясь, пожал мне руку Раков.

На душе потеплело. Раков, видимо, учитывал состояние летчика, впервые побывавшего в бою, и не стал распекать меня за ошибки. Так же тепло комэск поздравил и штурмана Виноградова. А у Шишкова это был уже не первый вылет.

— Ну как твоя "севрюга"? — поинтересовался у меня командир звена Юрий Косенко.

— Отличный самолет, — весело ответил я, — на такой машине и на Берлин можно лететь.

Но командир, видимо, собирался говорить со мной не об этом. Один из лучших летчиков и бомбардиров полка, он не мог не заметить моих промахов.

— Понял причины своих ошибок? — снова спросил он.

— Мы со штурманом неправильно выбрали точку прицеливания, — объяснил я.

— Дело не только в этом, — возразил он после небольшой паузы.

Подошел штурман звена Евгений Кабанов. В руках у него был фотоснимок вражеской артбатареи.

— Вот наша точка прицеливания, — указал он на маленький крестик. — А вы куда целились?

Виноградов наугад ткнул пальцем в фотоснимок. А я откровенно сказал, что целился в кучу разрывов ранее сброшенных бомб.

— Вот почему, — сказал Косенко, — вам пришлось пикировать почти отвесно, а затем на выходе перенести огромную перегрузку.

— В следующий раз берите в полет фотоснимки и перед выходом на боевой курс еще раз уточняйте точку прицеливания, — посоветовал Кабанов. — Штурман и летчик должны прицеливаться в одну точку, в противном случае бомбы лягут в стороне от объекта.

— Ваша главная ошибка состоит в том, — снова вмешался в разговор Косенко, — что из-за большого угла пикирования вывели самолет на тысячу метров ниже положенной высоты. Поэтому отстали от группы. Вражеские зенитчики сосредоточили на вашей машине весь огонь. А их автоматические пушки наиболее эффективно стреляют как раз по низколетящим целям. Вы просто чудом уцелели. Теперь вам ясно, к чему могла привести такая оплошность?

— Ясно, — ответил я и за себя и за штурмана. — Спасибо за науку.

Разбор полета дал нам большую пользу. Мы только учились воевать, и для нас была дорога каждая крупица боевого опыта.

...Где-то за домами послышались взрывы — первый, второй, третий. Снова начался обстрел Ленинграда. В небо с командного пункта полка взметнулись три зеленые ракеты. На задание уходила третья эскадрилья.

Первыми взлетели истребители прикрытия 21-го истребительного авиационного полка. За ними поднялись пикировщики, ведомые командиром эскадрильи майором П. И. Васяниным.

Третья эскадрилья, сформированная в тылу, влилась в наш полк недавно и с первых дней показала себя слаженной, монолитной. Ее командир майор Васянин был намного старше своих подчиненных, обладал солидным опытом и высокой методической культурой. Он умело обучал и воспитывал молодых летчиков.

Боевую задачу пикировщики получили в воздухе по радио: "Уничтожить цель номер двести шестнадцать". Все знали: это артбатарея, которая находилась на окраине поселка Володарский.

В выполнении поставленной боевой задачи участвовали родные братья Кафоевы: старший, Арсен, вел пикировщик, младший, Владимир, на истребителе прикрывал его. Им, как говорится, повезло. Служили они в одном соединении морской авиации, базировались обычно на одном аэродроме и вместе ходили на выполнение боевых заданий. Мы гордились успехами братьев. Командование дивизии делало все возможное, чтобы их не разлучать.

В этот раз Владимир Кафоев прикрывал звено младшего лейтенанта Николая Колесникова, в состав которого входил и экипаж Арсена. Вот "Петляковы" уже над целью. Вражеские зенитчики почему-то молчали. Может быть, они прозевали появление наших самолетов? Или они не стреляют потому, что над целью находятся их истребители? Оправдалось второе предположение. Во время пикирования, когда экипаж Арсена Кафоева был занят прицеливанием, его атаковали "мессершмитты". Уклониться от удара маневром — значило бросить бомбы мимо цели. Кафоев-старший не пошел на это. Он знал, что где-то рядом летит на "яке" младший брат, который сумеет обеспечить прикрытие. Продолжая пикировать, Арсен поймал цель в перекрестье прицела, удержал ее несколько секунд и нажал на кнопку.

