Глава двадцать третья. 5 августа 1962 года

Глава двадцать третья. 5 августа 1962 года

Ранним утром 5 августа 1962 года сержант Джек Клеммонс исполнял обязанности начальника смены, замещая того лейтенанта, который обычно отвечал за данный полицейский участок в западном Лос-Анджелесе, но в этот день был свободен от дежурства. В четыре двадцать пять на его письменном столе зазвонил телефон и чей-то голос произнес: «Мэрилин Монро мертва, она совершила самоубийство». Поскольку ночь прошла спокойно и в околотке ничего особого не произошло, Клеммонс решил заняться этим делом лично.

Прибыв по адресу Пятая Элен-драйв, 12305, приблизительно через десять минут, Клеммонс увидел в спальне обнаженную молодую женщину, лежащую лицом вниз и не подающую признаков жизни, с притянутой к телу простыней. В комнате находились Гринсон и Энгельберг; Милтон Радин уже успел выйти. Клеммонс заметил (и позднее размышлял над этим фактом), что в момент его прибытия Юнис была очень занята возней со стиральной машиной.

По словам сержанта, именно Юнис изложила ему ход событий, включая информацию о том, что нашла тело Мэрилин, как она сказала, «в полночь». Клеммонс немедленно задал вопрос, почему так долго не извещали полицию, на что Гринсон сразу же ответил: «Мы, врачи, прежде чем кого-либо известить, должны были иметь разрешение пресс-бюро киностудии». Это утверждение являлось чистым абсурдом, но одновременно оно позволяло обосновать более раннее появление Артура Джейкобса в доме.

Тем временем весть о трагическом происшествии молниеносно распространялась в информационных службах для прессы и радио, которые передавались на волнах, отведенных для полиции; очень быстро на место происшествия стало приезжать все больше полицейских, а среди них — офицер Мервин Ианноун (ставший позднее шефом полиции в Беверли-Хилс) и детектив-следователь сержант Роберт Э. Байрон, который взял ведение дела в свои руки и приступил к допросу Гринсона, Энгельберга и Мёррей. В этот момент следствия Юнис сменила показания о времени обнаружения тела Мэрилин на три часа ночи.

Как Клеммонса, так и Байрона не удовлетворили полученные ими показания, особенно те, которые дала Юнис. «По мнению должностного лица полиции, миссис Мёррей давала нечеткие и по возможности уклончивые ответы на вопросы о том, что в это время делала мисс Монро», — написал Байрон в официальном рапорте.

Другим должностным лицом, которое появилось на месте происшествия до наступления воскресного рассвета, был Дон Маршалл, сыщик с того же самого лос-анджелесского полицейского участка. Маршалл прибыл в тот момент, когда за ведение следствия все еще нес ответственность Клеммонс, приказавший ему «оглядеться в доме и проверить, не оставила ли Монро прощальное письмо». Маршалл провел следующие несколько часов за тем, что тщательно просматривал все бумаги, которые обнаружил в жилище актрисы.

Недалеко от кровати лежала переданная из Парижа телеграмма на английском языке, предлагающая Мэрилин выступление в сольном спектакле; однако, если не считать этого, Маршалл не нашел ничего интересного и после тщательных розысков убедился, что никакого прощального письма в доме не было. Детектив оставался на Пятой Элен-драйв в течение всего дня, на протяжении которого он допросил соседей Мэрилин, супругов Ландау, живших в доме по Южной Кармелина-стрит, 316, — всего в паре шагов от угла Пятой Элен. Как позднее проинформировал Маршалл, Эйб Ландау и его жена уверили его, что предыдущей ночью не слышали никакого шума или голосов и что в принципе мисс Монро была «очень хорошей соседкой».

Действия более широкого плана были предприняты, когда к собравшимся в доме лицам: Гринсону, Энгельбергу, нескольким сотрудникам полиции и Милтону Радину, уже возвратившемуся на место происшествия, — присоединилась Пат. Она оставалась в резиденции Мэрилин примерно два часа, а потом вернулась домой, чтобы отвечать по непрерывно звонившим телефонам на вопросы журналистов со всего мира. Вскоре после пяти часов тридцати минут тело Мэрилин Монро, накрытое розовым шерстяным одеялом, привязали к металлическим носилкам, перенесли к подъездной дорожке, ведущей к дому, и там сунули в сильно потрепанный «Форд»-комби, чтобы для начала перевезти в морг, находящийся в Вествуд-Виллидж — точно неизвестно, почему туда, поскольку обстоятельства смерти требовали вскрытия трупа, а это можно было сделать только в бюро коронера, которое находилось в центре города. Скорее всего, тело увезли прежде, чем Милтон Радин как адвокат Мэрилин успел вступить в контакт с Инез Мелсон, управлявшей делами покойной и осуществлявшей надзор за опекой над Глэдис, а также с Джо Ди Маджио, который, как правильно предвидел Радин, лучше всех справится с вопросами организации похорон.

Вскоре после восьми утра в воскресенье, 5 августа, тело Мэрилин оказалось в городском морге. В десять тридцать заместитель коронера, доктор Томас Ногучи, закончил вскрытие тела Мэрилин.

Вернувшись на Пятую Элен-драйв, полиция по-прежнему охраняла дом. Потом возникли абсурдные сообщения о том, что руководство студии «Фокс» распорядилось «сжечь в огромном мексиканском камине груды документов». Появились также сплетни, что «ломом был выломан замок в металлическом шкафчике с документами и там перетрясли все ящички и полки» с целью изъять оттуда бумаги, ставящие под угрозу безопасность Соединенных Штатов. Все это было сплошной бессмыслицей и выдумкой. По мнению офицера Дона Маршалла, который на протяжении всего дня не покидал дома Мэрилин, «никто и ничего не уничтожил»[503].

Однако кое-что было слегка подремонтировано. Юнис позвонила своему племяннику Норману Джеффрису с просьбой вставить в раму небольшое стекло, которое, по-видимому, выбил кочергой Гринсон; это обеспечит дом от попытки проникнуть внутрь, после того как полиция в воскресенье вечером официально опечатает все домовладение. Когда стекло было вставлено, а стирка закончена, Юнис наконец покинула виллу — на один день позже, чем запланировала. В доме Мэрилин Монро она оставила после себя действительно идеальный порядок.

