Письмо первое Нянины сказки. «Дурка»

Письмо первое

Нянины сказки. «Дурка»

Друг мой! Вы дали мне интересную идею, скорее, задачу, пересмотреть себя, перелистать пожелтевшие листики прошлого и вновь встретиться со всеми, кто оставил неизгладимый след на моем жизненном пути.

Да не покажется Вам скучным, если начну с младенчества, с момента сознательного восприятия событий и всего окружающего. Не было ничего особенно яркого в моем детстве, все же некоторые эпизоды живы в моей памяти и ближе познакомят Вас со мной, да и Вам напомнят Ваши.

* * *

Помню себя отчетливо и ясно с четырех лет. Помню мою большую комнату во втором этаже нашего уютного особняка в большом губернском городе, в средней полосе России. Помню маленькие стулья, креслица, столик, маленький гардероб, комодик и две всегда белые-белые кровати: моя — маленькая, большая — няни Карповны.

И прожила я в этой комнате до двадцати двух лет. Менялись обои. Менялась мебель. Стриженые волосы ребенка выросли в толстую косу. Коса сменилась пышной прической. Потехи детства, весну юности, девичьи грезы, радость и острое горе и по сию пору хранит в моей памяти эта чудесная комната с большими окнами в сад.

А еще помню до мелочей мою няню Карповну. Помню ее блестящие глаза, подвижное лицо и волшебный голос талантливого актера-рассказчика, который уводил меня в мир феерических, грандиозных постановок, поражал богатством фабулы и не скупился на количество действующих лиц.

Она первая открыла мне уголок, если можно так выразиться, уголок, где живет в нас творчество, искусство создавать и воспринимать. Няня Карповна осталась, врезалась в память и стоит до сих пор передо мною, как живая. Она была грамотна, но никогда ничего не читала мне по книжке. Прочтет, бывало, про себя — и ну рассказывать.

Когда мне было пять лет, и я уже хорошо сама читала, то, прочитав «Красную Шапочку», я не нашла в ней двух услужливых белочек, которые несли корзинку Красной Шапочки, в то время, когда она собирала цветы для бабушки. Не было и лисички-сестрички, которая, после разных ухищрений, выманила у Красной Шапочки яблочко. Не пересек дорожку деловито и косолапый Мишка, не прибежали еж с крысятами собирать все рассыпавшееся из опрокинутой корзины испугавшейся медведя Красной Шапочки и т. д. Книжка показалась тощей, не пол ной, словно половина страниц вырвана.

Большинство сказок няни Карповны в книжках не было, а те, которые были, то только что-то напоминали. Чего бы ни коснулась моя талантливая рассказчица, она мастерски рисовала ребенку происходящее и властно вела за собой. У нее не было мертвых слов. Все ярко жило, казалось действительностью. Она заставляла Вас участвовать, присутствовать и переживать.

Вот, например, ее описание в сказке «Иван Царевич и Серый Волк» бури, которой в книжке нет. «И послал злой колдун вдогонку беглецам бурю. Бежит, торопится первый гонец, небольшой ветерок, листики собирает, вперед себя посылает. Второй, посильнее, в кучки, в столбики, а третий, самый свирепый, как свистнет, как завоет, да все листики с пылью, с сосновыми иголочками кверху воронкой по всему лесу распушит, закрутит завирухою, ну и пошла потеха. Тоненькие березки, молодяжник, к земле клонятся, листики трепещут, обрываются, от родимого деревца уносятся.

Осина стонет, поскрипывает, ей всегда тяжко — Иудой опоганена. Загудели, зашумели сосны старые. Травушка низко ковром стелется. И завыло лесное зверье, заметалося, берлог своих найти не могут. Кружатся, мечутся пичуги большие и малые, растеряли свои гнездышки. Обломали крылышки, замертво на землю падают, около деток, насмерть разбившихся. А ветер шнырит, подхлестывает, во все щелочки залезает, сосновые шапки друг о друга стукает. По лесу гул идет, а нечисть хохочет, улюлюкает. Раскололась старая сосна, преградила путь. Замертво пал конь, царевна на земле очутилась…» и т. д. Любила Карповна трагические места, рискованные положения, безвыходность.

