Однажды…

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Однажды…

Итак, все то, что я могла написать о моей жизни, я написала, однако должна сознаться, что почти половина осталась ненаписанной.

Целые годы совсем мною пропущены, многие люди и события, имевшие большое влияние на мою судьбу, останутся неизвестными.

Я не могу назвать имени того человека, который в самую тяжелую и мрачную полосу моей жизни спасал меня неоднократно в течение многих лет, рискуя собой.

Поступая так, я осталась верна обещанию, которое дала своей собственной совести в ту минуту, когда садилась писать мои воспоминания: «Лучше умолчать, нежели солгать, а если писать, то только правду».

Теперь мне хочется из всех памятных встреч в моей жизни (а их было немало) описать две, нет, пожалуй, три, ибо последняя, может быть, могла бы даже стать моим счастьем.

Я знаю, что у читателей сложится обо мне не совсем верное представление: точно я только тем и занималась в жизни, что плясала. Слишком большое место занимают в моей жизни танцы. И потому, что я родилась на свет «с танцем в крови». И потому, что танцы одно время были моим заработком.

Годы же тяжелых испытаний и мрачных переживаний, когда я забывала о том, что существуют в мире танцы, по многим причинам остались мною неописанными.

Свою последнюю книгу о моей жизни я назвала «Однажды…». Она о нескольких случайных встречах.

Случайные встречи…

Как это легкомысленно звучит! Наверное, все, кому доведется когда-нибудь прочесть эту книгу, скажут: «Да… у этой женщины все было случайно; она была достаточно легкомысленна…»

А я и не собираюсь себя оправдывать. Я не хочу казаться такой, какой не была. Заслуга моя только в полной искренности.

Я была обыкновенным простым человеком, которому свойственны как недостатки, так и ошибки…

Но иногда люди, мало меня знавшие, принимали во мне за легкомыслие вечную жажду моей любознательной души.

Как я любила людей!.. Любила их с самого моего раннего детства. Ведь только поэтому мой мозг впитал в себя до мельчайших подробностей жизнь чудаков Прянишниковых, характеры их приживальщиков и весь быт их странного дома. Только поэтому я смогла все это передать бумаге.

Часто, вечерами, бродя по улицам Москвы, я с какой-то затаенной грустью смотрела на множество ярко светившихся окон в больших, высоких домах.

«Ах, сколько там людей! — думала я. — Сколько разных жизней, характеров, чувств… А я?.. Я ничего о них не узнаю…»

И каждый день, прожитый тускло, серо, без впечатлений, пусть даже впечатлений страшных, печальных или трагических, был для меня «пустым днем». Потому что в любом несчастье, в любой опасности я всегда умела исключить или, вернее, «выключить» себя из участвующих лиц и взглянуть на все происходящее со стороны.

Моя мать никогда не была для меня авторитетом, своего Любимого я в те годы еще не встретила, у меня не было детей, не было своей семьи, а следовательно, мне ни перед кем не надо было отдавать отчета. Я была свободна, безгранично свободна, и я шла жадно навстречу жизни!

САНЯ

Рассказ первый

Однажды в «Вечерней Москве» мы прочли следующее объявление:

«Вниманию граждан города Москвы!

При зале ресторана „Метрополь“ открывается Школа Западных Танцев под руководством опытных преподавателей.

Запись производится ежедневно. Справки по телефону №…»

Всю жизнь горя желанием повышать свою квалификацию в танцах и желая узнать, что есть нового в этой области, мы с Валей немедленно помчались в «Метрополь».

Дома я сейчас же завела тетрадь и решила после каждого урока вести запись. Таким образом, у меня в руках был бы конспект на случай моего (когда-нибудь) дальнейшего преподавания. Мне хотелось приобрести дополнительный опыт и, поскольку танцы эволюционируют, узнать, что нового прибавилось в них за истекшие годы.

