НАЧАЛЬНАЯ ДВЕРЬ

НАЧАЛЬНАЯ ДВЕРЬ

Существует предание (апокрифического характера), что с харьковским губернатором Евдокимом Алексеевичем Щербининым Сковорода познакомился следующим оригинальным образом. Щербинин будто бы проезжал по городской улице. Кучер вдруг придержал лошадей и покапал ему на человека, сидевшего за обочиной, прямо на земле.

— Вон он — Сковорода.

Губернатор давно желал поглядеть на человека, о котором столько велось вокруг разговоров. Вот и случай удобный.

— Ну-ка, подзови! — бросил он адъютанту.

Тот, перескочив канавку, подбежал к невозмутимо сидящему все в той же позе Григорию Саввичу.

— Вас требует к себе его превосходительство! Какое превосходительство?

— Господин губернатор.

— Губернатор, задумался Григорий Саввич и помотал головой. Передай, что мы не знакомы.

Адъютант потоптался, не находя, что возразить, потом отбежал к коляске. Но через минуту вернулся.

— Вас просит к себе Евдоким Алексеевич Щербинин.

— Аа… — добродушно кивнул Сковорода, приподнимаясь. Слыхал о нем. Говорят, добрый человек и музыкант отличный.

И пошел знакомиться.

Познакомимся и мы с харьковским губернатором.

Евдоким Щербинин был одним из тех исполнительных военачальников екатерининской эпохи, на плечи которых легла хлопотливая задача — отлаживать механизм управления на местах, а значит, непосредственно осуществлять абсолютистский крепостнический курс Екатерины II. Вверенная под его начало губерния была в этом отношении одной из самых непростых. Достаточно сказать, что она соседствовала с Запорожской Сечью, и Щербинину приходилось вести многолетние порубежные распри с вольнолюбивым воинством — в частности, с его последним атаманом Петром Калнышевским.

Но и помимо тяжб с запорожцами, было у губернатора Щербинина немало хлопот. Сколько энергии отнимал один лишь Харьков! Надо было придать ему вид губернского центра, а сделать это оказалось не так-то просто. Город построили на болотистом месте — значит, требовалось прорывать каналы, а попросту говоря, канавы для стока воды. Нужно было сообщить порядок стихийной застройке разбить все улицы по единому плану. Нужно было эти улицы заново обстраивать. Наконец, приходилось вести громадную канцелярскую переписку; и даже это, как ни странно, отнимало у Щербинина массу времени, потому что составление всевозможных доношений, рапортов, приказов и реляций было, по сведениям современников, его коньком, и он такую работу старался но возможности делать, сам, не передоверяя ее писарям.

Вот и еще новая забота — объявился в его губернии… философ! Да и не простой философ, а весьма странный странствующий, не прикрепленный ни к какому сословию или званию.

В философии Евдоким Алексеевич, можно предполагать, был не особенно силен. Но практический опыт общения с людьми самого разного социального состава у него был предостаточный. Это видно даже из краткого описания его встречи со Сковородой, которое приводит в «Житии» Ковалинский. (Встреча такая во благовременье, действительно, состоялась, независимо от того, предваряло ее или нет апокрифическое уличное знакомство.)

Судя по первому же вопросу, заданному Щербининым Сковороде, знакомство произошло уже после того, как Григорий Саввич вторично оставил коллегиум.

«— Честной человек! спросил губернатор. Для чего не возьмешь ты себе никакого известного состояния?»

(В этой формулировке, одновременно обтекаемой и прямолинейной, упорядочивающая, регламентирующая натура екатерининского чиновника обнаруживает себя вполне отчетливо.)

И вот достойный, поистине философский ответ: «Милостивый государь!.. Свет подобен театру: чтоб представить на театре игру с успехом и похвалою, то берут роли по способностям. Действующее лицо на театре не по знатности роли, но за удачность игры вообще похваляется. Я долго рассуждал о сем и по многом испытании себя увидел, что но могу представит! на театре света никакого лица удачно, кроме низкаго, простаго, беспечнаго, уедненаго: и сию ролю выбрал, взял и доволен».