Еще расскажу Вам одну сказку, последнюю, мою любимую, про Заморскую Царевну, писаную красавицу, которую выкрал из-под самого венца с Иваном Царевичем Змей Горыныч и умчал ее в свой замок, в дремучий лес, и не было к нему ни дорожки, ни тропиночки.

У Карповны, бывало, что и Злой Колдун или какое-нибудь чудовище вдруг проникалось нежным чувством, могло любить, могло страдать, так и тут. «Часами стоял Змей Горыныч за деревом, любовался Заморской Царевной, показаться не смел, своим видом испугать боялся. Но, ни волшебный сад с фруктами заморскими, с цветами диковинными, птицами певчими, ни два лебедя, что в золотой лодочке Заморскую Царевну по зеркальному голубому озеру катали, ни ларчик с каменьями самоцветными, не тешили, не занимали красавицу. Слезинки на длинных ресницах повисали, не просыхали. Страдал и Змей Горыныч по-своему, по-звериному: потрясал леса и горы, из пасти — дым, огонь и сера горючая, солнышко закрывали, белый день в ночь обращали» и т. д.

Сказка была длинная. Но дело было в том, что Карповна иногда вдруг неожиданно переделывала конец или вводила что-либо новое. Ей не раз хотелось обратить Змей Горыныча в добра молодца и женить его на Заморской Царевне, чему я противилась до слез, требовала верности и любви к Ивану Царевичу. И каждый раз у меня сильно билось сердце, когда в последней схватке соперников Иван Царевич повисал на тонком бревнышке над пропастью, в которую уронил ковер-самолет. «Гнется бревнышко, потрескивает, вот-вот обломится, на одной руке повис Иван Царевич, а другой силится из-за пазухи шапку-невидимку достать…»

К счастью, все кончалось благополучно. Засыпая, я всегда спрашивала:

— Няня, когда я вырасту, буду я Заморской Царевной и писаной красавицей?

На что я всегда получала один и тот же ответ:

— Не иначе.

А после некоторой паузы добавляла голосом, который мне не нравился:

— Если слушаться будешь.

Между прочим, «писаная красавица» и «писаный красавец» были мне, конечно, непонятны, но слова эти производили впечатление чего-то обязательного, неотъемлемого, без чего Заморская Царевна была бы не Заморской и не Царевной, и не красавицей.

Остались в памяти еще сироты Ваня с Машей. Выгнала их мачеха за милостыней в холод, в непогодь осеннюю. Хлестал дождь и попадал за шиворот не только детям, но и у меня тек по спине, мне было горько, и холодно, и голодно.

Не одни сказки рассказывала Карповна, говорила и о жизни деревни, о странничках, о Святых местах, о чудесах. Рассказывала Карповна и про Святой Град Китеж, стараясь сделать эту легенду понятной для пятилетнего ребенка. Рассказывала особенно, проникновенно, устремив глаза в окно, на небеса, и меня увлекала тоже смотреть туда же, словно там, на небесах, у Бога, и находился этот Святой Град Китеж.

— Эх, дитятко, — начинала она, всегда тяжело вздыхая, — ты, Танюша, еще махонькая, где тебе знать, ведать горе-горькое, кручину, что сушит. Слушай же. Запамятовали люди, когда эта напасть приключилась. Только ни нас с тобой, ни папеньки, ни маменьки, даже деда с бабинькой еще на свете не было. Вишь, как давно это было. Ну, слушай далее. Налетела, набежала туча черная, туча страшная, с громом, молнией, силы неслыханной. Задрожала земля от топота конского. Загудели, закаркали, словно вороны, орды татарские, басурманские, некрещеные, со всех концов света белого слеталися, на Русь Святую толпищами несметными устремлялися.