Совершенно иным делом занимался в это время Томас Ногучи, проводивший анатомирование Мэрилин. В этом ему помогал внимательный и проницательный наблюдатель, мнение которого будет иметь переломное значение для выяснения причины смерти Мэрилин.

В 1962 году Джон Майнер являлся заместителем прокурора округа Лос-Анджелес и начальником отдела судебной медицины; по долгу службы и характеру выполняемых функций он был также представителем судебного врача в бюро коронера. Майнер преподавал также судебную психиатрию в университете Южной Калифорнии, и его особенно уважали за проведенные им многочисленные экспертизы в сфере судебной медицины, связанные с оценкой самоубийств, а также случаев смерти, которые принимались за самоубийства. В качестве сотрудника бюро коронера Майнер участвовал во вскрытиях всех лиц, смерть которых была сочтена не носящей естественного характера, что означает более пяти тысяч случаев аутопсии. В 1962 году судебным врачом и коронером округа Лос-Анджелес был доктор Теодор Карфи, который назначил для проведения анатомирования трупа Мэрилин Монро доктора Томаса Ногучи, заместителя судебного врача.

Предварительный отчет бюро окружного коронера, датированный и подписанный доктором Ногучи в воскресенье, в десять тридцать утра, находится в архиве морга, подчиняющемся окружному коронеру и находящемся в здании суда, в папке под номером 81128. Первое дополнение: отчет о химическом составе крови и печени — датировал и подписал в восемь утра 13 августа главный токсиколог Р. Дж. Абернети (документ № 81128-1). Предварительное заключение Карфи от 10 августа звучало так: причиной смерти «могла быть передозировка барбитуратов». 17 августа оно было изменено, и эксперты сочли, что, «скорее всего, это было самоубийство», а 27 августа Карфи опубликовал окончательное заключение с еще более сильной формулировкой, где констатировалось «острое отравление барбитуратами — прием слишком большой дозы лекарств».

Это мнение основывалось на наиболее важных химических данных, вытекающих из токсикологического анализа, которые представляются бесспорными и однозначными.

Во-первых, внешние признаки применения насилия отсутствовали. Во-вторых, в крови было обнаружено восемь миллиграммов хлоралгидрата и четыре с половиной миллиграмма нембутала — но в печени была выявлена гораздо более высокая концентрация нембутала, составляющая тринадцать миллиграммов[504]. Эти цифры имеют принципиальное значение для понимания того, каким образом умерла Мэрилин.

На столике рядом с ее кроватью полиция нашла полные и частично опорожненные флакончики с несколькими видами лекарств, в частности, с противогистаминными препаратами, а также со средствами для лечения гайморита. Там находилась также пустая упаковка от двадцати пяти стомиллиграммовых капсул нембутала, выписанных актрисе 3 августа доктором Хайменом Энгельбергом, а также десять капсул, оставшихся от первоначальной заводской упаковки, которая содержит пятьдесят пятисотмиллиграммовых капсул с хлоралгидратом, — по рецепту, датированному 25 июля и повторенному 31 июля в соответствии с полномочиями, предоставленными доктором Гринсоном.

Это явилось важной информацией для группы по изучению причин самоубийств, образованной ранее в округе по просьбе коронера с целью воспроизведения психологического портрета человека, который хочет лишить себя жизни, — портрета, способствующего установлению характерных черт потенциального самоубийцы. «После беседы с Гринсоном о психиатрическом лечении Мэрилин, — сказал член этой группы доктор Роберт Литмен, — для нас было ясно, что мы можем сделать только один вывод: это было самоубийство или, по крайней мере, игра со смертью». Однако Литмен и его коллеги не верили, что Мэрилин сознательно и предумышленно покончила с собой: «С момента, когда группа в 1960 году начала свои исследования, мы ни разу не встречались с таким случаем, когда после приема барбитуратов человек настолько сильно одурманен, чтобы не знать, что именно он сейчас делает».

И тем не менее Литмен и его коллеги согласились с вердиктом, что в данном случае имело место самоубийство, поскольку они консультировались исключительно со своим коллегой Гринсоном и поскольку — в качестве группы по изучению причин самоубийств — они были нацелены только на поиск самоубийств и отбрасывали альтернативные возможности почти без рассмотрения. Мэрилин не была психотической личностью, и, кроме того, как многозначительно добавил доктор Норман Фарберов, другой член указанной группы, она не являлась «наркоманкой среди наркоманов, а также не была сильно зависима от лекарств. Дозы, которые она принимала, можно определить как находящиеся в диапазоне от небольших до средних. И, насколько я мог установить, она наверняка не была психически неуравновешенной личностью». Кроме того, как сказал Литмен, «мы хотели покончить с этим, принять окончательное решение, закрыть дело, выдать свидетельство о смерти и позабыть обо всем. Разумеется, оказалось, что эта надежда была тщетной. Никто и никогда об этом не забыл».

Томас Ногучи, Джон Майнер и по меньшей мере трое других судебных патологоанатомов, пользующихся огромным уважением, пришли к выводам, совершенно отличающимся от тех, которые сделали Карфи и группа по изучению причин самоубийств[505].

«Я не считал, что она совершила самоубийство, — сказал Джон Майнер через тридцать лет. — А после разговора с доктором Гринсоном еще более утвердился во мнении, что мисс Монро не покончила с собой. В принципе, он сам тоже в это не верил».

Майнер, не поверивший заключению о самоубийстве по чисто медицинским соображениям, получил подтверждение своего мнения в беседе с Гринсоном, от которого узнал, что Мэрилин не только строила обширные планы на будущее, но и «считала, что все плохое уже осталось позади и теперь она сможет начать новую жизнь».

Решающее значение для подтверждения мнения Джона Майнера и для формулирования окончательных выводов в деле о смерти Мэрилин Монро имеет детальное ознакомление с результатами посмертных химических анализов. Невзирая на то, какие лекарства стали причиной смерти, они могли попасть в организм покойной только тремя путями: перорально [через рот], с помощью укола или посредством клизмы.

