6 Доктор Грауманн

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

6

Доктор Грауманн

Чапмен стал изучать свой новый дом. Преториус по кличке Томас был его гидом и стражником. Спальня Чапмена на верхнем этаже виллы Бретоньер располагалась прямо над спальней Грауманна, чей многокомнатный номер занимал почти весь второй этаж. В соседней с Эдди комнате жил Келлер, чья спальня была также и комнатой для изучения радиодела. Войх и Шмид жили в одной комнате, а Преториус расположился в спальне по соседству с Грауманном. На нижнем этаже размещались столовая, элегантная курительная комната с панно, расписанными в стиле Фрагонара, и большой учебный класс со столами вдоль стен и стальным сейфом в углу. В милом коттедже садовника неподалеку от главного здания на первом этаже разместилась химическая лаборатория, где было все необходимое для изготовления взрывчатки, с пестиками, ступками и рядами зловещего вида бутылок, выстроенных вдоль стен.

Франц Штоцнер (он же Франц Шмидт), немецкий агент с акцентом лондонского кокни, до войны работавший официантом в Лондоне.

Весь штат прислуги на вилле Бретоньер был из числа местных жителей. Тридцатилетняя Одетта занималась кухней и хозяйством, ей помогала дочь-подросток Жанетт. Двое приходящих садовников, один из которых был бывшим заключенным, каждый день стригли траву, ухаживали за цветниками, пропалывали овощные грядки и кормили цыплят, гусей и свиней, содержавшихся в подсобном хозяйстве.

Обучение Чапмена начали немедленно. Для него изготовили список сигналов азбуки Морзе, и с помощью Келлера и Преториуса Эдди усвоил разницу между точкой и тире.

Затем он перешел к буквам, состоящим из двух элементов, потом — из трех и наконец научился выстукивать весь латинский алфавит. Его научили основным условным обозначениям, используемым в радиоделе, методам запоминания последовательностей букв, а также сборке рации.

Через три дня после прибытия Чапмена садовников отослали по домам пораньше, и Войх организовал в саду рассчитанный по времени взрыв, а затем продемонстрировал в лаборатории «химическое смешивание». Краснолицый диверсант обращался с летучими соединениями с чрезвычайной сноровкой, и Чапмен, гордившийся своим умением работать со взрывчаткой, был воистину впечатлен: «Он лишь брал в руки какое-нибудь вещество, смотрел на него, пробовал — и тут же начинал смешивать. Не думаю, чтобы он был химиком, — скорее, просто у него был большой опыт». Каждый день Чапмен и Войх работали в лаборатории, изготовляя самодельные бомбы и зажигательные смеси из самых простых ингредиентов — сахара, растительного масла, бертолетовой соли. Эдди изо всех сил старался запоминать составы смесей.

Карл Бартон (он же Германн Войх), главный инструктор по диверсионной деятельности на вилле Бретоньер.

Готовя Чапмена к парашютному прыжку, Лео начал учить его падать и перекатываться. К самому высокому в саду буку приставили лестницу; высота, с которой прыгал Эдди, постоянно увеличивалась, пока он не научился сигать с высоты 30 футов, не получая травм. После нескольких лет тюрьмы он был не в лучшей физической форме, поэтому Лео разработал для него жесткую программу тренировок: Эдди рубил дрова, пока у него не начинали болеть плечи, и каждое утро в сопровождении Преториуса совершал четырехмильную пробежку по берегу Эрдра. Он был впечатлен «красотой реки около Нанта», осознавая, что лишь после тюрьмы «начал понимать, сколько прелести таится в окружающем нас мире».