Губернатору отпет поправился. Обратись к лицам, присутствовавшим при беседе, он произнес:

«— Вот умной человек! Он прямо щастлив; меньше было бы на свете дурачеств и неудовольствий, если бы люди так мыслили».

Встреча произошла в губернаторском доме, И, похоже, во время приема или на балу, то есть в обстановке, несколько чрезмерной для гостя своим светским накалом. (Известно, что на домашних торжествах у Щербинина никогда не обходилось без музыкантов и хора, а заздравные тосты сопровождались пушечной канонадой.) В этом контексте «театральное» сравнение Сковороды как нельзя более уместно.

Но Щербинину все таки показалось, что собеседник о чем то самом главном умолчал. И, отведя Григория Саввича и сторонку, он надает ему еще вопрос. Фактически это тот же самый же вопрос, только иначе сформулирован им.

«— Но, друг мои!., может быть, ты имеешь способности к другим состояниям, в общежитии полезным, да привычка, мнение, предуверение…»

Сковорода, не дослушав, прервал:

«— Если бы я почувствовал сего дня, что могу без робости рубить турков, то с сего же дня привязал бы я гусарскую саблю и, надев кивер, пошел бы служить в войско. Труд по врожденной склонности есть удовольствие. Пес бережет стадо день и ночь по врожденной любви и терзает волка по врожденной склонности, несмотря на то, что и сам подвергается опасности быть растерзан от хищников. Ни конь, ни свинья не сделают сего, понеже не имеют природы к тому…»

Не шокировал ли Щербинина простонародный тон ответа? Нужна ли была ему к этой импровизированной басне еще и мораль? Он вроде бы и так понял. Понял хотя бы то, что Сковорода ничего социально опасного, ничего, так сказать, «запорожского» от него, Щербинина, за душой не утаивает. Что никому он докучать не собирается и досаждать не намерен, но что и ему докучать ни подобными расспросами, ни чрезмерной опекой не следует.

С этой встречи, по свидетельству Коваленского, закрепились между ними приятельские отношения. Вряд ли сторонящийся шумных компаний Григорий Саввич особо злоупотреблял приглашением губернатора «ходить к нему почаще». Но тот нет-нет да и вспоминал о «безработном» философе, пока в 1766 году не представился удобный случай определить Сковороду к занятиям «по врожденной склонности».

Тогда как раз вышел указ Екатерины II об учреждении в Харькове особых «прибавочных классов», которые предназначались для обучения в них дворянской молодежи. Эти классы территориально и организационно должны были примкнуть к коллегиуму. Указ преследовал целью значительную секуляризацию образовательного дела в стране. 13 курсе обучения на первое место решительно выдвигались «светские» дисциплины — математика, геометрия, география, история, инженерное и военное дело, современные европейские языки, архитектура и живопись и, наконец, хореография. Была и еще одна дисциплина — катехизис, но именовалась она здесь в духе времени — «курс добронравия». Катехизис — для семинаристов, детям дворянским более приличествует «курс добронравия».

Создание прибавочных классов при Харьковском коллегиуме было прямой обязанностью Щербинина. Он следил за строительством дополнительных помещений, сам руководил набором учителей. «Добронравие» губернатор предложил читать Сковороде. Григорий Саввич увлекся предложением, составил план курса и тут же написал вступительную лекцию, назвав ее «Начальная дверь ко христианскому добронравию».

Между тем дело с открытием классов затянулось.

У харьковского губернатора обнаружился весьма опасный и могущественный соперник — новый белгородский епископ Порфирий Крайский (он занял место умершего Миткевича). «Светская» линия преподавания, нашедшая в лице Щербинина активного проводника, была встречена Порфирием с явной враждебностью.

Уже первые действия Щербинина по организации прибавочных классов вызвали целый поток епископских писем: в Синод — с жалобами, в харьковскую губернскую канцелярию — с запретами, в ректорат подведомственного Порфирию коллегиума — с командами.