Мэрилин по нескольким причинам не могла умереть вследствие перорального приема таблеток или капсул.

Во-первых, каждый разбирающийся в данном вопросе судебный патологоанатом, сравнив концентрацию нембутала в крови с его количеством в печени, без труда установит, что Мэрилин жила еще много часов после приема указанного лекарства. Не наблюдалась также «перегруженность желудка или желудочно-кишечного тракта»; в принципе, как констатирует отчет Ногучи, следы лекарств не обнаружены ни в желудке, ни в двенадцатиперстной кишке, где происходит их всасывание. Это означает, что на протяжении всего дня, когда Мэрилин еще жила и нормально функционировала, процесс метаболизма[506]с участием принятого нембутала достиг уже такого уровня, на котором многие токсичные субстанции перешли в печень и начался процесс их выведения из организма. По мнению Джона Майнера, «барбитураты были поглощены организмом на протяжении нескольких часов, а вовсе не минут — за строго определенное время, как указывает их высокая концентрация в печени». Данный отчет соответствует тому, что нам известно о поведении Мэрилин в течение упомянутого дня, которое сам Гринсон определил как состояние «некоторой одурманенности».

Во-вторых, умышленная передозировка нембутала явилась бы действием, которое полностью противоречит всему, что происходило тогда в жизни Мэрилин Монро, — особенно после телефонного разговора с сыном Джо Ди Маджио, о котором известно и от него самого, и также со слов Мёррей и Гринсона.

В-третьих, если по каким-то неизвестным причинам Мэрилин вдруг решила бы покончить жизнь самоубийством, то она приняла бы большое количество лекарства за один раз (а не глотала бы капсулы на протяжении всего дня, хорошо зная, какие перерывы нужно между ними устраивать и какие дозы допустимы). Барбитураты бы быстро отравили весь организм актрисы и вызвали ее смерть. Если бы случилось именно это, то почти наверняка остатки лекарства были бы обнаружены в ее желудке. «Попросту говоря, сорок или пятьдесят таблеток, — констатирует доктор Эйбрамс, — не могут раствориться в желудке так быстро. Вероятность того, что она проглотила таблетки и умерла от них, близка к нулю».

Возможность произвести укол барбитуратами также следует отбросить. Доза лекарства, которая явилась бы достаточно большой, чтобы стать причиной смерти, будучи введенной внутримышечно или внутривенно, должна была бы привести к мгновенной смерти и к гораздо более высокому уровню барбитуратов в крови. Окружной прокурор, который в 1982 году вновь рассматривал данное дело, а особенно вопрос об уровне концентрации указанных лекарств в крови, заявил следующее: «Это ведет к выводу, что Мэрилин Монро не "получила наркотик" и ей не впрыснули шприцем смертельную дозу лекарства». После инъекции такой лошадиной дозы на теле должен был остаться отек и синяк, а постепенное рассасывание последних прекратилось бы вместе со смертью актрисы. Однако «каждый миллиметр ее тела был осмотрен с помощью лупы, — сообщил в своих показаниях Майнер (и их подтвердил Ногучи), — и никаких следов от укола иглой не было замечено».

Единственный возможный способ попадания этой смертельной дозы лекарств в организм был подтвержден во время анатомирования; тогда были замечены нетипичные изменения, с которыми Майнер, как он сказал, еще до сих пор не сталкивался при проведении вскрытий. На большой части поверхности толстой кишки Мэрилин наблюдалась «значительная гиперемия и синеватая окраска» — симптомы, имеющие место при введении барбитурата или хлоралгидрата ректально, то есть через задний проход. «Следует выяснить причины столь необычной, неестественной окраски толстой кишки, — отметил Майнер в 1992 году. — Ногучи и я были убеждены, что эта сильная доза лекарства была введена в организм Мэрилин путем вливания с помощью клизмы».

Эйбрамс разделяет данное мнение:

Я никогда не видел ничего подобного во время аутопсии. С толстой кишкой этой женщины происходило нечто странное. А если говорить о самоубийстве, то мне, честно говоря, очень трудно вообразить, что пациент, который хочет принять смертельную дозу барбитуратов или даже успокоительных средств, станет морочить себе голову приготовлением раствора, а потом будет делать себе этим раствором клистир! Помимо всего прочего, неизвестно, сколько жидкости понадобится, да и нет гарантии, что организм не исторгнет раствор прежде, чем он будет впитан. Послушайте, если человек хочет отравиться барбитуратами, он просто глотает порошки или таблетки и запивает их водой!

Что касается свечек из нембутала (которые иногда ошибочно считают причиной смерти актрисы), то они вошли бы в задний проход всего лишь на глубину в десять сантиметров; однако в случае Мэрилин сигмовидная кишка, проходящая намного выше, была целиком окрашена. Таким образом, лекарство, которое стало причиной смерти, действительно было введено в организм посредством клизмы.

В этом месте следует напомнить, что Мэрилин долгие годы делала себе клизмы «из гигиенических соображений или для того, чтобы похудеть». Таковы слова доктора Майнера, но работавшие на актрису модельеры вроде Уильяма Травиллы и Жана Луи давно знали об этом способе. Далее доктор продолжал: «В значительной мере это было с ее стороны следование скоротечной моде, которая царила тогда среди актрис».

Однако, даже сделав указанный вывод, мы не получаем ответа на вопросы о том, что именно ввели в ее организм с помощью клистира и кто это сделал. Ведь все еще доподлинно не известно, какие события разыгрались в спальне Мэрилин Монро между ее разговором с сыном Джо Ди Маджио, закончившимся в семь двадцать или семь двадцать пять вечера, и теми беспорядочными ответами, которые она давала Питеру Лоуфорду в семь сорок или семь сорок пять. Пожалуй, более всего потрясает факт, когда Мэрилин, разговаривая по телефону с Лоуфордом, отдавала себе отчет, что она переступает границу того в меру нормального и хорошо ей известного сна, который вызывается наркотиками или транквилизаторами, и уходит в смерть, — и при этом знала, что не может сделать ничего, дабы изменить ход событий и предотвратить гибель. В противовес людям, говорящим, что актриса, разговаривая с Лоуфордом, дескать, подняла ложную тревогу, нужно принять во внимание простой и трагический факт — актриса знала, что умирает, и не могла ни сама выйти из этого состояния, ни позвать на помощь: «Попрощайся...»