Для Чапмена это были неожиданно идиллические дни. Колокольчик сзывал всех на завтрак к половине девятого. С десяти утра Эдди учился отправлять радиограммы, связываясь с отделениями абвера в Париже и Бордо. Остаток утра проходил в изучении диверсионной работы, занятиях по шифрованию или парашютными прыжками. Обедали в половине первого, затем следовал отдых — до трех или половины четвертого, после чего вновь начинались занятия. Вечерами они играли в бридж или в шары на газоне либо отправлялись в Caf? des P?cheurs — «Рыбацкое кафе», небольшой, отделанный деревом бар в ближайшей деревеньке, где, потягивая пиво по 3 франка за кружку, они смотрели, как солнце садится за рекой. Иногда в компании товарищей Чапмен выезжал в деревню, чтобы затовариться продуктами с черного рынка: свежими яйцами, хлебом, ветчиной и вином. Закупками занимался один из водителей, бельгиец по имени Жан, поскольку с немцев французские фермеры запросили бы больше. Еда была дорога — ветчина могла обойтись в две с половиной тысячи франков, — но у них, кажется, не было недостатка в деньгах.

На вилле Бретоньер алкоголь лился рекой. Особенно впечатляли таланты доктора Грауманна: Чапмен подсчитал, что тот выпивал не меньше двух бутылок вина за вечер, после чего опрокидывал немалое число стопок бренди. Но, похоже, алкоголь его вообще не брал. По субботам вся команда загружалась в четыре машины, принадлежавшие подразделению, с французскими номерами и эсэсовскими пропусками, и отправлялась в Нант, где они обедали в «Шез Элль», танцевали в «Кафе де Пари» или заходили в кабаре «Ле Куку», где шампанское продавали по 300 франков за бутылку. Чапмен ни за что не платил, при этом его снабжали карманными деньгами в неограниченном количестве. Во время поездок в город Чапмен заметил буквы V — знак французского Сопротивления, — нарисованные мелом во многих людных местах. Какой-то упорный нацист нарисовал внутри каждой V по свастике, таким образом «меняя пропагандистский знак». Кое-кто из мужчин захаживал в контролируемый нацистами городской бордель — курносый Альберт был его завсегдатаем, восхваляя очарование тамошних «красоток» — les jolies filles — с таким жаром, что заработал прозвище Joli Albert — Красавчик Альберт, — впрочем, нимало не соответствующее действительности.

Чапмен с удовольствием проводил время в компании Войха: «Он любил жизнь, у него всегда было много денег, к тому же он был весьма вульгарен, любил женщин и вино». Бывший боксер, Войх был невероятно силен. Он часто вызывал остальных на своеобразное состязание в рестлинге, где каждый соревнующийся должен был, сжав руку соперника, вынудить того опуститься на колени. В этих схватках Войх всегда побеждал.

Чапмен уже начал воспринимать этих людей как друзей. Он даже не сомневался, что имена, под которыми он их знал, были настоящими. Однажды он слышал, как Томаса назвали Преториусом, — но решил, что это, должно быть, кличка.

Однако при всем своем пьяном дружелюбии его новые товарищи оставались скупыми на слова, осторожными в повадках и крайне скрытными во всем, что касалось их жизни вне виллы Бретоньер. Время от времени Войх или Шмидт исчезали на неделю или более долгий срок. Иногда по возвращении Чапмен осторожно интересовался, где они побывали. Беседа, как он вспоминал позднее, всегда проходила по одному и тому же сценарию:

— Хорошо съездили?

— Да, неплохо.

— А где были?

— Далеко. За границей.

Чапмен научился никогда не требовать прямого ответа. Однажды, когда оба были не совсем трезвы, он спросил у Войха, приходилось ли тому бывать в Америке. Собеседник холодно усмехнулся в ответ:

— А зачем тебе это знать?

Внешне неформальная атмосфера скрывала строгую секретность. Все важные документы хранились в офисном сейфе. Время от времени Чапмен наблюдал, как Грауманн уходил в сад с секретным документом или письмом, «вынимал его и, прикуривая сигарету, тут же поджигал бумагу и сжигал весь конверт». По ночам две свирепые эльзасские овчарки охраняли территорию, заставляя незваных гостей держаться подальше, а Чапмена — оставаться внутри. Как-то утром Келлер, застав Эдди одного в радиокомнате, резко приказал ему выйти. После этого дверь всегда оставалась запертой, кроме того, ее снабдили электрической сигнализацией. Когда Грауманн узнал, что Чапмен по утрам плавает в Эрдре, он устроил персоналу свирепый разнос: «Боже мой! Почему он ходит один? У него же нет документов! А если его заберет французская полиция?»