Использование помещений коллегиума под новые классы запретить! Дом, который Щербинин уже собрался заселить дворянскими детьми, сломать! Три тысячи рублей, которые ассигнованы на нужды прибавочных классов, разделить поровну между классами и училищем!

Что там за «курс добронравия» затеян? Кто назначен его читать? Почему учителем заявлено светское лицо, а не монах?

Так Григорий Саввич оказался втянут в распри между «сильными мира сего»: в очередном письме в Харьков Крайский затребовал, чтобы ему были присланы лекции, которые собирается читать господин Сковорода. «Начальная дверь» отбыла в Белгород.

Конечно, при такой ситуации лекция будущего учителя добронравия заранее была обречена на самую безжалостную критику. Крайский видит в нем губернаторского ставленника. Нот он и отыграется на нем, не имея возможности отыграться на Губернаторе.

«Начальная дверь», в сущности, вовсе не была катехизисом ни по форме, ни по задаче своей, хотя и содержала и качестве заявки разбор десятисловия Моисея. «Начальную дверь» можно рассматривать единственно лишь как введение и философию самого Сковороды. Здесь намечены все главные темы книг, которые он напишет позднее, в самые бурные и плодотворные десятилетия своей жизни: проблема двух натур — «видимой» и «невидимой»; проблема самопознания, счастья; вопрос о преемственности мировых культур. Тезисы всегда уязвимы. Они только называют тему. Подразумевается, что доказательства последуют потом. Разоблачать тезисы тем более легко, что они еще не облечены в одежду фактов.

Порфирий и сделал то, что было легко сделать. Автор «Начальной двери» называет бога «натурой», «природой»? Следовательно, он пантеист! Именует обряды «церемониями»? Да он опасный еретик!

Так делалось во все времена, с тех пор как существует письменность: берется одна какая-нибудь мысль и, вырванная из своей родной среды, препарированная, подвергается осмеянию и разоблачению. Такой метод критики неизменно успешен. Такая критика — гробовщик живой, текучей, прорастающей мысли. Для нее не существует закона порядочности, состоящего в том, что слово правомерно рассматривать только в контексте других слов, в их узлах и отсветах.

Сковорода в «Начальной двери» приводит вполне очевидные сведения (они сделались вполне очевидными уже в работах византийца, писавшего под именем Дионисий Ареопагит), что у разных народов в разные времена было очень много имен для обозначения понятия «бог»: натура, бытие, вечность, время, судьба, необходимость, фортуна. У христиан: «дух, царь, господь, отец, ум, истина»… Причем оговаривалось, что каждое из этих значений не охватывает полностью определяемого им понятия.

Из приведенного перечня критик захотел выделить только одно значение: бог — натура. И тогда действительно получалось, что человек, признавший такое значение правомочным, — пантеист.

Впрочем, если бы «Начальная дверь» и не была поставлена под подозрение, Сковорода все равно не смог бы сразу же приступить к чтению своего курса. Открытие прибавочных классов отложилось на два с половиной года. Занятия в них начались лишь в 1768 году, с февраля месяца.

Но и после их открытия Порфирий Крайский не сдался. Семинаристы посещают лекции у «прибавочных»? Надо всячески препятствовать этому. Пусть каждый из них, прежде чем бегать на соблазнительные уроки, обзаведется специальным на то разрешением в коллегиуме. А оный пусть как следует стреноживает ретивцев!

Щербинин в очередной раз пожаловался на Крайского в Петербург. Синод направил белгородскому владыке специальное письмо, в котором ему рекомендовалось занять более сдержанную позицию в отношении к «прибавочным» и никоим образом, ни явно, ни тайно, не чинить препятствий делу, осуществляемому по высочайшему ее императорского величества благоволению.