В свете всего изложенного можно наконец установить точные обстоятельства печальной и нелепой смерти Мэрилин Монро.

Прежде всего, надлежит помнить, что Ральф Гринсон перестал прописывать Мэрилин нембутал. По его собственным словам, Гринсон «уменьшил ее зависимость от нембутала [который он уже ей не назначал], переориентировавшись в качестве снотворного на хлоралгидрат [который он назначал]». По существу, как он сказал, это означало обращенную к Хаймену Энгельбергу просьбу не выписывать Мэрилин нембутал без его разрешения: они собирались информировать друг друга о назначаемых ей лекарствах. Однако в предыдущий день Энгельберг без ведома Гринсона предоставил Мэрилин рецепт на нембутал.

Через две недели после смерти Мэрилин Гринсон написал Марианне Крис: «В пятницу вечером она сказала своему терапевту, что я будто бы разрешил ей принимать в небольших количествах нембутал. В результате тот дал ей указанное лекарство, не согласовав данный вопрос со мной, потому что у него были совсем другие проблемы и огорчения. Он только что расстался с женой». Однако в субботу Гринсон заметил, что Мэрилин, как он признался Крис, была «несколько одурманена»; этот человек слишком хорошо знал свою пациентку и был слишком опытен, чтобы не понять, после какого же лекарства она «несколько одурманена».

Хотя Гринсон не знал точного количества принятого ею нембутала, он прекрасно отдавал себе отчет в неэффективности действия указанного лекарства — Мэрилин не спала, она была раздражена и с ней трудно было сладить. Как справился с этой проблемой Гринсон, показал посмертный токсикологический анализ: хлоралгидрат — лекарство, которое он ей порекомендовал, — был обнаружен в крови, а не в печени. А поскольку уровень концентрации хлоралгидрата был вдвое выше, чем нембутала (который, будучи принимаемым постепенно и на протяжении многих часов, сосредоточился в печени покойной), то не подлежит сомнению, что хлоралгидрат поступил в организм позднее, нежели нембутал.

Гринсон, который в тот вечер спешил, видимо, упустил из виду один принципиально важный факт — вред от взаимного воздействия лекарств. Хлоралгидрат препятствует производству ферментов, которые делают возможным усвоение нембутала путем метаболизма. Это из-за хлоралгидрата Мэрилин переступила границу сна. Некоторое количество нембутала было переработано печенью, но большая часть (четыре с половиной миллиграмма на сто миллилитров — больше, чем составляет смертельная доза) продолжала оставаться в организме. Милтон Радин вспоминал, как ночью, после смерти Мэрилин, Гринсон сказал: «Черт подери! Хай дал ей рецепт, а я ничего про это не знал!» Джон Майнер говорил о похожей незавершенной фразе: «Если бы только я знал про этот рецепт!..»

«Если бы только...» — ну и что тогда? Действительно ли Гринсон в этом случае воздержался бы от того, чтобы дать ей ту последнюю, сильную дозу хлоралгидрата?

Две недели спустя в письме Марианне Крис он в весьма спокойной тональности описал свое расставание с Мэрилин в тот вечер. «Я сказал Мэрилин, — информировал он доктора Крис, — чтобы она позвонила мне в воскресенье утром, когда проснется, и вышел». Но в действительности Гринсон чувствовал себя обеспокоенным, возмущенным и отвергнутым; он не мог примириться с мыслью о том, что созданный им собственный романтический имидж спасителя вскоре перестанет существовать, а также отдавал себе отчет, что Мэрилин вот-вот вызволится из сетей его контроля, которые он так тщательно расставил вокруг нее. Посему Гринсон выбрал более простой путь. «Он был сыт по горло, измучен, провел с ней почти весь день», как сказал об этом Милтон Радин. И вот перед уходом Гринсон уговорил Мэрилин поставить клистир из успокаивающих препаратов, поскольку ее организм отвергал лекарства, принимаемые перорально. После хлоралгидрата она сможет уснуть. Гринсон понимал, что поскольку ему не удалось вытащить к Мэрилин Энгельберга, дабы тот сделал ей укол, то наиболее эффективным способом введения лекарства явится клистир — метод, которым Мэрилин часто пользовалась в совершенно иных целях. Однако актриса не знала о потенциальной опасности клизмы с хлоралгидратом, о том, что в результате соединения этого лекарства с нембуталом она может даже оказаться смертельной.

«По-видимому, актриса считала это самой обычной клизмой, — сказал Майнер. — Лекарство поступало постепенно, не было никаких неприятных ощущений, оно не вызывало немедленной потребности отторжения. Через несколько минут — в течение которых она ответила на телефонный звонок Лоуфорда — несчастная впала в бессознательное состояние. Процесс всасывания лекарства продолжался, и хотя Мэрилин еще жила, она уже умирала».

Но кто же, в конце концов, поставил ей клизму с хлоралгидратом?

Единственным человеком, который мог сделать данную процедуру, была Юнис Мёррей, и это было действительно последнее действие, выполненное ею в качестве наемного работника Мэрилин Монро и охранницы, привлеченной Ральфом Гринсоном. «Мне всегда казалось, что ключом к раскрытию загадки является миссис Мёррей», — сказал Джон Майнер через тридцать лет после смерти Мэрилин, впервые открыто высказываясь по данному делу.

Однако Юнис всего лишь выполняла поручения Гринсона — человека, который на протяжении пятнадцати лет защищал ее, а также давал ей работу и на которого она все это время полагалась. Как отметил через много лет ее зять Филипп Леклер, «Юнис делала только то, что ей велел Ральф Гринсон. Она всегда в точности выполняла его указания, потому что сама не была дипломированной медицинской сестрой. Я мог бы много чего рассказать о Гринсоне, но не стану этого делать».