Позже шеф отвел Чапмена в сторону и благожелательно пояснил: «Пожалуйста, если выходишь за территорию, бери с собой кого-нибудь из ребят. Им приказано составлять тебе компанию в любое время, если ты пожелаешь куда-нибудь отправиться».

Тем не менее Эдди неизбежно узнавал по крохам кое-что о своих товарищах. Лео, Войх и Шмидт были «в общем веселые ребята, парни из деревни». Войх хвастался, что перед войной принимал участие в олимпийских соревнованиях по боксу. Он явно хорошо знал Лондон и становился сентиментальным, вспоминая свою бывшую девушку, горничную-ирландку из лондонского отеля «Гайд-парк». По некоторым обмолвкам Чапмен узнал, что Войх принимал участие в организации взрыва в парижском отеле перед вторжением немцев во Францию. Во время этого теракта погибло множество офицеров союзников. Мелкие, но яркие детали проясняли кое-что об их прошлом. Томас при каждом удобно случае надевал галстук цветов университетской команды гребцов и хвастался, что когда-то был лучшим гребцом в Саутхемптоне. Альберт признался, что перед войной был агентом немецкой компании в Либерии. Лео был профессиональным боксером, участвовал в боях за деньги.

Как-то раз Эдди спросил Шмидта, откуда у него взялся акцент кокни. Тот объяснил, что перед войной работал в лондонском ресторане «Фраскатис». Он бывал в кое-каких излюбленных местах Чапмена в Сохо, включая «Смоки Джо» и «Гнездо», и вспоминал вечеринки с танцами в Королевском театре около Марбл-Арч. Понемногу до Чапмена начало доходить, что эти люди, скорее всего, были больше чем просто инструкторами: они были опытными действующими шпионами и диверсантами, не раз забрасывавшимися во Францию и Британию после начала войны.

Однако если о большинстве «ребят» Чапмену удалось кое-что узнать, то их руководитель хранил свое прошлое за стальными ставнями вежливости. В время практики по радиоделу Грауманн дал Чапмену задание транслировать детские песенки вроде «У Мэри был ягненок» и «Маленький поросенок пошел на базар». «Мне казалось, такие вещи мог знать только англичанин», — вспоминал Чапмен. Однако Грауманн утверждал, что был в Англии лишь однажды. Когда Чапмен поинтересовался, откуда у него столь прекрасное английское произношение, он ушел от ответа на подразумеваемый вопрос, заявив, что у него был «очень хороший частный учитель».

Как-то вечером во время ужина речь зашла о собаках. «Покажу вам фотографию своего пса», — сказал Грауманн, поднимаясь из-за стола. Через несколько минут он вернулся с частью фотографии: на ней можно было разглядеть собаку, однако лицо того, кто держал ее, было оборвано.

На самом деле «доктор Штефан Грауманн» таковым ничуть не являлся. Его звали Штефан Альберт Генрих фон Грёнинг. Он был аристократом чистейших голубых кровей, сказочно богатым и отличался изысканным вкусом. «Действительно хороший бренди», которым он угощал Чапмена в его первый вечер на вилле, был лейтмотивом его жизни.

Фон Грёнинги на протяжении восьми столетий были знатнейшим семейством северогерманского города Бремена. Они скопили огромное состояние благодаря удачной торговле и еще более удачным бракам. За многие годы из знатного клана вышли семнадцать членов бременского городского парламента и один знаменитый дипломат XVIII века, Георг, учившийся с Гете в Лейпциге и бывший затем послом при дворе императора Наполеона. В знак признания его заслуг он был пожалован дворянской приставкой «фон». С тех пор семейство фон Грёнинг неизменно становилось все богаче и знатнее.