— Сбросил! — доложил он штурману.

Как раз в этот момент мимо пронеслись два "мессера". Их преследовал краснозвездный "як", пилотируемый Владимиром Кафоевым. Арсен вывел машину из пикирования и посмотрел вниз: бомбы упали в расположении вражеской батареи.

В воздухе появилась еще четверка "мессершмиттов". Одна пара устремилась к самолету Николая Колесникова. Командир звена сделал горку, но тут же оказался под огнем двух других вражеских истребителей, атаковавших его сверху. Колесников резко отдал штурвал от себя и нажал правую педаль. Огненная трасса прошла над самой кабиной. Фашист нерешительно взмыл вверх и был прошит пулеметной очередью, выпущенной нашим подоспевшим "яком". "Мессер" вспыхнул, перевернулся и пошел к земле.

Колесников вдруг почувствовал, что правый мотор стал работать с перебоями. Бросил взгляд на приборную доску: стрелка манометра дрожала на нуле, давление масла полностью стравилось. Температура воды поднялась выше ста градусов. Это грозило перегревом и полным отказом двигателя.

Николай встревожился. Он знал, что на одном моторе Пе-2 долго не протянет. Решил убрать насколько возможно обороты забарахлившего двигателя, чтобы хоть на какое-то время продлить его работу.

Три вражеских истребителя, оторвавшись от "яков", снова атаковали самолет Колесникова. Штурман младший лейтенант М. А. Суханов открыл но ним огонь из турельного пулемета, но они не сворачивали и почти одновременно ударили из всех огневых средств. Наш летчик снова попытался сманеврировать, но при одном моторе машина плохо слушалась рулей. Николай почувствовал резкий удар в правую ногу. Острая боль пронзила все тело. "Сволочи! выругался про себя Колесников. — Еще посмотрим, кто кого!" Он мельком взглянул на штурмана. Тот, ловко разворачивая пулемет, вел огонь короткими очередями.

Изрешеченная пулями и снарядами машина продолжала лететь на одном моторе с левым креном. Высота постепенно уменьшалась.

Наконец линия фронта осталась позади. Фашистские истребители прекратили преследование. Но опасность не миновала: Колесникову с трудом удавалось удерживать машину в горизонтальном полете. Впереди показались две высокие трубы. Где-то там, рядом с заводом, находится наш аэродром. Сколько раз эти ориентиры выручали наших летчиков, возвращающихся с задания в плохую погоду или на подбитых самолетах. Хорошо видимые издали, они облегчали построение маневра для посадки с ходу.

Передав по радио о случившемся, Колесников поставил рычаг шасси на "выпуск" и повел машину на посадку. Но шасси не выпускались. Летчик попробовал сделать это еще раз, и опять безрезультатно. Штурман сразу заметил беспокойство командира и все понял.

— Буду выпускать шасси аварийно, — предложил Суханов.

— Давай! — согласился Колесников и направил самолет к земле.

А сам подумал: "Не успеем, наверное, придется садиться на живот. Уход на второй круг невозможен!"

Летчик сделал змейку, чтобы удлинить маршрут и дать возможность штурману "выкачать" шасси аварийно. Самолет несся к земле. Суханов изо всех сил действовал рукояткой гидропомпы. Наконец на приборной доске летчика вспыхнули зеленые лампочки — шасси вышли и встали на замки. Выровняв машину над землей, Николай выключил зажигание. Едва промелькнул посадочный знак, как "Петляков" мягко коснулся полосы и покатился.

На земле уже знали о том, что Колесников возвратился на подбитом самолете. Как только машина остановилась в конце аэродрома, техники и механики, наблюдавшие за ее посадкой, бросились на помощь экипажу.

