Глава вторая ЗАГОВОР

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава вторая

ЗАГОВОР

С характерной для нее энергией Дашкова готовила себя к жизни, позволявшей избежать душного заточения детства и существовать вне рамок привычного женского быта того времени. Всегда стремившаяся узнать больше о других странах, культурах и формах правления, Дашкова старалась найти посланников иностранных дворов и выдающихся представителей мира политики, науки и искусства, чтобы задать им множество вопросов. Вовлеченность клана Воронцовых в государственные дела вызвала интерес Дашковой к дипломатической и правительственной службе. Дома она слышала обсуждения жгучих социальных и политических проблем современности и знакомилась с приходящими из-за границы новыми интересными идеями. Не испытывая никакого смущения при разговорах с высокими иностранными сановниками, она жадно слушала их рассказы о далеких странах и путешествовала туда в своем воображении. Ее мечты о карьере на мировой сцене остались бы, наверное, мечтами, если бы не одна встреча, изменившая жизнь Дашковой навсегда. Зимой 1758/59 года великий князь Петр и его жена Екатерина были приглашены на ужин, организованный в их честь во дворце канцлера. Рожденная как принцесса Софья Фредерика Августа Доротея Анхальт-Цербстская в балтийском порту Штеттине в 1729 году, будущая императрица была крещена Екатериной при переходе в православие перед свадьбой с Петром в 1745 году. Дашкова подпала под обаяние Екатерины и, несмотря на споры и ссоры, которые ждали их впереди, навсегда осталась верна этому страстному увлечению. Она старалась не замечать недостатков Екатерины, и ее преданность оставалась практически неколебимой[72], несмотря на многочисленные разочарования. Она поняла, что только с вмешательством Екатерины ее жизнь, предназначавшаяся для выполнения обычных и ожидаемых ролей жены и матери, навсегда изменилась и взяла курс на заговор и открытое восстание.

С самого начала Екатерина, как старшая, поощряла и одобряла мечты Дашковой о преображении страны и новых возможностях для женщин. Дашкова была околдована женщиной вдвое старше ее: ей было пятнадцать, а великой княгине — тридцать. Герцен писал, что «с первого свидания Дашкова любит Екатерину страстно, „обожает ее“» и что «она верила и хотела верить в идеальную Екатерину»[73]. В письме своей подруге Кэтрин Гамильтон Дашкова признается, что в юности «земным моим идеалом была Екатерина; я с наслаждением и пылкой любовью следила за блистательными успехами ее славы в полном убеждении, что с ними неразрывно соединяется счастье народа…»[74]. Будущая императрица представлялась ей идеалом просвещенного монарха, который гарантирует процветание подданных во время своего великодушного и благоразумного правления. Она будет источником счастья и безопасности, царицей-философом, которая с помощью равно просвещенных советников, таких как Дашкова, уничтожит все формы деспотизма принятием и проведением в жизнь разумных законов. Дашкова весь вечер разговаривала с Екатериной, получая огромное удовольствие и интеллектуальное удовлетворение от беседы с остроумной, любезной и опытной женщиной.

Образованная и начитанная, Екатерина переписывалась с Вольтером, Дидро и д’Аламбером и также была сторонницей принципов французского Просвещения. Она сильно отличалась от императрицы Елизаветы, которую считала ленивой, недисциплинированной и не заинтересованной в развитии своего ума. Дашкова тогда еще не знала, что Елизавета была гораздо менее расчетлива, чем Екатерина, и что ее необыкновенная щедрость была гораздо более чистосердечной и искренней. Тем не менее молодой и восприимчивой Дашковой тогда казалось, что они с Екатериной просто созданы друг для друга и что их встреча — это встреча родственных душ. Действительно, про Екатерину, так же как и про Дашкову, часто говорили, что «она имеет мужской ум», но Дашкова видела в Екатерине женщину, чьи идеи и круг чтения точно соответствовали ее собственным. Их воспитание и опыт детства были во многом схожи — они выросли, читая одних и тех же авторов, они имели одинаковые интеллектуальные склонности. Екатерина тоже была захвачена трудами Вольтера, писателей французского Просвещения и авторов «Энциклопедии» — Дидро, д’Аламбера, Монтескье, Бейля и Буало. Умная и драматичная переписка мадам де Севинье с дочерью глубоко тронула их и предвосхитила их сложные и трагические отношения с собственными детьми[75].

Дашкова напишет с энтузиазмом, что они с Екатериной были единственными женщинами в России, которые читали книги. Конечно, это было преувеличением, поскольку ко времени сочинения «Записок» Дашкова была знакома и сотрудничала с Екатериной Княжниной, дочерью А. П. Сумарокова и женой драматурга Я. В. Княжнина. Ее первая публикация появилась в 1759 году, и при дворе императрицы Елизаветы ее называли страстной любительницей муз. Около 1760 года Елизавета Хераскова, жена писателя Михаила Хераскова, также публиковала свои поэмы. Дашкова могла слышать и о писательнице Марии Сушковой.

Казалось, у Дашковой и Екатерины было много общего. Амбициозные и в избытке наделенные чувством собственного достоинства, они обе оставили мемуары, по характеру в первую очередь полемические, написанные для объяснения и оправдания частных и публичных поступков авторов. Множество похожих и общих мотивов появилось в обоих текстах: обе женщины описывают свою печаль, меланхолию, разочарование в своем окружении, а также угнетающее влияние воспитания на их энергичные и счастливые натуры. В жизни обеих важную роль играла дружба со старшей женщиной, которой для Дашковой была Екатерина, а для самой Екатерины — живая и независимая графиня Бентинк. Графиня рассталась с мужем, умела скакать на лошади, «как профессиональный наездник», предположительно имела ребенка вне брака и жила с другой женщиной, фрейлейн Донеп, скорее всего, в лесбийских отношениях.