Беспрерывные, в течение нескольких лет, ожесточенные тяжбы вконец утомили экспансивного Порфирия. Видимо, не последнюю роль сыграли и его постоянные схватки с содержимым собственного винного подвала. 8 июля 1768 года Крайский скончался.

За день до его смерти в Харькове, в губернской канцелярии, чиновник Николай Выродов писал от лица Сковороды доношение на имя генерал-губернатора Щербинина:

«Я пред сим находился в здешнем коллегиумном монастыре учителем школы пиитики, ныне же осведомился, что надобность есть во вновь прибавочных здесь классах в учителе для толкования катехизиса, то к сим трудам желание имею быть того катехизиса учителем. Сего ради Вашего превосходительства прошу об определении в те классы в учителя и о произведении жалованья в год пятьдесят рублев з свободною квартирою учинить рассмотрение.

К сему доношению учитель Григории Сковорода руку приложил июля 7 дня 1768 года».

В день смерти своего противника Щербинин утвердил Сковороду в новой должности.

Теперь губернатору предстояло довершить исполнение еще одной, более сложной задачи. Нужно было, чтоб коллегиум возглавило лицо, дружественное по отношению к прибавочным классам, симпатизирующее новому образовательному курсу. Такое лицо имелось — игумен Святогорского о монастыря, бывший ректор коллегиума и Преподаватель философия Лаврентий Кордет, еще в 1765 году по интриге Крайского отосланный из училища в захолустную обитель на берегу Северского Донца.

Попытки к возвращению Кордета губернатор предпринимал и раньше, но Крайский вел себя очень искусно: в официальных бумагах соглашаясь со Щербининым, исподволь делал все возможное, чтобы заморозить дело.

Сковорода был дружен с Лаврентием. Приятельские отношения между ними возникли еще в первый год пребывания Григория Саввича в коллегиуме. Сохранилось письмо, написанное Сковородой вскоре после отъезда Кордета в монастырь. Оно свидетельствует о том, насколько высоко ценил Григорий Саввич подвергшегося опале коллегу: «Непрестанно в школах, в храмах проповедывал, наставлял непросвещенную, свецкими мнениями ослепленную юность студентскую словом и житием… везде и всегда, аки гром гремел о согласии и конкордии». (Здесь игра слов: «Кордет» в переводе с латинского — сердечный.)

Далее в письме перечислены разнообразнейшие познания Кордета — в экономике, географии, математике, — его способность к теоретическому мышлению и одновременно с этим большой талант практического действования; «о философских ого суптильностях, даже до четвертого неба проницающих, нет чего уже и говорить». Кордет действительно был монахом, резко выделяющимся из своей среды. Он состоял членом географического товарищества при Московском университете, принимал участие в составлении географического словаря, работа над которым была предпринята по инициативе Ломоносова. В личной библиотеке Кордета был внушительный подбор научно-естественной литературы: описания различных областей страны, атласы, географические справочники и словари. Это нетрадиционное сочетание в одном лице подвижнического призвания и ярко выраженной тяги к «внешним» наукам было по тем временам еще внове и многих могло не только шокировать, но и возмущать.

Но именно такой человек и требовался Щербинину. Спустя два года после смерти Крайского Лаврентий Кордет был возвращен в Харьков и занял приготовленное для него ректорское место в коллегиуме.

Однако Сковороду он здесь уже не застал.

Сковорода снова где-то странствовал. Причиной, вынудившей его — в третий уже раз! — покинуть Харьков, была все та же, казалось бы, уже реабилитированная, «Начальная дверь».

До чего же прихотливо иногда складывались его отношения с современниками! Хотя бы с этими двумя — Лаврентием Кордетом и Порфирием Крайским. Первый был другом Григория Саввича, второй — очевидным недоброжелателем. И в то же время в чем-то существенном Сковорода неожиданно оказывался едва ли не «союзником» своего гонителя и чуть ли не антиподом друга.

Когда начались занятия в прибавочных классах, Григорий Саввич оказался в атмосфере, весьма для него трудной и даже неестественной.