— Тягач сюда, скорее давайте! — кричал Николай в открытую форточку кабины, наблюдая за снижающимися для посадки другими бомбардировщиками. Подошедший трактор оттащил его самолет в сторону, и остальные "Петляковы" начали беспрепятственно садиться на свободную полосу.

Ранение Колесникова оказалось не опасным, и он наотрез отказался ложиться в госпиталь. Снова, как уже случалось не раз, этот невысокий, худенький человек проявил твердую волю и самообладание.

К вечеру в полку появился боевой листок, в котором рассказывалось о смелых действиях экипажа младшего лейтенанта Н. Д. Колесникова и братьев Кафоевых, выигравших воздушный бой с шестеркой "мессершмиттов".

Летный день закончился благополучно. Эскадрильи совершили по три боевых вылета на бомбометание огневых позиций вражеской артиллерии, обстреливающей Ленинград. За день мы уничтожили четыре артбатареи, два склада боеприпасов, подожгли военный объект в районе поселка Коркули. Наши истребители сбили два "мессершмитта", а сами возвратились без потерь. Правда, многие самолеты получили серьезные повреждения. Техникам и младшим авиаспециалистам пришлось немало поработать, чтобы к утру отремонтировать эти машины.

В неослабевающем боевом напряжении дни проходили быстро. Они приносили не только тревогу и огорчения. Были и радости. Больше всего окрыляло то, что сложные задания мы выполняли без потерь, хотя каждый экипаж совершил уже около двух десятков вылетов. Постепенно накапливался опыт, росло летное мастерство.

В нашу землянку нередко заглядывал заместитель командира полка по политчасти подполковник Александр Степанович Шабанов. Внешне строгий, даже несколько суховатый и суровый, он был душевным, заботливым человеком, знающим свое дело политработником, умел поднять настроение людей, воодушевить их на успешное выполнение боевых заданий, делал все возможное для удовлетворения бытовых нужд и духовных запросов личного состава.

В одной из бесед с замполитом мы сказали, что нам очень хотелось бы посмотреть Ленинград, который защищаем вот уже несколько месяцев. С воздуха видим город каждый день, а вот на улицах ни разу не были.

На следующий день А. С. Шабанов снова появился у нас.

— Хотите сходить на спектакль в Выборгский Дом культуры? — спросил он, выкладывая билеты на стол. — Заодно и город посмотрите.

Узнав, что с эскадрильи сняли боевую готовность, мы согласились.

Народу набралось полный автобус.

— Все? — спросил Раков.

— Двоих нет, — отозвался кто-то из летчиков.

Как всегда, пришлось дожидаться Григория Пасынкова и Харитона Сохиева. Они больше других тратили времени на сборы и обычно последними выходили из общежития. Вот и теперь друзья торопливо шли к автобусу, застегивая на ходу кителя.

— Даже перед зеркалом покрутиться не дали, — упреждая упреки, пошутил Г. В. Пасынков.

Этот юноша с серо-голубыми глазами и светлыми вьющимися волосами находился,на фронте почти с самого начала воины. Он достаточно хлебнул горечи во время отступления наших войск. В ноябре 1941 года при нанесении бомбового удара по скоплению вражеских войск на подступах к Ленинграду самолет Пасынкова был сбит. Но летчик не растерялся и посадил горящий СБ на водную гладь Невы.

После переучивания на Пе-2 Григорий Пасынков весной 1942 года снова вернулся в родной полк. В боях за Ленинград изо дня в день росло его летное мастерство. Вскоре он стал командиром звена.

Харитон Сохиев земляк Пасынкова. Он родился и провел детство в городе Орджоникидзе. Черная шевелюра, крупный, чуть опущенный нос, орлиный взгляд. Весельчак и балагур в общении с товарищами, Сохиев преображался, когда получал боевое задание, становился собранным и серьезным. Всего за три месяца пребывания на фронте он проявил себя смелым и искусным бойцом. О Харитоне уже не раз писала флотская газета.