Как и Дашкова, Екатерина бунтовала против употребления обычной косметики — обязательных белил для кожи и румян для щек. Обе женщины считали себя чувствительными, подверженными приступам депрессии и склонности к самоубийству, хотя мысли о смерти преследовали Дашкову всю жизнь, а Екатерину — только в юности. Благодаря любви к чтению они смогли вынести сильное чувство одиночества. В своих писаниях они особо подчеркивали ощущение ненужности, нежелательности, поскольку все внимание в их семьях было направлено на других родственников, особенно на братьев. Они хотели быть замечены, оценены, но более всего — они хотели быть любимы. Эти две женщины нашли общий язык, основанный на сходных мыслях о «сиротстве» в своих семьях и на растущем желании участвовать и преуспевать в мире политики. Их стремления считались в то время совершенно неподобающими молодым женщинам. Так, семья Дашковой никогда не оценит и не одобрит ее достижений. Наконец, важные мотивы их мемуаров — болезни и рождение детей; обе женщины представляют их поворотными пунктами в жизни, моментами, когда они собирали все силы, преодолевали несчастья и вступали на новый путь.

Несмотря на множество основанных на общих влияниях и прочитанных текстах параллелей, которые обнаруживались в их жизни, понимание и применение идей Просвещения неизбежно привели Дашкову и Екатерину к прямому конфликту. К моменту их встречи Екатерина была уже опытным царедворцем; безжалостная и честолюбивая, она достигла совершенства в придворных интригах. Дашкова же была наивным идеалистом, страстно верившим в возможности нового порядка, основанного на новых началах. Екатерина нуждалась в поддержке при дворе, и ее мотивы были в основном политическими. 1744–1759 годы были для нее чрезвычайно трудными. Брак с Петром оказался неудачным, она чувствовала себя одинокой при дворе, ее положение там было шатким. В начале дружбы с Дашковой Екатерина попала в немилость из-за сотрудничества с Алексеем Бестужевым-Рюминым. Она была немецкой принцессой, чужой для русского придворного общества, тогда как Дашкова принадлежала к одной из самых могущественных семей в России. Выказывая свою неприязнь и страх перед Воронцовыми, Екатерина писала: «…тут находилась еще одна персона, брат княгинин, Семен Романович Воронцов, которого Елизавета Романовна, да по ней и Петр III, чрезвычайно любили. Отец же Воронцовых, Роман Ларионович, опаснее всех был по своему сварливому и перемечливому нраву»[76].

Екатерина продолжала потакать наивной девушке, поскольку нуждалась в ее дружбе и надеялась, что это поможет ей нейтрализовать влияние всего семейства. Дашкова же думала, что нашла свой идеал — женщину — образец самосозидания и личных достижений, с которой она может работать и сотрудничать на общественном поприще. И прежде всего Дашкова воображала себя работающей рука об руку с Екатериной над преобразованием российского общества. В конце их судьбоносной первой встречи Екатерина подарила Дашковой богато украшенный веер, который та хранила всю жизнь как талисман, символизирующий их союз, и передала Марте Вильмот незадолго до смерти. Дарение веера особенно символично, поскольку женщины использовали его и как маску, и как средство общения без слов.

За встречей последовала оживленная переписка. Екатерина послала юной Дашковой некоторые свои сочинения, хотя и с соблюдением предосторожностей, так как в 1758 году при дворе уже был скандал, когда обнаружились некоторые ее конфиденциальные письма генералу С. Ф. Апраксину. Она полагалась на благоразумность Дашковой: «Но я знаю, что Вы не решитесь лгать мне. Вы также ненавидите этот порок, как и я. Итак, скажите мне просто, для чего Вы вот уже три дня держите у себя эту безделицу, которую могли бы прочесть в полчаса? Убедительно прошу Вас возвратить ее мне, так как меня она начинает уже беспокоить; я знаю по опыту, как иногда вещи самые невинные становятся вредными. Снизойдите к моей слабости и будьте уверены в моей признательности и дружбе на всю жизнь»[77].

Екатерина постоянно сжигала письма Дашковой и просила ту делать то же самое с ее письмами. К счастью, Дашкова не выполнила просьбу и они сохранились до наших дней[78].

Женщины обменивались книгами. Дашкова послала великой княгине копии своих ранних писаний — она продолжала эту практику и после коронации Екатерины. Открытость и искренность чувств Дашковой к Екатерине не совпадает с образом злонамеренной ведьмы-интриганки, нарисованным Рюльером и др. В 1762 году с портрета Екатерины II кисти П. Ротари сделали гравюру, надписи на которой были взяты у Дашковой, Ломоносова, Сумарокова и др. Юношеский энтузиазм Дашковой по отношению к императрице выразился в четверостишии, озаглавленном «Надпись к портрету Екатерины II». Это пример взволнованного юношеского произведения, подобного тем, которые она сочиняла и ранее:

Природа в свет ТЕБЯ стараясь произвесть,

Дары свои на ТЯ едину истощила,

Чтобы на верьх ТЕБЯ величества возвесть,

И награждая всем, она нас наградила[79].