Нет, Сковорода никогда не был высокомерен и брезглив (вспомним его характеристику Кордета) по отношению к практическому опыту человечества, нашедшему выражение в самых разнообразных специальных дисциплинах и областях знания. Наоборот, он с интересом присматривался к тому, как и куда движутся в своем развитии «точные» науки. Некоторые исследователи приводят в качестве примера такой заинтересованности мнения, которые Сковорода высказывал об астрономии — в частности, о теории Коперника. Но тут, однако, все обстояло гораздо сложнее, в том числе и в случае с Коперником. Во первых, говорить с повышенным энтузиазмом о том, что он «знал Коперника!» и пропагандировал его открытия, — весьма сомнительная услуга Сковороде, хотя бы потому, что Коперника в России в на Украине неплохо знали уже и в XVII веке, когда появились у нас первые переводные изложения системы польского ученого. А Во вторых, в философских произведениях Сковороды слишком уж много высказываний о точных науках — в частности, об астрономии, которые по первому впечатлению вполне, так сказать, «ретроградны».

«Я и сам часто удивляюсь, — говорит участник одного из диалогов Сковороды («Разговор пяти путников»), — что мы в посторонних околичностях чрезчур любопытны, рачителны и проницателны: измерили море, землю, воздух и небеса и обезпокоили брюхо земное ради металлов, размежевали планеты, доискались а луне гор, рек и городов, нашли закомплетных миров неисчетное множество, строим непонятные машины, засыпаем бездны, восхищаем и привлекаем стремления водных, чтоденно новыя опыты и дикия изобретения.

Боже мой, чего не умеем, чего не можем!»

Но «математика, медицина, физика, механика, музыка с своими буими сестрами, чем изобилнее их вкушаем, тем пуще палит сердце паше голод и жажда, а грубая наша остолбенелость не может догадаться, что все они суть служанки при госпоже и хвост при своей голове, без которой весь тулуб (туловище. — 10. Л.), недействителен».

И в этом, и во множестве других высказываний Сковороды — тревога: не слишком ли точные науки кичатся своим всемогуществом и универсальностью, своей громко афишируемой способностью сделать человека окончательно счастливым?

«Проповедует о щастии историк, благовестит химик, возвещает путь щастия физик, логик, грамматик, землемер, воин, откупщик, часовщик, знатный и подлый, богат и убог, живый и мертвый… Все на седалище учителей сели; каждый себе науку сию присвоил.

Но их ли дело учить, судить, знать о блаженстве?»

Нет, полагает он, не их. Более того, каждая из этих почтенных областей знания может обратиться в пагубу человеку и часто уже обращалась, потому что чем самозабвеннее уходит он в познание внешнего мира, тем все более второстепенной становится для пего забота о познании самого себя.

В XVIII веке наш отечественный мыслитель решительно выступал против односторонности в познании. А для этого и ему приходилось быть односторонним: «Брось Коперниковски сферы. Глянь в сердечный пещеры!» «Я наук не хулю», — вынужден был оправдываться Сковорода, обращаясь не столько к современникам, сколько к потомкам. Он лишь требовал меры, трезвости, преимущественного внимания человека к духовным проблемам.

Теперь мы можем отчасти понять, каким должно было быть его самочувствие, когда он оказался в прибавочных классах. Ведь курс доброправия — он не мог не заметить этого сразу — был в подобной обстановке не более чем формальностью, реверансом перед традициями старой «гуманитарной» школы.

Отвечать формальностью на формальность — читать в таких вот условиях добропорядочный, старомодный катехизис, с невозмутимым видом отбыть положенные часы и тихонько отойти в сторону, — это мог бы сделать кто-нибудь другой, только не Сковорода.

Здесь, как и везде, он хотел быть свободным от всяческой формальности. Если невозможна свобода внешняя, то возможна внутренняя. А она состоит в том, чтобы говорить слушателям свое, хотя бы и на их языке. Так ведь и всегда изъясняется истина — на языке тех, кому она себя хочет открыть.