Все танцевальные группы в «Метрополе» возглавлял В. Крылов, женатый на дочери композитора Р. М. Глиэра. Этот известный танцмейстер был не один раз командирован нашим правительством за границу для приобретения большего опыта.

Решив, что мы попадем к Крылову впоследствии, мы сначала записались в одну из старших групп, к тоже небезызвестному Скворцову.

Но Боже мой! Если б только мы могли предполагать, что ожидало нас на первом же уроке!..

Нас ждал незабываемый для женщины позор, и этот постыдный вечер я никогда в жизни не забуду!

Группа, в которую мы записались, состояла частью из уже станцевавшихся пар, частью из тех людей, которые пришли записываться тоже в паре. Было немного и одиночек.

Таков закон жизни, что выбор принадлежит всегда только мужчинам, и пришедшие мужчины, решив выбрать себе пару для танца, накинулись на пришедших хорошеньких девушек, как пчелы на мед. Вскоре все они были разобраны, и… о, ужас! Ни Валю, ни меня никто не выбрал!

О своей некрасивой внешности я прекрасно знала с самого раннего детства, но Валя, Валя, с ее хорошеньким личиком и точеной фигуркой!.. Мне было больно за нее. Я не понимала, как могли ее не выбрать. Целый урок мы просидели с ней на стульях у стены, словно какие-то несчастные приживалки. Выражение Валимого лица было непередаваемо! Я видела, что она готова тут же выбежать из зала и никогда более в него не возвращаться.

Что касается меня, то я сидела с чувством какого-то особого сладострастия, изучая каждую минуту этого унижения, заставляя себя переживать его еще и еще, и как это ни странно, но мне хотелось смеяться. Подумать только! Мы с Валей, никогда не знавшие подруг и женского общества, всегда окруженные нашими многочисленными друзьями, сидели теперь у всех на глазах в смешной роли отвергнутых, и это было тем курьезнее, что купили мы себе это положение сами, на свои собственные деньги!

«А как же будет с нами дальше? — спрашивала я себя. — Так и просидим весь курс танцев на стульях у стены?»

Я видела, как во время танцев хорошенькие девушки переглядывались, показывая друг другу на нас глазами, и на устах у них играла насмешливая улыбка.

Валя, слава Богу, этого не замечала — она была близорука.

К концу урока к нам подошел сам маэстро Скворцов.

— Простите… — галантно склонив перед нами голову, сказал он, — сегодня с вами получилось как-то неуклюже, но… — он улыбнулся, — ведь кавалеры дефицитный товар, а потому… — тут он поднял брови и продолжал уже строго официальным тоном: —…этого больше не повторится. На такой случай у нас есть специальные стажерки и стажеры, сегодня, правда, они не были предупреждены, а со следующего урока у вас будут прекрасные квалифицированные кавалеры, и вы будете даже в выигрыше перед другими!

Свое обещание Скворцов сдержал. Следующий урок мы провели в упоении, с чудными танцорами. Но зато на третьем уроке разразилась совершенно непредвиденная сцена.

Увидя, что мы неплохо танцуем, некоторые мужчины, побросав своих девушек, устремились к Вале и ко мне, приглашая нас, как говорится, наперебой.

Теперь уже не две (как это было с нами), а несколько девушек оказались без кавалеров. Они стояли, сбившись в кучку, в уголке зала и с негодованием наблюдали за тем, как нас осаждают их «неверные» кавалеры. Дело в том, что каждому, кто учился, хотелось танцевать с опытной партнершей. Но мы с Валей остались непреклонны и так и дотанцевали весь курс со стажерами. Это наше решение Скворцов вполне одобрил, хотя иногда и просил то одну, то другую из нас помочь ему и протанцевать трудную фигуру с каким-нибудь бестолковым кавалером.

Окончив курс у Скворцова, мы перешли с Валей к Крылову.