Екатерина поддерживала Дашкову, которую считала умнее большинства мужчин[80]. На ранние литературные опыты подруги она отвечала с жаром, хотя и не вполне искренне, и, что неудивительно, особенно похвалила «Надпись»: «Что за стихи и что за проза! И это в семнадцать лет! Я прошу Вас и умоляю; никоим образом не забрасывайте такого замечательного таланта. Может быть, я могу показаться далеко не беспристрастным судьей в этом деле, моя дорогая княгиня, ибо благодаря Вашей дружбе ко мне, я же являюсь предметом Ваших излияний. Упрекайте меня в тщеславии, во всем, в чем хотите, а я все-таки скажу, что Ваше четверостишие — одно из самых звучных, какие мне приходилось встречать, и ничто не заставит меня ценить его менее высоко»[81].

Единственным соперником Екатерины в борьбе за сердце Дашковой был молодой князь, которого она встретила летом 1758 года. Ее дядя, тетка и кузина были с Елизаветой в Петергофе и Царском Селе — загородных резиденциях императрицы. Дашкова осталась одна, читая и утоляя свою любовь к музыке посещениями опер-буфф в постановке Джованни Локателли в императорском Летнем саду. Итальянский музыкальный театр Локателли, дававший представления в Петербурге с конца 1750-х до начала 1760-х годов, был очень популярен при дворе. Одним особенно жарким летним вечером Дашкова, решив, что ей следует прогуляться после ужина, послала свой экипаж вперед и пошла с подругой по темной и пустынной улице. Почти сразу же из темноты появилась высокая, показавшаяся ей огромной черная фигура мужчины. Поначалу испугавшись, Дашкова вскоре была очарована милыми чертами прекрасного молодого человека, его вежливым разговором и сдержанной скромностью. Но Михаил-Кондрат Дашков не был тем, кем хотел казаться, и имел плохую репутацию. Встреча была подстроена, поскольку его перестали принимать во многих солидных домах Петербурга, включая дом канцлера, что делало невозможным его общение с членами семьи Воронцовых. Кажется, он допустил «непростительную неосторожность» и был вовлечен в скандальный роман с кузиной Дашковой Анной. Это могло помешать любым контактам Дашковой с ее будущим мужем, однако непреклонный дух молодой женщины не мог позволить мелким препятствиям встать на ее пути: «Словом, мы не были знакомы и, казалось, нашему союзу никогда не бывать, но Небеса распорядились иначе. Ничто не могло помешать нам бесповоротно отдать сердца друг другу» (18/41).

На самом деле, небеса не имели к этому никакого отношения. В отличие от Екатерины, умной уже по первому впечатлению, князь не мог привлечь Дашкову умом. Скорее, она была очарована его стильной одеждой, изысканными манерами, обходительностью и княжеским титулом. Дашкова титула не имела, ее отец и дядя Иван стали графами только в 1760 году. Выбрав в спутники жизни князя, Дашкова показала, что не может совершенно порвать с условностями своего времени. Она была в гораздо большей степени продуктом придворного общества с его акцентом на элегантность, внешний блеск и иерархию, чем могла себе признаться. Но то, что этот выбор был неприемлем для семьи, отвечало ее глубоко укорененному чувству непокорности и продолжающемуся соперничеству с кузиной Анной. Замужество было для нее возможным бегством от всего, что она ненавидела в Петербурге. Летом в городе никого не было, но она чувствовала необходимость поделиться с кем-нибудь своими чувствами. Она сразу же написала своему лучшему другу, брату Александру, с которым регулярно обменивалась семейными новостями и придворными сплетнями. 20 июля 1758 года пятнадцатилетняя Дашкова сообщила Александру в Париж о своих сердечных делах и пообещала дать ему знать через «три недели, месяц или немного позже… о согласии (или отказе), что князь Дашков, которому она позволила просить ее руки, получит от ее семьи». Во всем этом таился дух заговора, страх быть раскрытой. Переписка по поводу возможного замужества казалась ей столь интимной и личной, что она пообещала написать брату больше, только если он будет писать в ответ шифром[82].

Если принять во внимание секретность помолвки, то утверждение Рюльера о том, что она заставила Михаила Дашкова жениться, кажется очень подозрительным. Он неубедительно описывает, как настойчивая Дашкова немедленно объявила о своих планах дяде, который, в свою очередь, вызвал ее поклонника на разговор относительно намерений последнего[83]. Уже изрядно скомпрометированный молодой человек оказался в безвыходном положении, поскольку едва ли мог позволить себе еще раз опозориться перед одним из самых могущественных людей империи. Дашкова была возмущена и яростно опровергала эти измышления, заявляя, что ее будущий муж нашел третье лицо для переговоров с ее семьей, которая в конечном счете не возражала, и что будущая свекровь также дала свое согласие и благословение, несмотря на то, что она уже подобрала сыну другую невесту. Тем не менее сомнительно, что, идя против принятых условностей и самостоятельно организуя свое замужество, Дашкова получила одобрение семьи. Жена канцлера, из-за болезни которой свадьба была отложена, так и не появилась на церемонии, потому что не смогла забыть неприличное поведение Дашкова по отношению к ее дочери, хотя Анна Воронцова годом ранее вышла замуж за Александра Строганова. «Очень скромная» церемония прошла 14 февраля 1759 года — пятнадцатилетняя девушка вышла замуж за двадцатидвухлетнего Михаила Ивановича Дашкова.