...Наш автобус мчался по пустынным улицам Ленинграда. Все были в приподнятом настроении. Но пожалуй, больше всех радовался поездке штурман Николай Шуянов. Ленинград — его родной город. Здесь он вырос и начал работать, здесь впервые полюбил и нашел подругу жизни. Перед самой войной Николай, простившись с женой, уехал на учебу в авиационное училище. Но теперь они находятся поблизости друг от друга, и Клава иногда приезжает к мужу в общежитие.

С волнением смотрели мы на Ленинград, который два года находился в тисках вражеской блокады. Всем своим видом город-фронт как бы показывал непоколебимую решимость выстоять под натиском немецко-фашистских полчищ. Со стен домов, исклеванных осколками бомб и снарядов, бросились в глаза надписи: "Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна!" Витрины магазинов, когда-то сверкавшие праздничным убранством, были заколочены досками, Медный всадник заботливо обложен мешками с песком.

Вдоль тротуаров тянулись аккуратные грядки. Земля, свободная от камня и асфальта, не пустовала. Острая нехватка продовольствия вынуждала ленинградцев вскапывать под огороды не только пустыри, но и скверы, парки, палисадники.

Изменился и облик людей. Усталые и исхудавшие, они в то же время стали еще более гордыми и непокорными.

Вот и Выборгский Дом культуры. Зал до отказа заполнен зрителями. В тот вечер шел спектакль, поставленный по роману А. И. Гончарова "Обрыв". Занавес поднялся, и представление началось. Мы смотрели на сцену затаив дыхание. На какое-то время забылись даже суровые фронтовые будни. На душе стало по-праздничному светло.

Но радость длилась недолго. На улице, где-то поблизости, раздался взрыв. За ним последовали второй, третий. На сцену вышел администратор и объявил, что представление прерывается, начался обстрел города, снаряды рвутся в районе Дома культуры, необходимо всем немедленно освободить зрительный зал и укрыться в бомбоубежищах.

Мы выбежали на улицу. Выли сирены, динамики разносили громкий голос диктора, настойчиво предлагавшего гражданам спуститься в укрытия. Мы сели в автобус и, не дожидаясь конца обстрела, помчались на аэродром. На улицах под градом осколков падали люди, сновали санитары с носилками, подбирая раненых.

На Лесном проспекте я увидел из окна автобуса упавшую маленькую девочку. Она не успела перебежать на безопасную сторону улицы. На асфальте, около ее маленькой головки, темнело пятно крови.

Наконец мы выскочили на окраину города. Взрывов снарядов не стало слышно, автобус сбавил ход, а через несколько минут остановился у общежития.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Мучили видения. Перед глазами вставали то актеры, игравшие на сцене, то люди, замертво падавшие на городских улицах, то окровавленный труп девочки. Только под утро удалось забыться и немного поспать.

Коротки летние ночи, особенно фронтовые. Только сомкнул глаза, как надо уже вставать. На войне дорога каждая минута.

Осажденный Ленинград вел контрбатарейную борьбу с врагом. Кроме береговой и корабельной артиллерии большой мощности использовалась и бомбардировочная авиация. Для нас был выделен юго-западный сектор обороны, в котором противник сосредоточил наибольшее количество огневых средств.

Фашисты действовали очень коварно. Наиболее интенсивный обстрел города они вели обычно в утренние и вечерние часы, когда происходила смена рабочих на фабриках и заводах, а на улицах оживлялось движение. В связи с этим мы получили задание наносить упреждающие удары по артбатареям.

На рассвете в воздух поднялись две эскадрильи. Одну из них повел майор В. И. Раков, другую — капитан А. Ф. Метелкин. Пикировщиков прикрывали "яки" 21-го истребительного полка.

Чтобы бомбить батареи врага, расположенные в пригородных лесах, приходилось набирать высоту над своей территорией — кружась над пятачком осажденного города. Но как только наши самолеты начинали взлетать, наблюдательные посты противника засекали их, и его артиллерия открывала огонь по аэродрому.