Тут няня почему-то останавливалась, задумывалась.

— Ну, няня, дальше, дальше, что же ты? — тормошила я ее.

Карповна, глубоко вздохнув, продолжала:

— За грехи неотмолимые, за тяжкие, видать. Бога забыли, и послал Он на них саранчу-татарву лютую, чтобы образумились, покаялись. И полилась кровушка народа русского, и татарвы немало полегло. Защищались наши до последнего. Спокон веку храбрость молодецкую и удаль по сию пору прославили. Только где же было устоять против врага лютого. Врага страшного, не крещеного. Ах, батюшки! — и опять, вздохнув, продолжала: — И наших много полегло. Царство Небесное, прощение получили, смертушкой лютой очистились. Косили наших, что травушку, по ночам небо полыхало от пожарища, что красна медь. Ох, тяжкое, страшное времечко накатилось на Крещеную. А баб, да девок в полон силой забирали… и… и… что было! Что тут говорить, мало кто уцелел, буйну голову сберег. Только докатилась татарва до толстых стен Святого града Китежа. По те времена и пищалей то не было, не то, что теперь. Камень в ходу был, смола горючая, да стрела, змеиным ядом отравленная. Долго Святой Град держался, отбивался, храбрости и смелости бойцы были несбыточной, во главе с благоверным князем ихним, имечко его запамятовала. Тут татарва их голодом доняла. Ребятишки и старцы с голоду мерли, да и бойцы ослабели. Зашатались стены Святого Китежа, вот-вот упадут, и ворвутся нехристи, всех с лица земли изотрут. Приказал князь всем, кто жив остался, и стар и млад в храме Господнем укрыться, затвориться, заупокойную последнюю молитву сотворить. Жарко, горячо молились люди, и великое чудо совершилось! Ушел град с церквами, с людьми, как был, под землю, а сверху, словно крышечкой, озеро Светояр покрыло, — няня опять умолкла.

— Дальше, няня, дальше, — нетерпеливо торопила я.

И каждый год в этот день, в этот час, — голос Карповны звучал благоговейно, — виден город этот, слышен звон колокольный, пение райское святых псалмов благодарственных. Крестный ход идет-продвигается, у каждого свечечки блестят, переливаются каменьями самоцветными, и все славят Господа, — тут няня умолкла.

— А мы с тобой, няня, могли бы видеть Святой Китеж? Няня качала головой.

Нет, Танюша, нет, родная, его могут видеть только святые, они знают, где он находится, а вся земля грешная увидит только тогда, когда Правда Божия на земле жить в покое будет, и люди научатся не оскорблять Господа.

Не одна слеза скатывалась по лицу Карповны. И мне всегда казалось, что она видела, переживала сказание о граде Китеже «взаправдашно».

Очутись Карповна на подмостках сцены, быть бы ей большой артисткой. В доме все ее любили, со всеми она ладила, со всеми в приятельских отношениях была, за исключением моего мил дружка бульдога Сэра.

Не могу удержаться, чтобы не рассказать про его проказы. Этот умный пес прекрасно учитывал ее нелюбовь, и когда няня почему-либо задерживалась внизу, он ураганом врывался в мою комнату, и начиналась, как няня говорила, дурка. Но сегодня, сегодня он превзошел самого себя.

Мало того, что Сэр прыгал по стульям, столу, и кувыркался на ковре, он дерзко заскакивал на комодик, на белоснежные кровати, причем уронил на пол с кровати няни ее любимую маленькую подушечку-думку. Все, что было на полу, как тряпка, бумажка, Сэр считал своей собственностью.

Не прошло и минуты, как пух из подушечки покрыл пол, мебель, морду Сэра и опушил мои волосы.

Но самое интересное, пух летал по комнате, как хлопья снега, мы дико веселились.

— Ах, вражья сила, варнак курносый.

На этот раз окрик Карповны был грозен. Сэра ветром вымело. Няня походила на ту самую бабу ягу, которая собиралась варить или жарить, точно не помню, непослушных детей.