Выглядит логичным, что Гринсон, привыкший поручать другим лицам давать лекарства собственным пациентам, попросил Юнис выполнить эту довольно специфическую процедуру. Более того, ставить клистир вовсе не входит в круг обязанностей психиатра, тем более когда врач — мужчина, а пациентка — женщина; невзирая на то, насколько маниакально он был привязан к Мэрилин, его собственное эго не позволяло ему совершить столь интимное действие. Однако, попросив необученную женщину, не располагавшую дипломом медицинской сестры, ввести пациентке лекарство способом, который грозит смертью, он — какими бы точными и подробными ни были данные им инструкции — проявил профессиональную неосторожность, более того — легкомысленность.

С другой стороны, возможно, что Ральф Гринсон той ночью вообще не вышел из дома Мэрилин — и потому не должен был туда возвращаться. На протяжении многих лет он утверждал, что отправился оттуда на ужин с друзьями, но никогда, даже во время допроса, не указал фамилий этих «друзей», они сами никогда добровольно не раскрыли себя, а члены семьи Гринсона, которым после его смерти часто задавали указанный вопрос, никого никогда не указали поименно. Милтон Радин вообще был уверен, что Гринсон весь вечер находился в собственном доме. Но если даже психиатр Мэрилин и остался на Пятой Элен-драйв, он, по всей видимости, не участвовал в процедуре, проводившейся Юнис (хотя и был непосредственно рядом); впрочем, так или иначе, ответственность за это ложится на него.

Указанную драматическую сцену завершает еще одна важная деталь, которая ранее упоминалась, но ее никогда не принимали во внимание: речь идет о не поддающейся объяснению стирке белья экономкой Мэрилин, привлекшей внимание Клеммонса и ставшей впоследствии известной Майнеру. «Зачем в такое время и в такой ситуации, — задавал риторический вопрос Майнер, — эта женщина занималась бы стиркой, если постельное белье не оказалось бы запачканным в процессе введения упомянутых лекарств?» Доктор Эйбрамс разделяет его мнение: «В конце концов, всё понятно: когда актриса погрузилась в смертельную кому, жидкость, введенная с помощью клистира, должна была из нее вытечь. Отсюда и необходимость в стирке простынь» — действии, которое, как добавил Майнер, «было особенно трудно понять, не зная, что миссис Мёррей занимается уничтожением вещественных доказательств».

К ужасу людей, втянутых в данное дело, состояние, в которое погрузилась Мэрилин и которое по их замыслу должно было стать глубоким сном, закончилось ее смертью.

В эту ночь нужно было обдумать множество деталей, а также найти выход из сложившейся, деликатно выражаясь, неприятной ситуации. Натали Джейкобс так вспоминает слова мужа после тогдашней ночи: «Артур сказал, что это было страшно. Он никогда не приводил мне каких-либо подробностей, а я никогда не расспрашивала его. Муж выразился только, что все случившееся слишком ужасно для того, чтобы говорить об этом».

Именно паника, возникшая в связи с указанной ситуацией, объясняет пятичасовую затяжку с вызовом полиции после того, как Гринсон примчал на Пятую Элен-драйв. Если он вообще выходил из этого дома, то вернулся туда немедленно после того, как Радин позвонил Юнис и попросил ее заглянуть в комнату Мэрилин, где все выглядело жутко. Мэрилин не подавала признаков жизни, ее организм опорожнился после клизмы, а к этому добавлялись еще и другие аспекты этой ужасающей сцены, наблюдающиеся в том случае, когда имеют дело с человеком, который пребывает в коматозном состоянии и умирает, а возможно, уже скончался.

Как доказывают телефонные разговоры и подтверждает Милтон Радин, Гринсон наверняка приехал сразу же после полуночи, а Энгельберга, который после ухода от жены временно жил в западной части Лос-Анджелеса, удалось разыскать только позднее. По-видимому, была предпринята попытка спасти Мэрилин, противодействовать последствиям применения наркотиков. (Генри Уэйнстайн вспоминал, что до этого Гринсон по меньшей мере однажды вызывал Энгельберга, дабы тот сделал Мэрилин промывание желудка после того, как она в своей квартире на Доухени-драйв приняла слишком много нембутала.) Кроме того, и по словам Юнис, и в соответствии с примечанием к отчету генерального прокурора за 1982 год, около полуночи в дом вызывалась скорая помощь, но после приезда ее отправили обратно, поскольку Мэрилин уже была мертва, а закон штата Калифорния запрещает перевозку трупов на автомобилях скорой помощи. Когда Гринсон и Мёррей осознали масштабы трагедии, их наверняка парализовал страх. Как можно признаться, что ты имел хоть что-то общее с этой смертью, или же как объяснить обнаружение мертвого тела Мэрилин Монро — женщины и актрисы, которую настолько обожал весь мир?

Когда стало ясно, что Мэрилин не удается оживить, нужно было подумать о деталях. Следовало разбить часть оконного переплета, чтобы создать иллюзию необходимости применения силы для проникновения в спальню. Нужно было сдвинуть толстенную ткань (когда прибыла полиция, она была отодвинута и старательно сложена), чтобы обосновать придуманную историю про Юнис, которая кочергой раздвигает занавеси. Таким образом, Гринсон и Мёррей должны были первым делом сфабриковать все показания и поупражняться в их произнесении. А еще нужно было непременно выстирать запачканные простыни.

Если бы Ральф Гринсон сам поставил клистир, который привел к смерти Мэрилин, то Юнис Мёррей рассказала бы об этом — коль не при жизни Гринсона, то после его смерти, когда она имела шанс получить благодаря этому огромные материальные выгоды и вдобавок при всем честном народе очиститься от висевших на ней обвинений. После смерти Мэрилин миссис Мёррей не работала ни на Гринсона, ни на кого-либо другого ни в качестве санитарки или медсестры, ни как домоправительница либо экономка. Высказывались мнения, что Гринсон платил ей за молчание, что он заключил с ней финансовое соглашение, дабы скрыть свой непродуманный и катастрофический по своим последствиям поступок. Но если Гринсон давал Юнис деньги, то почему она жила после кончины Мэрилин в такой бедности, перебираясь из одной малюсенькой квартирки в Санта-Монике в другую, пока дочь не забрала ее к себе, поскольку Юнис уже слишком постарела и слишком ослабела?

Стало быть, очень быстро между ними было достигнуто некое страшное и секретное соглашение.