В таких условиях действовать можно было только небольшими группами. Вот мы и летали в основном звеньями и эскадрильями.

При подходе к заданному району группа Метелкина, как и намечалось заранее, отвернула вправо, чтобы атаковать цель с другого направления. Делалось это для того, чтобы распылить внимание вражеских зенитчиков и тем самым снизить эффективность их огня. Такой маневр позволял нам также увеличить силу бомбовых ударов. Каждый экипаж должен был сделать по два захода.

Раков подал команду перестроиться. Звено Пасынкова разделилось на пары и увеличило дистанцию. Я перешел в правый пеленг Юрия Косенко.

Позади появились первые шапки разрывов снарядов. Мы сделали змейку, пытаясь сбить с прицелов вражеских зенитчиков.

— Боевой курс! — слышу голос своего штурмана. Веду машину строго по прямой: у Виноградова самый ответственный момент — прицеливание.

— Пошел! — командует он.

Я перевел машину в пике и сбросил две бомбы. С другого направления к цели приближалась группа капитана Метелкина. Пока она бомбила, мы успели набрать высоту для второго захода и снова легли на боевой курс.

Зенитный огонь усилился. Снаряды рвались и справа, и слева, и под самолетом. Мозг сверлила навязчивая мысль — потянуть штурвал на себя и уйти вверх от разрывов. Нет, я не сделал этого! От воздушной волны разорвавшегося внизу снаряда самолет резко вздрогнул. На пол кабины посыпались стекла приборной доски, в одном из моторов началась тряска. Казалось безумием продолжать полет — идти навстречу гибели. Во рту пересохло. Нужен только один рывок штурвала — и я уйду от зенитного огня, от смерти. Но мои глаза видели не только шапки разрывов за бортом самолета. Они видели и ту маленькую девочку, что лежала посреди Лесного, — хрупкую, в светлом ситцевом платьице, с разбитой головой и черным пятном крови вокруг... Я сильнее сжал штурвал. Доворот влево. За ведущим.

— Толя, где цель? — крикнул я штурману. — Цель давай, штурман!

В кабине пахло дымом. Глаза заливал соленый пот. Машину трясло от близких разрывов...

— Идем правильно, на батарею, — ответил штурман. Он выждал, когда цель пришла в перекрестье прицела, и скомандовал:

— Пошел!

Самолет с ревом мчался к земле. В нужный момент я нажал на кнопку, и на землю полетела новая порция смертоносного груза. Потом резко вывел машину из пикирования.

Стрельба зениток наконец прекратилась. Эскадрилья была в сборе. Казалось, опасность миновала. Но тут появились немецкие истребители. Этого_еще не хватало!

Четыре "фокке-вульфа" с ходу напали на звено Пасынкова. Одна пара зашла в хвост самолету Сохиева, другая — Журина, чтобы отколоть их от группы. Наши летчики по-прежнему уверенно держались в строю, а штурманы открыли пулеметный огонь. Одного "фоккера" им удалось сбить. Вскоре последовала новая атака немецких истребителей. Но подоспевшие "яки" не подпустили их к "Петляковым".

Обе эскадрильи вернулись с задания без потерь. Однако четыре наши машины получили серьезные повреждения. Пострадал и мой самолет: осколками зенитного снаряда был погнут воздушный винт и пробита носовая часть фюзеляжа.

— Опять вам придется не спать, — с грустью сказал я механику.

— Не беда, товарищ командир, после войны отоспимся, — с улыбкой отозвался он. И уже серьезно добавил: — К утру машина будет готова.

Экипажи собирались возле эскадрильской землянки. Возбужденные и веселые, летчики и штурманы делились впечатлениями о полете.

— Крепко всыпали фашистам! — восторженно говорил Губанов. — С первого же захода накрыли батарею.

Его, как штурмана, больше всего волновало — поражена ли цель.