Дашкова получила от отца сильно урезанное приданое в 10 тысяч рублей и имущество, оценивавшееся примерно в 13 тысяч, тогда как ее сестра Мария лишь годом ранее получила почти в два раза больше — от 30 до 40 тысяч[84]. Роман Воронцов никогда не был особенно щедр по отношению к детям, в случае же Дашковой он даже не обеспечил ее средствами к существованию, что сказалось позже, когда она особенно нуждалась в его финансовой поддержке. Хуже того, ее муж, любивший азартные игры и широкую жизнь, спустил все приданое в первый год совместной жизни; его долги были так велики, что Дашкова была вынуждена продать приобретенное имение, чтобы их заплатить[85]. Несмотря на обиду, которую она могла чувствовать из-за малости приданого и финансовых горестей, Дашкова очень старалась быть хорошей и почтительной дочерью. Она регулярно писала отцу о своем здоровье, крещении дочери и других семейных событиях[86]. Но Роман Воронцов оставался холодным, отстраненным и отвечал редко. Дашкова была задета. Положение еще более ухудшилось, когда в мае она отправилась на юг от Москвы для встречи с семьей мужа и свекровью. Это путешествие, казалось, предопределило многие трудности и нелегкое течение ее брака. Дорога между Петербургом и Москвой была ненадежной и утомительной. Княгиня подскакивала в жесткой карете на выбоинах, камнях и устланных бревнами переездах. Она проедет по этой дороге несчетное количество раз в своей жизни.

Дашкова и ее супруг были во многом полными противоположностями. Он был красив, с мягкими манерами, общителен и дружелюбен; будучи хорошим танцором, чувствовал себя как дома в сверкании и вихре балов и светских событий. Она была склонна к размышлениям, серьезна, прямодушна и решительна. Более того, они пришли из двух разных миров, сосуществовавших в России XVIII века. Семья Дашковой была богата и могущественна, ее члены принадлежали к петербургскому обществу, считавшему себя западным и просвещенным. Ее муж происходил из старого московского патриархального семейства. Именно через семью мужа молодая женщина погрузилась в новую для нее, незнакомую русскую жизнь. Вдали от петербургского двора она иногда чувствовала себя иностранкой в чужом краю. Столь различное происхождение новобрачных обязательно должно было сказаться на их семейной жизни. Хотя женитьба ее сына представляла собой союз старого московского дворянства и властвующей петербургской элиты, Анастасия Дашкова не любила и не одобряла свою невестку. Анастасия была племянницей Натальи Нарышкиной, матери Петра Великого, третьей женой и вдовой Ивана Дашкова. Семья Дашковых, вместе с горсткой других русских семейств, вела свое происхождение от легендарного Рюрика, с которым теперь в родство вступила и Екатерина. Члены семьи служили своей стране как воеводы, стольники и бояре, но к XVIII столетию они уже не находились в центре политической власти, их влияние ослабло. Те, кто удалился от двора или ушел из армии и более не служил в Петербурге, жили в Москве и усадьбах, окружавших древнюю столицу России. Так Дашкова, зараженная наиболее прогрессивными идеями своего времени, оказалась в затхлом мире старого московского дворянства среди стареющих, смотрящих в прошлое родственников. Они проводили время, вспоминая былую славу своих предков и обсуждая генеалогические проблемы.

В Москве новобрачные поселились в доме Дашкова в Леонтьевском переулке недалеко от Тверской улицы. Анастасия Дашкова не понимала необычных манер невестки, ее независимого духа, любви к наукам, интереса к тому, что казалось радикальными французскими идеями, и нежелания согласиться с приличиями и общепринятыми нормами женского поведения. Фактически эти две женщины едва могли общаться друг с другом, поскольку свекровь не знала французского, а Дашкова плохо говорила по-русски. Сначала Анастасия Дашкова пыталась скрывать неприязнь к Екатерине. Семен Воронцов, посетивший их в Москве, написал отцу, что сестра в очень хороших отношениях со своей новой семьей, а свекровь «любит мою сестру»[87]. Екатерина также прилагала все усилия, чтобы привыкнуть к семье мужа. Надеясь стать к ней ближе, она начала усиленно изучать русский язык. Несмотря на все усилия, она не могла быть идеальной женой и матерью, довольствуясь домашним хозяйством и воспитанием детей. Занятия исключительно семейными проблемами никогда ей не нравились, несмотря на все попытки убедить себя в обратном, и она продолжала поддерживать контакты с московской группой передовых писателей и мыслителей.

Дашкова забеременела и 21 февраля 1760 года после мучительных родов, длившихся двадцать часов, произвела на свет дочь, которую назвали Анастасией в честь бабушки. Ребенок родился нездоровым и, по мнению самой Дашковой, недоразвитым. Опустошенная физической и эмоциональной травмой своих первых родов, Дашкова тем не менее заметила разочарование мужа и свекрови. Была некая ирония в том, что от женщины, мечтавшей о создании альтернативной генеалогии, основанной на женской дружбе, теперь ожидали производства наследника мужского пола для сохранения фамилии Дашковых. Отношения со свекровью оставались натянутыми. В мае того же года Дашкова, набравшись сил, покинула Москву вместе с мужем и трехмесячной дочерью. Княгиня чувствовала облегчение, хотя Анастасия Дашкова и сопровождала их. Они отправились на юг через Серпухов в Троицкое — наследное имение Дашковых в Калужской губернии, примерно в 60 верстах от Москвы. Первым из семьи, кто владел этими землями, был Иван Дашков, который проявил себя в 1612 году вместе с князем Пожарским в битве с польскими интервентами у Арбатских ворот Москвы. Расположенное в мягком, пасторальном ландшафте на высоких берегах реки Протвы имение станет любимым местом жительства Дашковой и местом ее упокоения. Хотя имение было в полном разорении, Дашкова почувствовала себя здесь свободнее и уютнее. Казалось, время летело в окружении ее любимых книг и клавесина — она вернулась к чтению, писательству и музицированию.