Вот и замелькали в его лекциях обороты и сравнения, употребление которых было потом поставлено ему в вину.

Бога он сравнивал с механиком, который следит за работой часового механизма на башне. Или с математиком и геометром, что «непрестанно в пропорциях и размерах упражняется». Обряды именовал церемониями, а церковь — камердинером вместо отсутствующего господина. Об истине говорил, что она является толпе под маскарадной личиной. Конечно, для механических, математических и танцевальных умов сравнения такого рода как раз были по вкусу. Этот маневр Сковороды на современном филологическом языке называется «приемом остранения»: общеизвестная мысль подается в новом, дерзком, подчас изменяющем ее до неузнаваемости обличье.

Но вряд ли такие его новации могли прийтись по вкусу тем, кто считал, что обряжать богословие в ярмарочные одежки — занятие непристойное.

Видимо, в итоге состоялось какое-то публичное обсуждение и осуждение, судя по косвенным жалобам, звучащим в письмах Сковороды тех лет.

В апреле 1769) года Григорий Саввич получил жалованье за прочитанные в течение полугода лекции —23 рубля. Это было последнее жалованье в его жизни.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Дверь Востока

Из книги Лариса Рейснер автора Пржиборовская Галина

Дверь Востока Когда же жизнь была чудеснее… Л. Рейснер Лариса Рейснер продолжала посылать в «Известия» свои «Письма с фронта». Рассказывала о детях, изуродованных и погибших от бомб, сбрасываемых с английских аэропланов на астраханские улицы. О пытающихся выжить под


ИЗ ДВЕРИ В ДВЕРЬ

Из книги Лес богов автора Сруога Балис

ИЗ ДВЕРИ В ДВЕРЬ Недолго я наслаждался жизнью в новом блоке, недолго тешился приятным обществом сапожников, брадобреев, портных и прочих лагерных аристократов. Не прошло и месяца, как начальство опять приказало нам, литовским интеллигентам, выстроиться у забора.Пришел


Дверь в школу

Из книги Романтика неба автора Тихомолов Борис Ермилович

Дверь в школу Школы летчиков — где они? Как в них поступают? Что для этого надо? Эти вопросы одолевали меня. Но толком мне никто не мог ничего объяснить.Разыскал Дубынина. Он теперь бригадир клепальщиков. Солидный стал, в плечах широкий.— Да, слышал, есть такие школы, а вот


5 Мы запрем дверь

Из книги Над пропастью во сне: Мой отец Дж. Д. Сэлинджер автора Сэлинджер Маргарет А

5 Мы запрем дверь Признаться, я не очень-то охоч До тихих радостей молвы скандальной: Судить соседей с высоты моральной Да воду в ступе без толку толочь. Внимать речам про чью-то мать — иль дочь Невзрачную — весь этот вздор банальный Стирается с меня, как в зале


Начальная школа и любовь

Из книги Жизнь и удивительные приключения Нурбея Гулиа - профессора механики автора Никонов Александр Петрович

Начальная школа и любовь Мне еще не исполнилось и семи лет, когда в 1946 году я пошел в 13-ю мужскую среднюю школу. Школьных принадлежностей тогда в магазинах не было. Мама сшила из брезента мне портфель; из листов старых студенческих работ, чистых с одной стороны (она принесла


Начальная школа

Из книги Четыре жизни. 1. Ученик [СИ] автора Полле Эрвин Гельмутович

Начальная школа 1948–1952 гг.В 1948 г. с большим портфелем (уже в сентябре опробован на крепость перочинным ножом) начал ходить в старую деревенскую начальную школу, здание — бревенчатое, одноэтажное, в районе Течи, 30–40 минут пешком. Первая учительница — Лилия Алексеевна.