Рожденный в 1898 году, Штефан с младенчества пользовался всеми возможными привилегиями. Его мать, американка, немка по происхождению, наследница большого состояния, носила имя Хелена Грау (вот почему Штефан выбрал себе шпионский псевдоним Грауманн). Дома фон Грёнинги говорили по-английски, с акцентом, присущим высшим классам общества. Они жили в огромном пятиэтажном доме на главной площади Бремена, воплощенном в камне и штукатурке самодовольном свидетельстве благополучия. В доме была прекрасная библиотека, несколько портретов кисти старых мастеров и целая армия слуг, все к услугам юного Штефана: один чистил ему туфли, другой готовил еду, третий отвозил мальчика в лучшую частную школу в экипаже с застекленными окнами и фамильным гербом.

Жизнь баловня судьбы чуть было не закончилась для фон Грёнинга в 1914 году, когда разразилась Первая мировая война и он решил отравиться в армию. Однако юному Штефану не пришлось в грязи и дискомфорте прозябать в окопах; он ушел в отставку обер-лейтенантом легендарных «Белых драконов» — наверное, самого элитного кавалерийского подразделения императорской армии.

Штефан фон Грёнинг в молодости, в бытность свою офицером Белых драгун (1914).

Фон Грёнинг принимал участие в последней в истории крупной кавалерийской атаке, в ходе которой большая часть его отряда была уничтожена британским пулеметным огнем. Он выжил — и был награжден Железным крестом второго класса «За храбрость». Но для фон Грёнинга война оказалась короткой: он подхватил пневмонию, затем заболел туберкулезом и в результате был комиссован из армии по состоянию здоровья. Мать отправила его на лечение в Давос, знаменитый спа-курорт в Швейцарии, где он повстречал уроженку Уэльса Глэдис Нотт Джиллард и влюбился в нее. Она также болела туберкулезом, была столь же знатна, но совершенно без гроша за душой. Они поженились в Давосе, в церкви Святого Луки, 19 декабря 1923 года.

Молодые фон Грёнинги сняли огромный особняк «Вилла Бэби» в Давосе, а затем отправились путешествовать — обратно в Бремен, затем в Гамбург и, наконец, в Баварию. Попутно Штефан приобрел компанию по торговле кофе «Грёнинг и Шиллинг», которая практически сразу же прогорела. Он начал играть на бирже, на чем потерял еще больше. Если бы фон Грёнинг не полагал, что считать деньги — занятие вульгарное, он понял бы, что, если не учитывать владение огромным домом в Бремене и несколькими дорогими полотнами, он близок к банкротству.

Обаятельный, храбрый, интеллектуально одаренный, но ленивый, к концу Первой мировой войны фон Грёнинг пришел к тупику, в котором и пребывал последующие семнадцать лет. Он не хотел учиться. Он коллекционировал гравюры Рубенса и Рембрандта. Он иногда путешествовал, много пил и не занимался никакими физическими упражнениями (однажды ему довелось прокатиться на велосипеде, после чего он объявил это занятие «неудобным» и более никогда к нему не возвращался). После того как вылетело в трубу его кофейное предприятие, фон Грёнинг более не желал заниматься ни бизнесом, ни торговлей. Он полностью посвятил свою жизнь традиционным занятиям богача, каковым легкомысленно себя полагал. «Он был умен, с ним было приятно общаться, — вспоминал один из членов семьи. — Но в жизни он так ничем по-настоящему и не занялся».

Штефан и его жена одинаково любили маленьких собачек и крепкие напитки и обожали тратить деньги, которых у них не было. Больше их ничто не интересовало. Они развелись в 1932 году из-за «незаконной связи фон Грёнинга с другой женщиной». С него причитались алименты в размере 250 марок в месяц, которые выплачивала его мать. Кроме того, он обязался заплатить Глэдис 4000 марок единовременно, чего так никогда и не сделал. Глэдис пришлось преподавать английский в гамбургской школе, тогда как ее бывший муж целыми днями валялся на диване в библиотеке фамильного особняка, читал книги на немецком, английском и французском и курил сигары. Тем не менее они остались друзьями. Фон Грёнинг не умел наживать врагов.