Ее уединение было прервано только визитом Семена, который осенью 1760 года путешествовал по России, инспектируя семейные владения. Опять он пишет домой о сестре, поддерживая мнение о том, что Дашкова счастлива среди своих новых родственников[88]. К концу года отпуск Михаила Дашкова из Преображенского полка закончился и семья вернулась в Москву. Екатерина не желала возвращения мужа в Петербург, в то время как доктора запретили ей путешествовать из-за новой беременности. Она написала отцу, умоляя его употребить свое влияние и добиться продления отпуска мужа на пять месяцев, но безуспешно: Дашков должен был явиться в полк. С его отъездом Екатерина заболела лихорадкой и горячкой, а затем впала в депрессию, рыдания и апатию до такой степени, что перестала писать мужу. Она знала, что пока она страдает от одиночества, эмоциональной боли и физического неудобства своего положения, ее муж ведет приятную жизнь молодого офицера в столице — играет, пьет, участвует в карнавалах и санных праздниках в Ораниенбауме. Она также подозревала, что он не был столпом супружеской верности.

Положение стало особенно трудным в последнюю неделю беременности. Была зима, повитуху уже вызвали к началу родов, и в этот самый неподходящий момент потрясенная Дашкова узнала от служанки, что муж вернулся в Москву. Но вместо того чтобы кинуться к постели рожающей жены, он самым невероятным образом остановился в доме своей тетки. Между супругами явно не все было в порядке, и Дашкова признавалась, что больше всего ее бесило малейшее подозрение в его неверности. «Нужно представить себе семнадцатилетнюю… женщину, с горячей головой, живым воображением» (22/44), как Дашкова описывала себя, которая решила все в одно мгновение. Вопреки их энергичным возражениям, акушерка и старая служанка получили приказ помочь шатающейся и еле стоящей на ногах Дашковой спуститься по лестнице вниз, где ее путь прервали начавшиеся схватки. Боясь, что звук проезжающих саней будет услышан и ее эскапада раскроется, Дашкова с помощью двух женщин дошла холодной и снежной московской ночью до конца улицы, где схватки опять настигли ее. Каким-то невероятным образом достигнув цели, она поднялась по длинной лестнице и, несмотря на боль, предстала перед потрясенным мужем, который бросился объяснять ей, что схватил простуду и не хотел ее заразить. Дашкова потеряла сознание; испуганная свекровь доставила ее домой, и меньше чем через час она родила сына, которого назвали, как и отца, Михаилом. Это был здоровый мальчик: она произвела на свет не просто ребенка, а желанного наследника. Весь дом Дашковых радовался той ночью. Призвали священника для благодарственной службы в честь рождения ребенка — долгожданного продолжения фамилии Дашковых. Физически и эмоционально опустошенная напряжением последних двух дней, Дашкова не могла сдерживать рыдания. Муж, который теперь спал в соседней комнате, пытался развеселить ее, посылая смешные и даже ребяческие записки. Дашкова приходила в себя медленно, однако она была молода, и вскоре силы вернулись к ней. Она восстановила порядок и гармонию в семье — пусть лишь на время.

Оставив младенца на попечении свекрови, Дашкова с мужем и дочерью вернулась в Петербург после двухлетнего отсутствия 28 июня 1761 года — ровно за год до событий, навсегда изменивших ее жизнь и историю России. «День этот год спустя стал самым памятным и славным днем для моей родины» (25/46), — писала Дашкова. Следующие двенадцать месяцев будут посвящены главным образом планированию и осуществлению заговора с целью свержения ее крестного — императора Петра III. Дашкова была счастлива сбежать от чопорной жизни в семействе мужа и вернуться в знакомое столичное окружение, где она «была рада… не чувствовать себя постоянно сбитой с толку теми обычаями, с какими мне приходилось сталкиваться в Москве» (24/46). Подъезжая к снятому мужем особняку и глядя из окна кареты на широкие проспекты и строгую красоту ее родного европейского города, она почувствовала себя, наконец, дома. Но никто ее здесь не встречал, поэтому она немедленно отправилась с визитами к дяде и отцу — их обоих не было в городе. Радость, с которой она вернулась в столицу, была подпорчена еще и матросами из Адмиралтейства, которые в ее отсутствие вломились в дом и ограбили его.

В то лето императрица Елизавета жила в Петергофе, а великая княгиня Екатерина — в Ораниенбауме, тогда как великий князь Петр готовился к занятию трона, окружая себя влиятельными аристократами. Однако у Дашковой не было желания возвращаться к малому двору Петра, и она получила разрешение жить в доме отца, расположенном на берегу Финского залива[89]. Проведенные в Москве годы и материнство изменили ее, она стала взрослой. Когда Дашкова, наконец, встретилась со своими родными, они заметили, что она не очень хорошо выглядит, похудела и осунулась. Не менее бунтарская и идеалистичная, она уже больше не была наивной пятнадцатилетней девочкой. Если в прошлом она презирала фривольность елизаветинского двора, теперь она совершенно не выносила идеализацию Петром Фридриха II Прусского и его нелепые военные игры с льстивыми голштинскими солдатами. Еще более усложняло ситуацию то, что рядом с ним оказалась Елизавета Воронцова, его любовница и сестра Дашковой. Петр, Елизавета и их окружение отправлялись в императорскую резиденцию в Ораниенбауме и там к своему полному удовольствию вместе с голштинскими гвардейцами играли в войну. Они маршировали с воображаемой армией, курили, пьянствовали и по-немецки общались с «генералами», которых Дашкова описывала следующими словами: «Эти голштинские генералы были из прусских унтер-офицеров, либо из сыновей голштинских и немецких сапожников, покинувших родительские дома» (26/47). Она считала отвратительными такие глупые и ребяческие развлечения; ее собственные «игры» с Преображенской гвардией будут настоящими и серьезными.