Ральф Гринсон никогда не раскроет того, что знает о Юнис Мёррей, поскольку это означало бы конец его карьеры. Ведь он нанял себе в помощницы особу, которая не располагала надлежащей профессиональной подготовкой — и, кроме того, страдала и мучилась из-за собственных проблем, — и поручил ей выполнить непростую медицинскую процедуру, поскольку нигде не смог найти доктора Энгельберга. Это была очевидная врачебная ошибка, легкомысленное поведение, которое Гринсон подсознательно оправдывал своей обозленностью на обожаемую, но совершенно безразличную к нему пациентку. Как ни говори, это ведь была самая знаменитая в мире кинозвезда — и он не мог раскрыть правду о случившемся. Дело удалось как-то затушевать, и в принципе Гринсон был, пожалуй, даже доволен собой, поскольку, когда фотограф Уильям Вудфилд много позже спросил его об огромных количествах хлоралгидрата, которые тот выписывал Мэрилин, Гринсон небрежно ответил: «Что ж, я действительно совершил в жизни парочку ошибок».

В свою очередь, Юнис Мёррей не могла показать пальцем на виновника, потому что это преступное деяние она совершила сама. Единственное, что она и Гринсон могли делать, — это произносить малоубедительные заявления насчет их неверия в умышленное самоубийство Мэрилин. Как сказал Джон Майнер, «ни тогда, ни позднее никому и в голову не пришло, что миссис Мёррей утаивает какую-то информацию. Дело обстояло просто: она сразу не сказала всю правду и потом тоже никогда этого не сделала». Майнер был прав, потому что, если отбросить неясности в ее рассказе о пробивавшемся свете и/или торчащем телефонном шнуре под дверями спальни Мэрилин, Юнис не столько врала, сколько отрицала. Она справедливо отрицала, что в доме Мэрилин находился Роберт Кеннеди: «Не припоминаю, чтобы он вообще там бывал в июле или августе», — сказала она, потому что его там действительно не было. Она справедливо отрицала, что той ночью в доме появлялся Питер Лоуфорд и какие-то неизвестные налетчики. Когда у нее спросили, дают ли ее опубликованные воспоминания ключ к разрешению загадки, Юнис в последний раз высказалась на тему смерти Мэрилин, а ее слова звучат как начало исповеди — в 1982 году она сказала о своей книге «Последние месяцы» так: «Я вовсе не присягнула бы в пользу своей версии».

Если же говорить об Энгельберге, то его манера разбрасываться направо и налево опасными и порождающими зависимость наркотическими препаратами, не говоря уже о том, что он непрестанно полагался на Гринсона, ставит этого врача в положение человека, который не может открыто высказаться о действии, совершенном другим человеком, — действии, которое он, надо полагать, считал даже в наихудшем варианте не более чем несчастным случаем.

А ведь речь идет о чем-то большем, и в этом-то как раз и состоит несказанно печальная судьба Мэрилин Монро.

Она находилась под контролем человека, который, выражаясь как можно мягче, страдал на ее почве форменной манией, причем она осознала это до такой степени, что понимала необходимость прекращения их общения. Гринсон также отдавал себе в этом отчет, признаваясь перед коллегами, что достиг состояния классического контрпереноса; его дальнейшая работа с Мэрилин уже не имела под собой никакого обоснования.

«Доктор Гринсон воспринял ее смерть весьма личным образом, — сказал Джон Майнер, — поскольку он был необычайно сильно связан с этой женщиной. Он был глубоко потрясен, даже раздавлен тем, что произошло. Несмотря на то, что у психиатра должны иметься какие-то внутренние защитные механизмы, Гринсон был не в состоянии владеть своими чувствами. Он по-своему любил эту молодую красавицу — в том смысле, что она была для него существом необыкновенным и прекрасным. Он был к ней невероятно привязан».

Даже более чем привязан: поскольку Гринсон чувствовал себя глубоко задетым своей растущей зависимостью от Мэрилин, он постоянно пробовал оторвать ее от друзей. Смерть его пациентки наглядно показала, какими страшными могут быть последствия безответственного поведения психотерапевта, который выходит за рамки границ, обязательных при лечении, и занимается психотерапией, хорошо зная, что его собственные чувства переплетаются с чувствами его пациентки. В результате он уже не обращал внимания ни на свои обязанности, ни на ее потребности. Когда Гринсон сказал, что «старался помочь, а кончилось это тем, что я ее обидел», то дал, по-видимому, наиболее точную оценку своего поведения.

Весь полный нетерпения, боящийся утраты любимого существа, разозленный на себя и на Мэрилин за принятие неразумного, с его точки зрения, решения об увольнении Юнис и его самого (что должно было последовать вскоре, если не сразу же), Ральф Гринсон дал указание ввести пациентке успокаивающее — как он уже давно действовал с помощью Энгельберга, — лишь бы только дело не дошло до расторжения их союза: «Позвони мне в воскресенье утром».

Но в конечном итоге вышло так, как говорил другой Ральф, любящий актрису Ральф Робертс: «Раз Мэрилин не удавалось контролировать никаким иным способом, то в запасе всегда оставались наркотики». Быть может, Джон Хьюстон был в курсе больше, чем выказал, когда он, узнав о смерти Мэрилин, произнес со злостью: «Мэрилин убил не Голливуд. Это сделали ее достойные сожаления доктора. Если она страдала болезненным пристрастием к лекарствам, то только по их вине».

Если обратить свое внимание к Юнис Мёррей, то она, пребывая с Мэрилин, жила наполненной жизнью, обитала на вилле, представляющей собой копию ее собственного давнего дома, общалась с молодой женщиной, которую воспринимала как дочь, и помогала человеку, являвшемуся для нее суррогатом мужа. Однако под влиянием случившегося она сломалась; в некотором смысле Юнис, введя Мэрилин снотворное, как бы закрыла данный раздел своей жизни, хотя сделала это бессознательно и не отдавала себе отчета в последствиях данного акта. Она являлась марионеткой Ральфа Гринсона — определение не слишком красивое, но вполне адекватное применительно к психически неуравновешенной и зависящей от него женщины, которая должна была себя чувствовать именно так, когда через двадцать пять лет, в восьмидесятипятилетнем возрасте сетовала: «Ах, ну почему я в мои-то годы должна держать случившееся в тайне?»