— А я как глянул назад: в хвосте два "фоккера", — рассказывал Шуянов своему летчику. — Стреляю по ним — не сворачивают... Ну, думаю, хана. Хорошо, что Миша Губанов помог огоньком. Один фашист вспыхнул и пошел вниз, другой отвалил в сторону.

— Ведь ты, Харитоша, чуть на тот свет не угодил, — сказал Пасынков Сохиеву, угощая его папиросой. — И как ты только дотянул до аэродрома!

— Я пытался к тебе прижаться. А твой самолет как тряхнет, как бросит в сторону! Взглянул вперед — весь строй ходуном ходит, — горячо заговорил Сохиев.

— А как же ты думал? — перебил его Пасынков. — Это тебе, брат, не на полигоне. Молодцы наши истребители — вовремя "фоккеров" отогнали.

Каждый полет являлся для нас школой опыта. В училище мы привыкли обращаться с Пе-2 на "вы", пилотировать его плавно и координированно, а здесь, на фронте, быстро убедились, что надо действовать решительно и энергично, маневрировать резко, со скольжением, выжимая из машины все, на что она способна.

Увиденное и пережитое во время боевого вылета навело меня на глубокие размышления. Я, как никогда раньше, осознал, какие твердые нервы, какое исполинское самообладание необходимо иметь, чтобы не дрогнула рука. В горячке скоротечного воздушного боя порой что-то неизмеримо более сложное, чем собственная воля, пытается руководить твоими поступками, хотя тебе кажется, будто эти поступки продиктованы личными желаниями и побуждениями. Это "что-то неизмеримо более сложное", видимо, и следует считать страхом. Он живет в душе человека где-то по соседству с мужеством. И важно ни на минуту не дать ему овладеть собой. В этом и есть высшее проявление воли. Правда, добиться этого не так просто.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ФРОНТ

Из книги На земле и в небе автора Громов Михаил Михайлович

ФРОНТ Я прибыл в 31-ю смешанную авиадивизию в тот же день и застал её в готовности к передислокации в Будово, большую деревню по Ленинградскому шоссе, недалеко от Торжка. Там была возможность хорошей маскировки как для бомбардировщиков Пе-2, так и для истребителей Як-1,


На фронт

Из книги Ватутин (путь генерала). 1901–1944 автора Брагин Михаил Григорьевич

На фронт В ночь на 30 июня 1941 года Николай Федорович позвонил жене, что уезжает на фронт, и попросил уложить чемодан. Вещи были уже собраны, когда раздались на лестнице хорошо знакомые Татьяне Романовне шаги. Не дожидаясь звонка, чтобы не задерживать Николая Федоровича и не


На фронт

Из книги Пламенное небо автора Степаненко Иван Никифорович

На фронт После торжественного митинга — прямо на автомобили. Наша группа — до тридцати молодых летчиков — едет на Юго-Западный фронт, в свою часть. Правда, пока никто не знает номера этой части, далеко не всем известен и маршрут.Едем пока на север. В группе вместе со мной И.


Город-фронт Превратить в крепость

Из книги Осажденная Одесса автора Азаров Илья Ильич

Город-фронт Превратить в крепость В Крыму за время моего отсутствия начала формироваться по директиве Верховного Главнокомандования 51-я отдельная армия на правах фронта. Ей была поставлена задача: не допустить врага в Крым и удерживать полуостров любой ценой. На защиту


НА ФРОНТ

Из книги Походы и кони автора Мамонтов Сергей Иванович

НА ФРОНТ Меня назначили на Юго-Западный фронт. Штаб фронта находился в Житомире, оттуда меня послали в штаб армии в Бердичев и потом в штаб 12-го корпуса в Проскуров. Всюду я просил меня назначить в 64-ю артиллерийскую легкую бригаду, потому что она работала с 64-й пехотной


НА ФРОНТ

Из книги Солдаты милосердия автора Буткевич Любовь Алексеевна

НА ФРОНТ В Матвеевом кургане мы очень хорошо отдохнули. Но счастье кончилось. В одно прекрасное утро горнист протрубил поход, и обе батареи выстроились на улице колонии и впервые дивизионом (то есть двумя батареями) двинулись на станцию на погрузку. Выгрузились мы на


НА ФРОНТ

Из книги Откровения ездового пса автора Ершов Василий Васильевич

НА ФРОНТ Нас направили на фронт не просто, как мы всегда ходили, а в составе дивизиона со вновь сформированной 8-й конной батареей. Восьмую я впервые видел. Шли мы из Брюховецкой в Батайск. Там мы, конечно, опять вошли в дивизион с конно-горной. То есть дивизион был составлен,


НА ФРОНТ!