Дашкова, восприимчивая и эрудированная женщина, смотрела на развлечения сестры с презрением и насмешкой. В «Записках» она язвительно описывала двор Петра в ряде изрядно театрализованных сцен, в которых часто высказывала свои мнения и суждения мужским голосом[90]. Дашкова при малейшей возможности искала общения с Екатериной, и ее склонность к великой княгине не прошла незамеченной. Согласно ее рассказу, Петр III как-то отвел ее в сторону и предупредил, что «разумнее и безопаснее иметь дело с такими простаками, как мы, чем с великими умами, которые выбрасывают лимон, выжав из него сок» (25–26/47). На самом деле, предостережение Петра раскрывает собственные опасения Дашковой касательно Екатерины, выдавая ее чувства относительно склонности ее подруги использовать людей. Таким образом, она заставляет Петра повторить высказывание Кастера, которое Петр не мог знать, поскольку оно было напечатано после его смерти, и которое сама Дашкова прочла много позже. Кастера написал: «Когда она (Екатерина II. — А. В.-Д.) использовала кого-нибудь, как ей хотелось… она поступала с ним, как обычно мы поступаем с апельсином: высасывая сок, мы выбрасываем кожуру в окно»[91]. Дашкова могла также знать, что Вольтер процитировал высказывание Фридриха II о нем: «Не беспокойтесь: мы выжмем апельсин, а затем, когда проглотим сок, выбросим его»[92]. Итак, Дашкова просто заменила апельсин на лимон, вложила свое мнение в чужие уста и тем самым дистанцировалась от личных чувств, дав их высказать Петру, ее признанному врагу.

Дашкова не нуждалась в советах Петра и не считала его авторитетом. Поскольку она была его крестницей, Дашкова чувствовала, что может открыто бранить его за жульничество в его любимой карточной игре campis[93]. Он не соблюдал правила и после проигрыша партии кидал еще одну золотую монету, чтобы его не исключили, пока, наконец, Дашкова не отказалась играть с ним. Она также дерзко исправляла хронологические неточности в его исторических анекдотах или спорила с ним по юридическим вопросам. Во дворце на обеде перед приблизительно восемьюдесятью гостями опьяневший Петр начал объяснять необходимость отрубить голову некоему прапорщику из кавалергардов за интрижку с племянницей императрицы Елизаветы. Дашкова возмутилась и стала при всех с ним спорить, объясняя, что такой незначительный проступок не может служить основанием для казни. Более того, Петр, должно быть, забыл, что смертная казнь была отменена в России в 1753 году указом императрицы. Изумленный великий князь попытался обратить все в шутку, показав язык своей вредной крестнице. Однако это столкновение наделало при дворе много шума, и Герцен посчитал, что именно открытое противостояние Дашковой положило начало ее политической карьере.

В то же время она продолжала сближаться с Екатериной, которая, бывало, останавливала свою карету у дома Дашковой и посылала ей приглашение провести вместе вечер во дворце. Две женщины все более привязывались друг к другу, углубляя взаимное доверие. С возвращением двора в город они продолжили обмен письмами и записками. Постепенно тайные встречи и переписка вылились в заговор против Петра. В своей активной оппозиции монарху Дашкова пошла против всей своей семьи. Она находилась под абсолютным влиянием Екатерины, которая всячески поощряла ее поддержку и обожание.

В сентябре 1761 года Дашкова вернулась в Петербург из Ораниенбаума, а Екатерина еще оставалась в Петергофе. Екатерина писала Дашковой: «Я, как нельзя более, чувствительна ко всем доказательствам дружбы, которые Вы мне даете, и умираю от скуки с тех пор, как Вы меня покинули, так как трудно найти, не говорю уже здесь, но во всей России кого-нибудь, кто бы мог достойно заменить Вас». К концу года становилось все более очевидно, что здоровье императрицы ухудшается и что она долго не протянет. Екатерина поддерживала заговорщицкий характер их дружбы: «Ваше письмо я получила вчера вечером, уже собираясь ложиться в постель. Я думаю, появление посыльного, будь то мужчина или женщина, в такой час могло бы показаться подозрительным, но Вы доставите мне большое удовольствие, если завернете ко мне сегодня часов в пять после обеда; пройдите по маленькой лестнице». Дух веселья и праздничных забав звучит на страницах многих писем Екатерины к Дашковой в предшествующие перевороту месяцы: «Между 5 и 6 часами отправляюсь в Екатерингоф. Там я переоденусь, потому что не хочу ехать по городу в мужском костюме; поэтому отказываюсь брать Вас к себе в карету и советую Вам прямо отправляться туда, а то, чего доброго, этого действительно прекрасного всадника примут за моего обожателя»[94].

Двадцатого декабря 1761 года, за пять дней до смерти императрицы Елизаветы, Дашкова, хоть и была нездорова, поднялась с кровати, тепло оделась и отправилась в экипаже на встречу с Екатериной. Та вызвала ее запиской на тайное свидание и просила приехать незамеченной и воспользоваться черным ходом. Была полночь, когда она достигла деревянного дворца на Мойке и, оставив экипаж на некотором расстоянии от императорской резиденции, чтобы ее не увидели в столь поздний час, прошла пешком к входу для слуг и к «маленькой лестнице», ведшей к апартаментам великой княгини. Катерина Богородская, горничная, которой Екатерина полностью доверяла, встретила гостью и проводила ее по темным коридорам дворца в будуар великой княгини, где Екатерина ждала ее в постели. Она, казалось, была удивлена тем, что Дашкова, больная и дрожащая, решилась выйти из дома в такую холодную ночь, и пригласила ее лечь в постель согреть ноги. Это была первая из трех ночей, описанных Дашковой, когда она делила постель с Екатериной.