За развитием фашизма фон Грёнинг наблюдал издалека. Он был патриотом-монархистом и старомодным аристократом с младых ногтей. Ему не было дела до скандальных выступлений «коричневых рубашек» и их экстремистских идей. Он полагал антисемитизм вульгарным, а Гитлера считал австрийским хулиганствующим выскочкой (впрочем, это мнение он держал при себе).

Разразившаяся Вторая мировая война дала Грёнингу с его бессмысленным существованием новую цель. Он вновь поступил в германскую кавалерию — впрочем, существенно отличавшуюся от элегантных уланов времен его юности — и отправился служить на Восточный фронт в качестве штабного офицера ставки главного командования группы армий «Центр». Через год он попросил перевести его в абвер. Секретная военная разведка германского Верховного командования была своего рода идеологической аномалией. Среди ее сотрудников было некоторое количество фанатичных наци, однако немало было и людей типа фон Грёнинга — офицеров старой школы, стремившихся выиграть войну, но не согласных с идеологией нацизма. На абвере лежал отпечаток личности его руководителя, адмирала Вильгельма Канариса, чрезвычайно проницательного разведчика, руководившего абвером как собственной феодальной вотчиной. Гитлер никогда не доверял Канарису — и не зря, ведь именно адмирал в конечном итоге начал переговоры с Британией, пытаясь выяснить, согласятся ли союзники прекратить войну в обмен на свержение фюрера.

Шпионаж нравился фон Грёнингу — как с интеллектуальной, так и с идеологической точки зрения. Сам он, с его знанием языков, английской и американской культуры, был ценным приобретением для секретной службы. Годы, проведенные в бездеятельности в бременской библиотеке, не были потрачены зря: за полуприкрытыми глазами и жизнерадостной манерой общения скрывался знающий и циничный студент-гуманитарий. Внешняя приветливость заставляла других открывать ему сердца, однако сам он, как полагалось фон Грёнингу из Бремена, всегда держал дистанцию. «Он мог найти общий язык с любой компанией, но всегда помнил, кто он». В абвере он быстро стал восходящей звездой, и, когда Канарис искал кандидатуру на пост руководителя новой разведшколы в Нанте, кандидатура фон Грёнинга оказалась само собой разумеющейся.

Фон Грёнингу нравился Чапмен. Его привлекала энергия, бьющая через край, столь отличная от его собственной аристократической апатии. Кроме того, он понимал, что может превратить этого парня в мощное секретное оружие.

На фотографии, которую он показал Чапмену, когда-то была изображена Глэдис, поглаживающая их комнатную собачку — силихемтерьера. Однако перед тем, как спуститься вниз, он тщательно оборвал изображение Глэдис. Фон Грёнинг не хотел идти даже на минимальный риск того, что Чапмен узнает его жену-британку, получив таким образом ключ к истинной личности «доктора Грауманна».

Фон Грёнинг старался как можно сильнее привязать Чапмена к своей команде. Психологический трюк был простым, но эффективным: англичанину льстили и во всем потакали, погружая его в насыщенную атмосферу секретного братства. Как многие жестокие люди, включая и самого Гитлера, сотрудники нантского подразделения абвера могли быть сентиментальными и испытывать ностальгию. Фон Грёнинг организовал «домашний уголок» на бюро в курительной, куда всем сотрудникам предлагалось помещать фотографии своих родных мест, и каким-то образом достал фото городка Бервик-он-Твид, — это город был ближайшим к родному для Чапмена Бернопфилду из всех, снимки которых он смог найти. Дни рождения отмечались с пирогами, подарками и потоками спиртного. Фон Грёнинг поощрял неформальный подход, разрешая сотрудникам рисовать граффити на стенах неиспользуемых помещений мансардного этажа. Кто-то изобразил карикатуру на Гитлера в виде морковки — наверняка это был Чапмен, который к тому же нарисовал блондинку, сильно напоминающую Бетти Фармер.