Из книги Танкисты Великой Отечественной (сборник) автора Лоза Дмитрий Федорович

НА ФРОНТ! В Кировском райвоенкомате Перми многолюдно, шумно. Сегодня здесь больше, чем когда-либо, девушек — будущих моих товарищей.Одну за другой называли наши фамилии, приглашая с родителями на беседу к военкому. Молодой лейтенант, приоткрывая дверь кабинета, четко


Фронт

Из книги Черные сухари автора Драбкина Елизавета Яковлевна

Фронт Гроза, конечно, страшная. И на нашем пути стоит не одно грозовое облако, а фронт, хороший, ярко выраженный. Холодный фронт. Тучи высятся стеной, наковальни слились в одну серую полосу по горизонту, и белые клубы верхушек, пробивших тропопаузу, проявляются одна за


Фронт

Из книги Подельник эпохи: Леонид Леонов автора Прилепин Захар

Фронт Буквально через несколько дней после нашего прибытия началась Курская битва. Корпус находился во втором эшелоне. Первые бои были оборонительными и не отложились в моей памяти, слившись воедино с последовавшими за ними шестидневными боями. Где-то мы отбивались,


На фронт

Из книги «Илы» атакуют автора Бегельдинов Талгат Якубекович

На фронт На следующую ночь наш отряд выступил на Восточный фронт.Быть может, в последний раз шли мы по улицам Москвы. Несмотря на поздний час, город жил своей новой, тревожной жизнью. В здании Бюро военных комиссаров на Пречистенке были освещены все окна. Навстречу нам


Фронт

Из книги «Волшебные места, где я живу душой…» [Пушкинские сады и парки] автора Егорова Елена Николаевна

Фронт В годы войны Леонов работает так, как не работал ни в 1936-м, ни в 1938-м, ни в 1940-м.При всем том, что после получения Сталинской премии и благодаря бесконечным постановкам «Нашествия» это было уже не столь необходимо.И дело не только в количестве текстов, которые он успел


Фронт

Из книги ДОЧЬ автора Толстая Александра Львовна

Фронт Село Андриаполь. Здесь расположен штаб штурмовой авиационной дивизии, которой командует Герой Советского Союза полковник Каманин. Тот самый легендарный летчик, который вел звено «Р-5» на спасение челюскинцев. Он уже был лейтенантом, когда я в трусишках бегал по


Петербург и предместья «Город пышный, город бедный…»

Из книги Правда танкового аса. «Бронебойным, огонь!» автора Брюхов Василий Павлович

Петербург и предместья «Город пышный, город бедный…» В 1800 году семья Пушкиных некоторое время жила в Петербурге неподалёку от Юсуповского сада, куда няни с детьми выходили на прогулки. Здесь произошла единственная встреча будущего великого поэта, тогда совсем ещё


НА ФРОНТ!

Из книги автора

НА ФРОНТ! Я жила своими маленькими интересами, развлекалась, работала с крестьянами по передаче им земли и по организации кооперативов; старалась помочь им с помощью агронома улучшить их полевое хозяйство, и постепенно крестьяне вводили многополье, начали сеять клевер.


Фронт

Из книги автора

Фронт Буквально через несколько дней после нашего прибытия началась Курская битва. Корпус находился во втором эшелоне. Первые бои были оборонительными и не отложились в моей памяти, слившись воедино с последовавшими за ними шестидневными боями. Где-то мы отбивались,