Степень их физической близости и то, какую роль это играло в их отношениях, определить трудно[95]. На эмоционально насыщенные отношения женщин оказывали влияние литературные образцы. Возникающие между женщинами чувства красноречиво описаны, например, в страстных письмах Юлии д’Этанж ее кузине и наперснице Кларе в эпистолярном романе Жан Жака Руссо «Новая Элоиза» (1761). Они отлично характеризуют выражение дружбы между молодыми женщинами того времени — традиционный для XVIII века мир эмоций, поцелуев и объятий, выраженный на языке чувств. Язык этот был часто условным, выученным, приобретенным в основном чтением модных авторов.

В этом случае Дашкова рисует себя, в отличие от господствующей и подавляющей Екатерины, почтительной, уступчивой и подчиняющейся, восклицающей: «Приказывайте, повелевайте мною!» После этих слов Екатерина взяла ее руку, прижала к сердцу и заверила Дашкову: «Со всей искренностью и полным доверием к вам я говорю, что у меня нет никакого плана». Восторженная и полностью доверившаяся восемнадцатилетняя женщина поклялась в абсолютной преданности старшей подруге и позже в своих «Записках» описала, как Екатерина «бросилась в мои объятия, и несколько минут мы сидели, прижавшись друг к другу» (30/50). Лишь потом Дашкова узнает, что Екатерина не была с ней откровенной, что ею манипулировали и что к тому времени серьезный план уже разрабатывался с людьми, о которых Дашкова ничего не знала. Гораздо позже в письме к Кэтрин Гамильтон Дашкова охотно признала, что в юности была слишком наивной и слишком хорошо думала о человеческой природе[96].

Императрица Елизавета умерла 25 декабря 1761 года. На трон взошел ее племянник Петр III, который правил лишь шесть месяцев. При воцарении Петра Михаилу Воронцову удалось сохранить свой пост великого канцлера, и все Воронцовы — за знаменательным исключением Дашковой — поддерживали государя. Состояние Романа Воронцова увеличилось, он получил звание генерала. Его сына Александра назначили полномочным министром (послом) при британском дворе, а немного позже — послом в Голландию. Главной причиной попадания Романа в фавор при дворе были отношения между его второй дочерью Елизаветой и государем. Екатерина лаконично описывает ситуацию при дворе: «Намерения Петра Третьего не были более тайной. Они состояли в том, чтобы вывести гвардейские полки и привести в город его голштинские войска, заточить меня (один раз приказ арестовать ее уже был отдан, но затем отменен. — А. В.-Д.), жениться на его любовнице, графине Воронцовой, переменить веру и произвести тысячу других перемен»[97].

Недовольство Дашковой Петром отражало чувства многих, особенно тех, кто хотел видеть Екатерину на троне как регентшу при малолетнем сыне Павле. Несмотря на многочисленные приглашения, Дашкова предпочитала не появляться при дворе, ссылаясь на плохое здоровье, пока сестра Елизавета не послала ей письмо, в котором объяснила, что Петр не верит в ее недомогание. Уверенная в своем интеллектуальном превосходстве и гордая им, Дашкова не могла в то же время не завидовать высокому положению сестры. Боясь последствий выказываемого государем недовольства, она появилась при дворе и, согласно «Запискам», была немедленно атакована Петром. Дашкова едва могла поверить своим ушам, когда Петр велел ей не игнорировать его и собственную сестру, поскольку он вознамерился жениться на Елизавете, как только избавится от жены. Согласно Екатерине, Петр «хотел переменить веру, жениться на Лизавете Воронцовой, а меня заключить в тюрьму»[98]. Без сомнения, он сослал бы Екатерину в монастырь — традиционное место для неугодных при царском дворе женщин. Андрей Болотов писал о «чрезвычайной и непомерной любви»[99] государя к Воронцовой. Однако в преданности Петра Елизавете можно усомниться после описания М. М. Щербатовым ухищрений, к которым прибегал государь, чтобы скрыться от любовницы и провести ночь с княгиней Куракиной[100]. Елизавета отнюдь не была привлекательной женщиной, способной увлечь императора и надолго приковать к себе его внимание. Екатерина, которую, правда, нельзя назвать в данном случае беспристрастной, отзывается о Елизавете уничижительно, сравнивая с нею Дашкову: «Она была младшей сестрой любовницы Петра III, и 19 лет от роду, более красивая, чем ее сестра, которая была очень дурна. Если в их наружности вовсе не было сходства, то их умы разнились еще более: младшая с большим умом соединяла и большой смысл; много прилежания и чтения, много предупредительности по отношению к Екатерине привязали ее к ней сердцем, душою и умом»[101]. Панин также писал: «Его [Петра] любовница, фрейлейн Воронцова, была уродлива, глупа, надоедлива и неприятна»[102].

Члены семьи Воронцовых не одобряли связь Елизаветы с Петром безоговорочно, хотя она и предоставляла им доступ к императору. Большинство из них терпеть не могли скандалов, а русское общество XVIII века могло вынести многое, если дело не доходило до скандала. К сожалению, Елизавета была известна своим истеричным поведением при дворе. Екатерина описывает в мемуарах ревность Елизаветы после сильной ссоры с Петром: «На другой день, после обеда часу в пятом она прислала ко мне письмо, прося меня, дабы я для Бога самого пришла к ней… Я пошла к ней и нашла ее в великих слезах; увидя меня, долго говорить не могла; я села возле ее постели, зачала спросить, чем больна; она, взяв руки мои, целовала, жала и обмывала слезами»[103]. В другом случае она устроила сцену, отказавшись носить портрет Екатерины, положенный ее фрейлинам, и настаивая на портрете Петра[104].