Необычайная поглощенность двух главных опекунов Мэрилин собою и наблюдавшееся у них раздвоение личности не позволили им разглядеть актрису в наиболее счастливый период ее жизни, на этапе, сулившем ей прекрасное будущее, и одновременно не воспрепятствовали им в непрестанном стремлении сделать актрису зависимой от себя и только от себя.

И в довершение всего опекуны Мэрилин не могли снести того, что она отвергает их назойливую опеку. «Мы потеряли ее», — с сарказмом сказал Гринсон, обращаясь к Мёррей. Оба они согласились с этим утверждением: в некотором смысле они потеряли ее еще раньше, когда Мэрилин приняла решение освободиться от них.

Возможно, Ральф Гринсон как-то помогал тем пациентам, к которым не испытывал маниакальной привязанности. Но в личной и профессиональной жизни он в большой степени оказался неудачником, эгоцентриком, первостатейным актером, лгуном, завидовавшим чужой славе, человеком, обуянным желанием безраздельно владеть, тираном, который мог считаться превосходным психотерапевтом только в Голливуде, где даже обычное исполнение долга вежливости вызывало в людях признательность и восхищение. Он рассматривал Мэрилин не как взрослую, зрелую женщину, у которой со временем должно было становиться все больше сил и здоровья. Совсем напротив, Гринсон хотел, чтобы та оставалась слабой и навсегда зависимой от него. Уставший от того, что он постоянно отказывался от личной жизни, дабы заняться проблемами своей самой важной пациентки, — хотя сам же и делал все возможное для создания подобной ситуации, — в конечном итоге он почувствовал себя задетым тем, что Мэрилин уходит с орбиты его влияния, ускользает из-под его контроля, переходит под крылышко Джо, удаляясь от него, Гринсона. Назначив себя на роль стража и защитника, отца и опекуна, он сам запутался в собственных сетях. Гринсон неутомимо стремился к тому, чтобы ограничивать контакты Мэрилин с другими людьми, чтобы единственной формой проявления любви к ней была его жертвенность, а единственной опорой для актрисы — его забота. Такие предпосылки, опасные в каждом союзе, применительно к психотерапии становятся настоящей катастрофой.

Гринсон не мог согласиться с мыслью о близком расставании с Мэрилин, о том, что он будет окончательно отвергнут своей категоричной пациенткой. Поэтому он считал ее человеком, которого ему не удалось покорить, и в конечном итоге отнесся к актрисе типичным для себя образом: капризно, — а также поставил ее в опасную ситуацию. Быть может, в сумрачных закоулках его сознания появилась мысль, пробуждающая страх, а возможно, и надежду, — мысль, что его легкомысленность приведет к трагедии.

В этом и состоит трагедия смерти Мэрилин Монро. На протяжении последних месяцев жизни она преобразилась в совершенно другую, отважную и зрелую женщину, как это доказывают все ее действия, интервью, контакты с людьми и выступления. Наконец-то, как в один голос заявляют самые близкие к ней люди, она сама стала принимать решения по поводу собственной жизни; она начала отгонять от себя злых духов, которые преследовали ее столь долго. Мэрилин никогда не осуждала тех, кто ранил или обманул ее, а сейчас ее отношение к миру стало еще более благожелательным и она больше, чем когда-либо ранее, проявляла заботу о тех людях, с которыми ей приходилось так или иначе сталкиваться. Даже если смотреть на актрису только под этим углом зрения, нельзя не оценить достоинств ее натуры: Мэрилин не очерняла мужей или любовников ради сиюминутной выигрышной фразы в интервью; она не играла на жалости к себе; она проявляла добрые чувства к Исидору Миллеру, к детям Артура Миллера и к сыну Джо Ди Маджио. У нее были великолепные, прямо-таки чудесные планы на будущее: возвращение к Джо, новые роли в кино, разрыв со своими недоброжелателями, с дурными воспоминаниями о прошлом.

Такой дух оптимизма уже однажды вселялся в нее, когда она в первый раз покидала Голливуд в 1955 году. Уже тогда Мэрилин чувствовала, что ее жизнь складывается не так, как нужно. Сейчас это чувство вернулось, и оно должно было иметь нечто общее с Джо Ди Маджио — хотя не только, поскольку их любовь наверняка уже не была тем страстным чувством, которое только начинает расцветать, и оба они были слишком разумны и рассудительны, чтобы не отдавать себе отчета, сколь многое им еще предстоит между собой согласовать. «Передо мной простирается будущее, и я не могу его дождаться», — сказала недавно Мэрилин одному репортеру. Энтузиазм и смирение, а также свежепробудившиеся надежды были связаны в ней с потребностью действовать, достигнуть в жизни чего-то большего — и редко случается, чтобы столь благородное и благодатное сердце было так жестоко остановлено.

И воистину остановлено. Ведь Мэрилин Монро умерла по вине людей, которые считали своим призванием ее спасение — причем они занимались этим не для ее блага, а ради собственных интересов. Они хотели владеть ею как своей собственностью. Смерть Мэрилин Монро придает новое значение ходовой фразе «сумрачные стороны калифорнийской жизни».

В субботу, ближе к вечеру, Мэрилин начала писать весточку Джо, приезда которого с нетерпением ждала; было бы приятно думать, что эти слова заносились актрисой на бумагу после его звонка. Но что-то помешало ей, и сложенный листок был найден в ее записной книжке с номерами телефонов. Когда — прежде, чем тело Мэрилин на следующее утро забрали в морг, — весь дом перевернули в поисках ее прощального письма, эту книжку не тронули или, может быть, письмо деликатно оставили на своем месте. Оно полно любви и не окончено — как ее жизнь:

Дорогой Джо

Если бы только мне удалось осчастливить тебя, я совершила бы самую важную и самую трудную вещь — то есть сделала одного человека безгранично счастливым. Твое счастье — это мое счастье.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: 1962-1964