— Ну, матушка, полижешь у бесов горячие сковородки на том свете… Полижешь…

И раньше не раз это от нее слышала, но сейчас я почувствовала, что это серьезно, и чаша терпения няни переполнилась. Бесы имели, со слов Карповны, рога, длинный хвост, были сплошь волосатые и черные, как ночь. И если я спрашивала ее, когда это будет, вернее, когда я буду на том свете, отвечала до вольно непонятно:

— Когда положено, тогда и будешь.

И «бес» и «тот свет» в то время для меня были понятия расплывчатые, а вот приобрести сковородку стало необходимостью. Приучить себя лизать ее сейчас, заранее, казалось выходом из положения.

Это был первый урок, первый опыт в проявлении нашей человеческой собственной свободной воли. Для приобретения вещей незаконным путем пришлось проявить все необходимые качества и изощрения в искусстве вранья. Из кухни была украдена маленькая сковородка, а позднее — огарок свечи.

В свою защиту скажу, что когда я брала вещи без спроса, то испытывала некоторую борьбу с внутренним каким-то протестующим чувством. Относительно сковородки я успокоилась, что положу ее обратно, а относительно свечки совсем не беспокоилась. По тем временам я имела на это свой собственный взгляд. Что такое свечка? Ее не едят, и ни к чему ее не приложишь. Она даже не вещь. И все равно, сгорит и только. А потому я считала, что свечка, вещь все равно исчезающая бесследно, вовсе к воровству не относится. Собственно говоря, «воровство» как таковое, в полном смысле этого слова, я еще не понимала, но хитростью, изворотливостью и искусством врать уже обладала.

Я начала лизать сковородку, но она была холодная, а няня говорила, что на том свете лижут горячие. Значит, она должна быть горяча, как иногда бывают горячи суп или каша. Начала ее прикладывать к изразцовой горячей печке (дело было зимой). Все эксперименты лизания я проделывала поздно вечером, когда няня, уверенная что я заснула, уходила вниз ужинать. Сковородка, нагретая у печки, была довольно теплая, но всё же не горяча.

А вот сегодня, нагрев ее на свечке, я добилась блестящих результатов, правда, закончившихся не только печально, но и катастрофически, с весьма тяжелыми последствиями. Смело приложив весь язык к действительно горячей сковородке, я почувствовала, что он вроде как бы прилип к ней. Страшные колики под мышками, и из глаз что-то посыпалось. Я отдернула язык. Но, будучи от природы настойчивой, храброй, я начала осторожно лизать кончиком языка сковородку, также как Сэр пил воду.

Но после нескольких лизков решила, что на сегодня довольно. Язык распух и все больше и больше не помещался во рту. Слезы из глаз не капали, а лились. Зарывшись с головой в подушки, я уже не всхлипывала, а выла от ужасной боли во рту. В эту самую минуту в комнату вошел доктор, Николай Николаевич. О нем очень много будет сказано в свое время.

Доктор вытащил меня из кроватки и поднес к лампе:

— Что случилось? В чем дело?

Я высунула язык и глазами показала на сковородку, говорить не могла.

— Язык спален… пузыри… Каким образом? Николай Николаевич поднял весь дом на ноги.

Послали в аптеку, а пока в кухне терли сырой картофель, который он собственноручно прикладывал к моему языку, меняя его ежеминутно. Родителей в этот вечер не было дома.

— Ты что же, старая, не доглядела? Ничего понять не могу.

Бедная, любимая моя няня поняла, в чем было дело:

— Вишь, горячая голова, по взаправдашнему приняла, — и рассказала Николаю Николаевичу о последней истории с подушкой и как пригрозила мне муками ада.

— Вишь, горячая голова, упредить задумала… и сковородку и огарок добыла, — закончила няня.