Рисунок на обоях виллы Бретоньер, разведшколы абвера в Нанте. Лицо, по-видимому, нарисованное самим Чапменом, напоминает Бетти Фармер, подружку Эдди.

Гитлер в виде морковки, рисунок на обоях виллы Бретоньер: свидетельство того, что фон Грёнинг не слишком стремился насаждать в своих подопечных почтение к фюреру.

Фон Грёнинга развлекло изображение Гитлера в виде овоща, однако он счел своим долгом напомнить Чапмену, что тот теперь солдат победоносной германской армии, завоевавшей половину Европы и вскоре собирающейся поставить на колени Великобританию и Россию. Преториус, наиболее убежденный нацист во всей компании, не жалел сил на национал-социалистическую агитацию.

Сочетание здорового образа жизни, хорошей пищи, близких отношений с товарищами и пропагандистских ухищрений не могло не достичь желаемого эффекта. Чапмен чувствовал, что его захватывает, как он говорил, «германский дух». Его тщеславие подогревала уверенность в том, что вся шпионская школа, где собрались крутые и здорово пьющие ребята, была устроена лишь для него одного. Каждая трапеза начиналась с того, что собравшиеся хором выкрикивали «Хайль Гитлер!» — и Чапмен в их числе. Когда Томас заявил, что Британия проигрывает войну, Чапмен поверил ему, хотя подобное злое торжество «заставило болеть сердце».

В конце вечеринки с выпивкой ученик шпионской школы с чувством распевал вместе со всеми «Лили Марлен». Это была, как он объявил, его любимая песня, потому что она выражала «надежды каждого мужчины, покинувшего свою возлюбленную».

Обработка Чапмена шла полным ходом. Однако она не была даже наполовину столь успешной, как воображал себе фон Грёнинг.

Невозможно сказать, когда именно Чапмен решился следить за своими немецкими учителями шпионажа. Много лет спустя он откровенно признавался, что не знает, когда и даже зачем он начал собирать информацию. Быть может, понимая неопределенность своего будущего, он просто решил обзавестись страховым полисом. Инстинкты шпиона и вора во многом похожи: и тот и другой торгуют краденым товаром, пользуясь сходными принципами. Цена информации зависит от жадности покупателя, и все-таки на этом рынке правила диктует продавец. Поначалу медленно и с величайшей осторожностью Чапмен начал собирать секретные сведения, которые могли представлять интерес для британской разведки.

Он заметил, с каким вниманием фон Грёнинг читает раздел частных объявлений The Times, а иногда и Manchester Gardian, время от времени подчеркивая фразы и делая выписки. Он нечаянно услышал, что во время одной из своих отлучек, о которых тот никогда не рассказывал, Войх был с диверсионным заданием в Испании. Однажды, когда дверь из классной комнаты в маленькую прихожую случайно оставалась открытой, Чапмен заметил там не меньше 50 фунтов динамита в аккуратных брикетах. В комнате фон Грёнинга, в шкафу он увидел вешалки с немецкой военной формой — «различных войск, каких угодно, с разными номерами». Он обратил внимание, что после занятий по радиоподготовке Грёнинг тщательно запирает шифровальные книги в сейф. Чапмен был уверен, что, будь у него такая возможность и немного взрывчатки, он сумел бы вскрыть его.