Из книги Комментарии к пройденному автора Стругацкий Борис Натанович

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: 1962-1964 6 «ПОПЫТКА К БЕГСТВУ» (1962) Эта небольшая повесть сыграла для нас огромную роль, она оказалась переломной для всего творчества ранних АБС. Сами авторы дружно считали, что «настоящие Стругацкие» начинаются именно с этой повести. «Попытка...» — это наше


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Из книги Хайдеггер: германский мастер и его время автора Сафрански Рюдигер

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ «Другая публичность». Хайдеггеровская критика техники: «постав» и «отрешенность». На родине своих грез: Хайдеггер в Греции. Место, где родились новые грезы: семинары в Леторе (Прованс). Медард Босс. Цолликонские семинары: Dasein-анализ как


Глава двадцать третья Китай Август 1945 года

Из книги «Артиллеристы, Сталин дал приказ!» Мы умирали, чтобы победить автора Михин Петр Алексеевич

Глава двадцать третья Китай Август 1945 года Первые встречи с китайцамиЗакончились наконец горы Хингана с их подъемами, спусками, узкими карнизами над провалами. Там, где издревле с риском для жизни перемещались лишь запряженные осликами двуколки, пешие путники да


Глава двадцать третья В трудах и праздности: май — сентябрь 1888 года

Из книги Жизнь Антона Чехова автора Рейфилд Дональд

Глава двадцать третья В трудах и праздности: май — сентябрь 1888 года Линтваревы были непохожи на Киселевых. В то время как Киселевы с их вольными нравами и высокомерием жили аристократами, Линтваревы, дворяне с твердыми устоями, были трудолюбивыми землевладельцами и


Специальная доставка 3 августа 1962 г

Из книги Блондинка. Том II [Blonde v.2-ru] автора Оутс Джойс Кэрол

Специальная доставка 3 августа 1962 г И пришла Смерть, прикатила к ней, но она еще не знала, как это будет и когда.Вечером, после того как ей сообщили о смерти Касса Чаплина.Она тупо повесила трубку и долго сидела без движения, ощущая во рту противный солоноватый привкус. Касс


Мэрилин Монро (Норма Джин Бейкер) 1 июня 1926 года – 5 августа 1962 года

Из книги 7 женщин, изменивших мир автора Бадрак Валентин Владимирович

Мэрилин Монро (Норма Джин Бейкер) 1 июня 1926 года – 5 августа 1962 года Символ сексуальности и женского успеха середины XX века Меня не интересуют деньги. Я хочу только одного: изумлять. Мэрилин Монро За Мэрилин Монро не числится ничего выдающегося, кроме того, что она была


Глава двадцать третья

Из книги Серый - цвет надежды автора Ратушинская Ирина Борисовна

Глава двадцать третья — Владимирова и Лазарева, на этап!ШИЗО? Но почему тогда — Владимирова? Она — человек административно ненаказуемый — что бы ни вытворяла, ее даже ларька не лишат… Дежурнячки успокаивают нас:— Не в ШИЗО, не в ШИЗО! В Саранск на перевоспитание.Это


Глава двадцать третья

Из книги Десять десятилетий автора Ефимов Борис Ефимович

Глава двадцать третья В один из весенних дней 1947 года (точной даты не помню) мне позвонил главный редактор «Известий» Л. Ф. Ильичев.— Вам надлежит быть завтра к десяти часам утра в ЦК, в зале, где происходит дискуссия по книге Георгия Александрова о западноевропейской


Глава двадцатая. Январь—май 1962 года

Из книги Что глаза мои видели. Том 1. В детстве автора Карабчевский Николай Платонович

Глава двадцатая. Январь—май 1962 года В конце января 1962 года Юнис Мёррей нашла для Мэрилин Монро резиденцию. Ральф Гринсон сопровождал свою пациентку во время осмотра, чтобы одобрить сделанный выбор, и актриса купила у супругов Уильяма и Дорис Пейджен дом за семьдесят семь


Глава двадцать первая. Май—июль 1962 года

Из книги Неприкаянная. Жизнь Мэрилин Монро автора Бревер Адам

Глава двадцать первая. Май—июль 1962 года В воскресенье, 20 мая, через день после большого нью-йоркского представления, Мэрилин поспешно вернулась в Лос-Анджелес, где в своем доме на Пятой Элен-драйв застала Юнис Мёррей спокойно готовящей для нее ужин. Экономка, по-видимому,


Глава двадцать вторая. 1—4 августа 1962 года

Из книги В спецслужбах трех государств автора Голушко Николай Михайлович

Глава двадцать вторая. 1—4 августа 1962 года В среду, 1 августа, Наннелли Джонсон сказал давнему другу Мэрилин, Жану Негулеско, что тому предложат стать режиссером картины «С чем-то пришлось расстаться», поскольку «Мэрилин просила тебя»[493]. Негулеско, работавший с ней в


Глава двадцать четвертая. 6—8 августа 1962 года

Из книги автора

Глава двадцать четвертая. 6—8 августа 1962 года Тело, которое жаждали миллионы, теперь не принадлежало никому: утром в понедельник, 6 августа, труп Мэрилин Монро по-прежнему покоился в городском морге Лос-Анджелеса. И поэтому, в соответствии с ожиданиями, Джо Ди Маджио


Глава двадцать третья

Из книги автора

Глава двадцать третья Из нашего пребывания, на этот раз, в Кирьяковке, у меня очень ярко сохранилось воспоминание о нашей поездке отсюда в Богдановну.Вероятно, вопрос о приобретении Николаем Андреевичем Богдановки был уже решен окончательно, так как, иначе, ему незачем


7 августа 1962-го: морг Уэствуд-виллидж, Лос-Анджелес

Из книги автора

7 августа 1962-го: морг Уэствуд-виллидж, Лос-Анджелес Это заняло ровно три дня.Все прошло тихо и спокойно.В морге Уэствуд-виллидж находились лишь персонал да несколько членов семьи. Чуть поодаль ожидали специалист по гриму и гардеробщица, готовые явиться по первому


Глава третья 24 августа 1991 года — Украина провозглашает независимость

Из книги автора

Глава третья 24 августа 1991 года — Украина провозглашает независимость О, господи, какое это страшно тяжелое дело — возрождение национальной государственности! Каким легким, само собой разумеющимся, естественным будет оно представляться в исторической