С тех пор, чуть ли не до девичества, за мной было прозвище «горячая голова». Как долго возился со мною Николай Николаевич, не помню, только няня сказала, что до самого утра он просидел в кресле около моей кроватки. Утром он, конечно, удивил моих родителей своим ранним посещением, так как бывал у нас только вечерами, рано или поздно, но неукоснительно каждый день. Итак, мой язык был спасен.

Еще небольшой случай последовал вскоре за сковородкой. Дело было перед Рождеством. В доме все были заняты, даже няня. Мы с Сэром были предоставлены самим себе, в таких случаях мы делали то, что не поощрялось, проникали в те уголки дома, и которые не разрешалось.

Давно нам хотелось исследовать нижнюю часть дома. Там мы еще не были, но о ней слышали, и особенно нас привлекала так называемая «холодная кладовая». Мама часто говорила горничной Маше или няне Карповне: «Сходи-ка в холодную кладовую и принеси варенье», или фрукты, или вина и в этом роде…

Холодная кладовая где-то далеко, — внизу дома. Воображение рисовало ее обязательно мрачным жилищем ведьмы, у которой черный кот и сова. Было страшно и очень холодно, когда мы очутилась в темном коридоре, в самом нижнем помещении нашего дома. Я крепко держалась за ошейник Сэра. Осмотревшись, мы двинулись к концу коридора, откуда из щели лился слабоватый свет. Дверь оказалась незапертой. Мы вошли в довольно большую комнату, освещенную с потолка маленькой электрической лампочкой, которая после темноты показалась солнцем. Страх сразу прошел. Наше внимание привлекла большая глиняная чашка на столе со взбитыми желтками; около стоял стеклянный кувшин с белка ми и ведерко с разбитыми яичными скорлупками. Почему-то все это ярко запомнилось. Ложки не оказалось. Черпать было нечем. Погрузив палец в желтую массу, попробовав, мы с Сэром убедились, что это настоящий гоголь-моголь, который мы оба обожали больше всего на свете. Лизали мой палец по очереди: сначала я, а потом Сэр. Он стоял около меня на задних лапках, взвизгивал, когда наступала его очередь, и пускал длинную слюну, когда была моя, следя за мной беспокойными глазами. Окунать один палец показалось долго и мало, всей пятерней куда лучше. Я слизывала с ладони, а Сэр обратную сторону моей руки. Когда мои глаза нечаянно обнаружили икону, я как-то застыдилась. Няня всегда говорила: «Бог все видит». А я-то думала, что мы одни. На полу лежала бумажка. Я намазала ее гоголь-моголем, икона висела невысоко, и залепила лик Святого. Когда Сэр облизывал мою руку, дверь открылась, и вошла няня.

— Мать честная… Батюшки… Да что же это?

Сэр тотчас исчез.

— Да ты-то понимаешь, что ты наделала? Ведь я только что двести желтков для теста стерла, а ты их псиной опоганила. Вот подожди, на том свете… — Но няня не кончила, очевидно, вспомнила историю со сковородкой и сердито добавила: — Бесстыдница, не думай, Бог все видит.

— Ничего Он не видел, — ответила я, указав ей на залепленную икону.

Тут уж трудно описать, что произошло с моей дорогой няней. Она бросилась к иконе, сняла ее, схватила меня, и мы со скоростью вихря очутились на втором этаже в моей комнате.

Руки няни тряслись, зубы стучали, губы шептали непонятное. Глаза были полны слез. Быстро переодев и вымыв меня, набожно перекрестившись, омыла икону, поставила на комод и повалилась перед ней на колени.

— Господи! — воскликнула она, — спаси, заступи, помилуй дитя малое, дитя неразумное.

Завернув икону в чистое полотенце, спрятала в комод. По щекам ее текли обильные слезы. Няня плакала. Я первый раз видела ее такой. Повиснув у нее на шее, я целовала ее морщинистое лицо и прижималась к ней своей мокрой от слез щекой. Этот случай вызвал в моей детской голове, если не процесс обдумывания и анализа, но всё же заставил память сохранить его, и что-то запретно-необыденное запало от смысла слов няни.