Позже Чапмен говорил, что изготовил набор отмычек, дабы иметь возможность порыться в разнообразных запертых ящиках. Это едва ли правда, учитывая пристальную слежку за ним, однако он действительно подглядывал за своими товарищами — в буквальном смысле, просверлив небольшое отверстие в полу своей спальни, ведущее в туалетную комнату фон Грёнинга. Если бы это обнаружилось, он собирался сообщить, что уже запасся химикатами из лаборатории и собирался потравить крыс, которые бегали за панелями и мешали ему спать по ночам. Прижав ухо к отверстию, он мог кое-как слышать разговоры внизу, — впрочем, из них он не узнал ничего интересного. Он начал делать записи, фиксируя частоты, кодовые слова и время радиообмена между Нантом, Парижем и Бордо. Он зафиксировал расположение противовоздушных зенитных установок в районе, расположение германского военного штаба, расквартированного в замке на другом берегу реки и замаскированного камуфляжной сетью. Хотя ему приказывали этого не делать, он тщательно записывал все химические формулы бомб.

Обучение набирало обороты, и старшие офицеры абвера все более интересовались протеже фон Грёнинга. Эдди обнаружил, что его все чаще проверяют и тестируют, будто какой-нибудь призовой экземпляр на сельской ярмарке. В мае Преториус доставил его в Париж, на квартиру на рю де Луин, где Чапмена встретил толстый краснолицый мужчина, который пил шампанское и рассказывал английские анекдоты, но при этом успевал задавать весьма острые вопросы. По его поведению Чапмен заключил, что тот, должно быть, «очень большая шишка» в организации. Фон Грёнинг заметил лишь, что это был «один из лучших людей».

Вскоре после этого в школу на автомобиле с водителем приехал из Анжера немец в гражданской одежде. Незнакомец был чрезвычайно безобразен и совершенно лыс, не считая нескольких прядок волос на затылке, с какими-то выцветшими зубами, на некоторых из них были золотые коронки. Он был в толстом пальто, с кожаным портфелем и постоянно курил сигары. Фон Грёнинг относился к нему с величайшим почтением. Чапмен подумал, что незнакомец «похож на жиголо». Лысый придирчиво расспрашивал Чапмена о радиокодах и диверсионной работе. После его отъезда Преториус проговорился, что то был «старый гестаповец», глава контрразведывательной службы в Западной Франции. Он отвечал за поимку вражеских шпионов и круглыми сутками с командой радиоперехватчиков колесил по дорогам, отлавливая «черные рации» — радистов-нелегалов, отправляющих шифровки в Великобританию. Контрразведчик из Анжера попросил, чтобы Чапмена на месяц перевели в его команду и тот мог поработать «осведомителем, подсаженным к агентам союзников, находящимся в тюрьме у немцев, да и вообще помочь в поимке шпионов». Фон Грёнинг с негодованием отверг эту просьбу. Фриц был его собственностью, и фон Грёнинг не собирался его никому уступать.

В июне 1942 года Чапмен отправился в Париж, чтобы совершить свой первый настоящий парашютный прыжок. Ему сообщили, что для начала он прыгнет с 900 футов, а потом высоту постепенно доведут до 1500 футов. После ночи в «Гранд-отеле» и ужина в итальянском ресторане «Поккарди» на левом берегу Сены Чапмена отвезли на небольшое взлетное поле неподалеку от аэропорта Ле-Бурже к северо-востоку от Парижа — то самое, на котором пятнадцатью годами раньше приземлился Чарльз Линдберг, завершивший перелет через Атлантику. Чапмена с парашютом погрузили на борт бомбардировщика «юнкерс», и через несколько минут он уже парил над сельской Францией. Первый прыжок прошел вполне удачно, а вот совершенный тут же второй чуть было не оказался для него последним. Парашют раскрылся неправильно, надувшись под порывом ветра, когда он был лишь в 50 футах от земли. Его тряхнуло в воздухе, а затем изо всех сил швырнуло лицом в бетон аэродрома. Чапмен потерял сознание и недосчитался нескольких зубов: переднего, клыка и нескольких коренных. Немецкий доктор кое-как подлечил его, а после возвращения в Нант фон Грёнинг отправил Чапмена к лучшему дантисту, доктору Биже, который занялся ремонтом поврежденной физиономии Чапмена. Через две недели его работы Чапмен оказался обладателем отличного набора золотых зубов взамен потерянных, а абверу достался счет на 9500 франков. Стоимость этих зубоврачебных услуг стала причиной первого обмена весьма резкими репликами между фон Грёнингом и его парижским начальством.