Михаил Воронцов считал поведение племянницы позорным пятном на имени семьи, он устал от ее истерических сцен при дворе. Александр писал, что связь его сестры была «неприятна для моей семьи», он сожалел о ее репутации распущенной, неуравновешенной женщины[105]. В автобиографии он, правда, попытался реабилитировать сестру и защитить ее доброе имя, утверждая без всякого основания, что отношения между Елизаветой и Петром «можно характеризовать как платонические»[106]. Дашкова была менее снисходительна и критиковала Елизавету за то, что та думала только о себе, о Петре, о своих удовольствиях, но не о своей семье — и Михаил Воронцов согласился с этим. В конце концов, Дашкова не могла понять, почему Петр предпочел грубую и непривлекательную сестру разумной, остроумной, благопристойной и красивой Екатерине. Тем не менее она покорилась странностям своего крестного и осталась при дворе.

В общем, описание Дашковой царствования Петра нелестно и субъективно. Жизнь при дворе казалась ей нереальной — всё переменилось, люди играли теперь новые, непривычные роли в новых, недавно приобретенных и часто смешных костюмах. В ее описаниях юмор сменяется насмешкой, когда образ маскарада используется для сатиры на Петра и его придворных. Дашкова вспоминает, как, проходя через зал, полный различных сановников, она «решила, что попала на маскарад. Все сменили мундиры, и даже старик князь Трубецкой… был затянут в мундир» (32/52)[107]. Ощущение искусственности и анахронизма передается также в кратком наброске портрета Никиты Панина, который описывается как «немного старомодный, одевавшийся изысканно и носивший парик ? trois marteaux…[108] всем обликом походивший на придворного Людовика XIV» (35/55).

Даже во время величественной и впечатляющей церемонии похорон Елизаветы поведение Петра выглядело предосудительным и неуместным. Воспитанный в лютеранской вере, он часто не соглашался с православными священниками и демонстрировал им свое презрение и неуважение, редко посещая службы. В отличие от жены, которая «почти ежедневно приходила оплакивать прах своей дорогой тетки и благодетельницы», Петр исполнял другую роль, и его повышенное внимание к внешнему виду офицеров столь же выражало пренебрежение, сколь его насмешки и громкий смех: «Петр III, напротив, появлялся у гроба редко и лишь затем, чтобы пошутить с придворными дамами, поиздеваться над духовными лицами и выбранить офицеров и унтер-офицеров за локоны, галстуки и мундиры» (33/53). Дашкова рисует картину все более непредсказуемого и опасного поведения императора, и ее личная нелюбовь к Петру становится решающим фактором при принятии ею решения поддержать Екатерину. Она не пропускает ни единой возможности представить нового императора в неблагоприятном или смешном виде. Например, она пишет, что Петр откровенно рассказывает о том, как его друг Дмитрий Волков, секретарь Государственного совета, помогал ему в изменнических переговорах с Фридрихом II Прусским. Впоследствии Волков будет усиленно отрицать эти обвинения[109]. Хотя Петр в основном игнорировал своего сына, но однажды он был очень доволен успехами Павла в учении, услышав его ответ на экзамене. За это он повысил наставника сына Никиту Панина в чине до генерала от инфантерии. Однако пожилой дипломат, довольный своей спокойной и удобной жизнью, к удивлению Петра, отказался от такой чести.

Странное поведение государя вскоре стало для Дашковой личной проблемой. В январе во время смены караула во дворце император разбранил Михаила Дашкова за неправильную расстановку караульных. Столкновение оказалось серьезным, причиной чего могло послужить неудовольствие Петра развивавшимся сближением Екатерины и Дашкова, который выразил ей полную лояльность и желание помочь занять трон. Екатерина вспоминала преданность Дашкова: «При самой кончине Госуд[арыни] Имп[ератрицы] Елисаветы Петровны прислал ко мне князь Михайла Иван[ович] Дашков, тогдашний капитан гвардии, сказать: „Повели, мы тебя взведем на престол“. Я приказала ему сказать: „Бога ради, не начинайте вздор; что Бог захочет, то и будет, а ваше предприятие есть рановременная и несозрелая вещь“»[110].

Беспокоясь о безопасности мужа, сознавая его импульсивность и, возможно, подталкиваемая чувством ревности, Дашкова решила отослать его куда-нибудь подальше от Петербурга. Кажется, она также боялась, что и ее вышлют в Москву, из-за того что ее муж впал в немилость. Во вторую неделю января 1762 года она обратилась к дяде и сестре с просьбой помочь получить для Михаила Дашкова назначение за границу. Их усилия увенчались успехом, и, к ее большому удовлетворению, Дашкова узнала, что муж должен немедленно отправиться послом в Константинополь. В феврале он уехал из столицы в Москву, а затем в свою усадьбу Троицкое, где и оставался до начала июля. Должно быть, он знал, что в столице вскоре произойдут драматические перемены. Пока он ожидал бурных петербургских событий, для его жены единственным противоядием от сердечной боли, вызванной его отъездом, кажется, был заговор. «Я осталась одна, — писала Дашкова, — больная и печальная; силы мне придавали лишь размышления над проектами, которые рождались в моей голове и тут же мною отвергались, но тем не менее занимали меня настолько, что я довольно сносно переносила боль, вызванную разлукой с любимым и уважаемым супругом» (37/56).