— Нет в тебе страха Божия. Горе мне бесталанной, не сумела обучить.

Няня долго сокрушалась о моем великом грехе. Икону она унесла в церковь, чтобы вновь освятили. Об этом случае, кроме меня и няни, никто ничего не узнал. Как бы я ни напроказничала, няня никогда не жаловалась моим родителям.

Много лет спустя я опять очутилась в холодной кладовой и тотчас вспомнила все. А теперь мне бы очень хотелось спросить тебя, мою дорогую старушку, мою няню, как ты поступила с опоганенными псиной желтками? Успела ли стереть новые? Или с этими опоганенными был рождественский крендель в этот год? Но это все давно ушедшее молчит.

За последнее время няня стала часто прихварывать, и Николай Николаевич посоветовал моим родителям отправить ее на покой, так как справляться с «горячей головой» ей было уже не под силу. Жила няня остаток своей жизни, как сама говорила, «в большой холе», благодаря щедрой пенсии моего отца. Была всегда желанной гостьей, в особенности в Сочельник под Рождество. И в сумерки до самого Крещения у зажженной елочки, при мерцании разноцветных наших русских свечечек плела Карповна свои неистощимые кружева-рассказы. Хороши были и ее деревенские гостинцы: печеная репа, лук и толстые ржаные пирожки с картошкой. Тогда я недоумевала, почему такие деликатесы не были в меню нашего стола?

Мне было около шести, когда она умерла. Это было мое первое детское горе. Мир твоей душе, моя дорогая няня, моя волшебница!

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ПИСЬМО ПЕРВОЕ 17 июня 19…

Из книги Флорентийские ночи автора Цветаева Марина

ПИСЬМО ПЕРВОЕ 17 июня 19… Мой дорогой. Книга, которая благодаря Вам вошла в мою жизнь, не случайность[1]. Когда я прочла на обложке его имя, то почувствовала, будто в мою голову вцепились чьи-то когти.Вы не знаете — Вы совершенно не знаете, — как все верно. Но Вы ничего не


ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Из книги ...А до смерти целая жизнь автора Черкасов Андрей Дмитриевич

ПИСЬМО ПЕРВОЕ «Человек — это мир человека» Карл Маркс …И вот тебя уже нет.Я все никак не могу постигнуть значение этих слов — уже нет. Все есть, все осталось прежним, разве только чуть постарело. А ты… ты даже не постарел ни на день, тебя просто нет больше.Но что значит


Письмо двадцать первое

Из книги Россия в 1839 году. Том второй автора Кюстин Астольф

Письмо двадцать первое Прощанье с Петербургом. — Сходство между ночью и разлукой. — Плоды воображения. — Петербург в сумерках. — Контраст неба на востоке и на западе. — Ночная Нева. — Волшебный фонарь. — Картины природы. — Местность помогает мне понять мифологию


ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Из книги Варвара Асенкова автора Алянский Юрий Лазаревич

ПИСЬМО ПЕРВОЕ Прибытие в Эмс цесаревича. — Отличительные черты русских царедворцев. — Их поведение в присутствии повелителя и в его отсутствие. — Портрет цесаревича. — Его облик, его болезненный вид. — Портреты его отца и дяди в его возрасте. — Кареты цесаревича. —


Первое письмо автора героине

Из книги Письма внуку. Книга первая: Сокровенное. автора Гребенников Виктор Степанович

Первое письмо автора героине Милостивая государыня Варвара Николаевна!Мне кажется, нет ничего необыкновенного в том, что я обращаюсь в этом письме к Вам — женщине, давно не живущей на земле.Известны случаи, когда живым приходили письма от мертвых. Так случалось, когда


Письмо первое: ХРИСТОФОР

Из книги Письма внуку. Книга вторая: Ночь в Емонтаеве. автора Гребенников Виктор Степанович

Письмо первое: ХРИСТОФОР Дорогой мой внук Андрюша!В этих письмах я расскажу тебе то, что не успел досказать во время наших замечательных экскурсий на Природу — о городах, дорогах, людях. До того ли нам было тогда? А рассказать о людях очень даже нужно, ведь тебе жить среди