Чапмен постепенно осваивал искусство владения рацией. Преториус, протестировав его с помощью секундомера, объявил, что Чапмен может вести передачу со скоростью семьдесят пять знаков в минуту с использованием ручного шифра (отличного от того, который использовался в шифровальной машине «Энигма») на базе кодового слова ПАХТА. Без кодового слова, заверил Преториус, шифр не поддается расшифровке. По секрету Чапмену сообщили, что, как у большинства радистов, у него уже выработался свой «почерк» — индивидуальный стиль, который может узнать другой радист или получатель сообщения. Чапмен всегда заканчивал свои сообщения своеобразным «смайликом» — ХЕ ХО ХУ ХА — или какой-либо вариацией на эту тему. Он называл эту своеобразную подпись «своим маленьким девизом».

Скоро он перешел с германского передатчика на радиостанцию британского производства, наверняка полученную при поимке какого-нибудь английского агента во Франции. Обычно учебные радиопередачи кодировались с немецкого, но его также просили передавать тексты на английском и французском. Он передавал в эфир стихи, песенки, пословицы и поговорки. Однажды он послал текст: «Здесь очень холодно, но лучше, чем в России». Он передал Морису, терпеливому старшему радисту парижской станции, просьбу купить для их домоправительницы Одетты свадебный подарок от его имени. Чуть позже он попробовал отстучать английский анекдот: «Человек, придя в магазин, спросил, сколько стоят выставленные там галстуки. Услышав очень высокую цену, он удивился, заявив, что за эти деньги можно купить пару туфель. „Но вы будете выглядеть очень странно, если у вас вокруг шеи будет повязана пара туфель“, — ответил продавец. Фриц». Это был не самый смешной анекдот, но у парижского радиста, похоже, чувство юмора отсутствовало начисто. «Что за чушь?» — передал в ответ Париж.

Лето пришло на смену весне. Вилла Бретоньер была местом тихого уединения, где можно было безопасно устраивать оглушительные взрывы в саду позади дома. Когда от соседей поступали жалобы, им отвечали, что немецкие саперы подрывают мины, найденные в ходе строительства дороги. В июле фон Грёнинг доложил в Париж, что Фриц прошел ряд испытаний, доказавших, что его обучение идет успешно. Шеф нантской шпионской школы был доволен собой. Руководить учреждением, расположившимся на вилле Бретоньер, было все равно что рулить чрезвычайно закрытым частным мужским клубом, пусть даже его члены были весьма неотесаны.

Вилла Бретоньер. Этот снимок, сделанный фон Грёнингом в 1942 г., лежал в его портмоне до конца жизни.

Чапмен тоже был счастлив. «У меня было все, чего я хотел», — вспоминал он. Кроме того, у него появился новый товарищ. Во время одной из поездок на местный черный рынок он купил себе молодого поросенка, которого назвал Бобби. Имя, несомненно, было отголоском его прежней жизни. Британские полицейские-бобби (которых с гораздо меньшей любовью именовали также и «свиньями») многие годы преследовали его. И вот теперь свинья Бобби тоже повсюду его сопровождала. Умное и ласковое животное, Бобби жил при доме. Стоило Чапмену свистнуть, как Бобби мчался к дому, словно хорошо выдрессированная собака, и падал на спину, задрав в воздух копытца и ожидая, чтобы ему почесали животик. Когда Чапмен плавал в Эрдре (фон Грёнинг все же забыл свои опасения и позволил ему купаться в одиночестве), Бобби составлял ему компанию, плескаясь на илистом мелководье. Затем англичанин и его верный поросенок, довольные, направлялись домой, бредя среди первоцветов и желтых ирисов.