Дверь

Из книги Против течения автора Морозова Нина Павловеа

Дверь Я проснулся поздно и сразу же оделся. Обычно это случается не сразу, а в выходной день я до вечера хожу по комнате полуголым. За окном был редкий для осени день. По нывшему от студёной голубизны и прозрачности небу под разбойничьими порывами ветра неслись грязные


Часть I Чжунь. Начальная трудность

Из книги Мао Цзэдун. Любовь и страх Великого Кормчего автора Смирнова (Ред.) М.

Часть I Чжунь. Начальная трудность Трехлетний малыш, сосредоточенно пыхтя, слезал с высокой деревянной ступени. Он никак не мог попасть ногой в сандалию, из-за этого злился и ворчал под нос, подражая отцу. Его рубашка задралась, оголив смуглую попку, но он не просил помощи,


НАЧАЛЬНАЯ ВОЕННАЯ ПОДГОТОВКА

Из книги Банкир в XX веке. Мемуары автора

НАЧАЛЬНАЯ ВОЕННАЯ ПОДГОТОВКА Мой базовый курс военной подготовки начался в Форте Джей на Говернорс Айленд1 1 мая 1942 г. Говернорс Айленд находится недалеко от южной оконечности Манхэттена. Я спал в казармах вместе с конюхами офицеров. В каждой из комнат в казарме


Кто украл дверь?

Из книги «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!» автора Фейнман Ричард Филлипс

Кто украл дверь? В МТИ у всех различных студенческих сообществ[2] были «дымари», где они старались заполучить от новых первокурсников обещание вступить в их сообщество, поэтому летом перед началом моей учебы в МТИ меня пригласили в Нью-Йорк на встречу еврейского


Стук в дверь

Из книги Круговорот автора Форман Милош

Стук в дверь Я воспользовался Яниной пресс-конференцией в Венеции, чтобы пробить нам собственную квартиру. В те дни в Чехословакии было невозможно просто купить себе квартиру, даже если у вас были деньги. Квартиры распределялись бюрократами, поэтому необходимо было


Начальная пора

Из книги Борис Пастернак. Времена жизни автора Иванова Наталья Борисовна

Начальная пора Мрамор дворцов лизала помойная вода, наполненная отбросами. Пастернак умирает от недосыпанья. Странно (ночью!) оживленные площади залиты лунным светом. Венеция вызвала сверхэмоциональный приступ восхищения – до легкой


Дверь покаяния

Из книги Чудо исповеди. Непридуманные рассказы о таинстве покаяния автора Коллектив авторов

Дверь покаяния У меня за всю жизнь мою было две особые встречи. Одна такая, что я, ослеплённый женщиной, пошёл за ней, как вол идёт на убой, и извратился путь мой.Другая же встреча была с девушкой, исполненной кротости. Благовоспитанной душе её я не знал цены. Я принял эту


Дверь

Из книги Память о мечте [Стихи и переводы] автора Пучкова Елена Олеговна

Дверь Когда она вошла, Мне показалось, что не затворится вовеки дверь. Не затворила дверь – она, она — И в дом морская хлынула волна, И заплескалась – не сдержать теперь. Когда она ушла, улыбки свет Угас навечно — Всюду черный цвет, И закрывалась дверь за нею


ПРЕДЫСТОРИЯ И НАЧАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ПЕЧАТНОГО ДЕЛА

Из книги Иван Федоров автора Муравьева Татьяна Владимировна

ПРЕДЫСТОРИЯ И НАЧАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ПЕЧАТНОГО ДЕЛА История ума представляет две главные эпохи — изобретение букв и типографии: все другие были их следствием. Чтение и письмо открывает человеку новый мир — особенно в наше время, при нынешних успехах разума. H. М.


"Начальная стадия расширения Вселенной и возникновение неоднородности распределения вещества"[42]

Из книги Научные идеи А.Д. Сахарова сегодня автора Альтшулер Борис Львович

"Начальная стадия расширения Вселенной и возникновение неоднородности распределения вещества"[42] Эта первая работа после возвращения Сахарова в "большую науку" была выполнена в 1963—1964 гг. Каким образом возникли столь неоднородные в пространстве скопления вещества как