Письмо двадцать первое: МУЗЫКАЛЬНАЯ ШКАТУЛКА

Из книги Эйзенштейн в воспоминаниях современников автора Юренев Ростислав Николаевич

Письмо двадцать первое: МУЗЫКАЛЬНАЯ ШКАТУЛКА О своем "непоступлении" в музыкальную школу я тебе уже писал. Теперь, конечно, жалею: хотя бы ноты выучил. Пробовал сделать уже позднее, в уральских лагерях — не получилось, омертвевшие значки-кругляши на полосках нотоносцев


Письмо тридцать первое: ТЫ ВЕРНУЛСЯ

Из книги Детство Александра Пушкина автора Егорова Елена Николаевна

Письмо тридцать первое: ТЫ ВЕРНУЛСЯ Я вынужден неожиданно прервать свое эпистолярное повествование, не знаю, надолго ли — но хорошо то, что вот эту серию моих писем к тебе, мой дорогой внук, я прерываю как раз на окончании описания первого этапа моей жизни, очень четко


Письмо сорок первое: БУШКУЛЁСУМ-БУЗУМ

Из книги Мне всегда везет! [Мемуары счастливой женщины] автора Лифшиц Галина Марковна

Письмо сорок первое: БУШКУЛЁСУМ-БУЗУМ I. О восточных базарах написано столь много талантливого и красочного, что это моё письмо ничего к тому не добавит; как бы то ни было, увиденные тогда картины поразили меня необычайно; теперь они нигде никогда не повторятся, поэтому я


Письмо пятьдесят первое: ДОМ С ПРИВИДЕНИЕМ

Из книги Избранное. Мудрость Пушкина автора Гершензон Михаил Осипович

Письмо пятьдесят первое: ДОМ С ПРИВИДЕНИЕМ I. Несмотря на то, что ни в какую чертовщину и потусторонность я не верую, и на неверие то имею наиполнейшее право, ибо всю свою жизнь был дотошным естествоиспытателем-практиком с рабочим полигоном во всю нашу планету, а если


Письмо шестьдесят первое: MEMENTO MORI

Из книги автора

Письмо шестьдесят первое: MEMENTO MORI I. Вчера, 7 сентября 1993 года, во вторник, я весь день чувствовал себя не только премерзко, но, более того, сердце и мозг сдавливало некое весьма тяжкое как бы предчувствие, хотя ни в какие предзнаменования я, как тебе, дорогой мой внук,


Первое письмо

Из книги автора

Первое письмо «9–10.V 31Julio D. SaldivarHacienda TetlapayacF. C. M. EDO. HGOДорогой Маккушка!Очень обрадовался, получив твое письмо. И было очень чудно, прочисть, что кто-то интересуется мною, вне интереса о Мексике. К этому я совсем не привычен, и, если мой «двойник» в глубине «души» старый


Нянины сказки

Из книги автора

Нянины сказки Прохладным сентябрьским вечером дождь мерно стучит в окно, барабанит по крыше, а ветер в саду разгулялся, срывает с деревьев начавшие желтеть листья. В горнице тепло и уютно: заботливая Параша протопила печку. Маленький Лёвушка спит в своей комнатке под


Письмо первое

Из книги автора

Письмо первое «Помню себя с раннего детства.Семья жила в деревне. Отец был близок к крестьянской жизни, очень уважал и любил крестьян, считал их честными, порядочными людьми, сам был трудяга. Имел небольшое хозяйство: корову, лошадь, птиц.Я и брат были близки к природе.


Письмо первое

Из книги автора

Письмо первое Adveniat regnum tuum[456] Сударыня,Именно ваше чистосердечие и ваша искренность нравятся мне всего более, именно их я всего более ценю в вас. Судите же, как должно было удивить меня ваше письмо. Этими прекрасными качествами вашего характера я был очарован с первой