Ах, что это был за преподаватель! Его оригинальных уроков я никогда не забуду. Казалось, даже бездушный стул и тот в его руках затанцевал бы!.. Он вкладывал в уроки не только всю свою душу, но и все свое остроумие. Кроме того, он читал нам целые лекции по истории танца, о линии танца, о манере держаться и т. д.

Многие его не любили, так как, преподавая, он умел нагляд? но показать, передразнить тот или иной недостаток своего ученика и человек видел свою ошибку точно в увеличительном стекле.

Я никогда не забуду того, как Крылов объяснял одну сложную фигуру танго:

— Вообразите, что ваша дама заметила вдруг на вас интересный галстук, она останавливается, затем чуть поворачивает к вам голову, вы приняли это ее движение за ласку, вы обрадованно поворачиваетесь к ней всем своим корпусом, но она, отстраняясь, кокетливо отступает от вас, вы хотите ее задержать, делаете быстро два шага, идете за ней, берете ее за талию, р-раз!.. Поворот сделан! Вот и вся фигура. Теперь разберем ее с технической стороны и разложим на танцевальные па…

Очень интересными бывали в «Метрополе» балы-показы — с конфетти, с воздушными шарами и чудесным джазом.

Какими бы тяжелыми ни были переживания души, какие бы неприятности ни бывали дома, но, когда мы входили в стеклянные, высокие, милые сердцу двери «Метрополя», все горести и заботы оставались на улице, за этими дверями.

Конечно, у нас стало очень много новых знакомых; однако близко к нашей жизни мы никого не подпускали, таков уж был у нас с Валей заранее уговор. В этом была большая прелесть: никто не знал, кто мы, что мы, где мы живем и что делаем…

Среди «метропольской» публики было много приятных людей, но одно было плохо. На танцевальных курсах своя этика, а именно: нельзя никому отказать в танце. А между тем нас с Валей уже знали, и наше положение было порой просто ужасно. Как только какой-нибудь ответственный показ, так нам с ней не дадут даже в зал войти.

Едва мы внизу снимем шубы и подойдем к лестнице, чтобы подняться наверх, в зал, как уже несколько человек стоят, дожидаются нас на ступеньках. Начинаются приглашения, обиды, объяснения, нас начинают рвать буквально на части, и кончается тем, что когда мы входим в зал, то все танцы уже отданы, так как еще на лестнице мы оказались абонированными на весь вечер более предприимчивыми танцорами.

Не обходилось и без курьезов, а именно: и у Вали, и у меня оказалось по «роковому» кавалеру, от которых мы иногда готовы были повеситься. Оба они «прилипали» к нам и иногда доводили нас до бешенства.

Валин «роковой» кавалер был инженер средних лет, очень культурный и милый человек. Но бывают такие люди: они солидны по занимаемому ими положению, они уважаемы всеми, умны, и вдруг… в душе их возникает, вопреки всякому здравому смыслу, самая дикая страсть к чему-либо, что становится их странностью и выставляет их в глазах остальных людей в смешном свете, а подчас и в глупом положении.

Так было и с этим инженером. Сухой педант, с какой-то математической во всем размеренностью, он вдруг страстно влюбился в западные танцы и мечтал стать премированным танцором!..

Его худая, нескладная, высокая фигура носила на себе отпечаток длинных часов, проведенных в занятиях за письменным столом. Инженер был сутуловат, одно его плечо, как у многих канцелярских работников, было выше другого, и голову свою он держал чуть-чуть набок.

Все фигуры танцев, которые нам преподавались, он терпеливо вносил мелким бисерным почерком в свою записную книжку, а танцуя с дамой, бормотал себе под нос вполголоса одну из соответствовавших этому танцу записей.

Однако это ничуть не облегчало дела, так как он или немилосердно наступал своей даме на ноги, или поворачивал ее не в ту сторону, или, лихорадочно вцепившись в нее, не давал ей сделать ту или иную фигуру. Все это происходило оттого, что от волнения он терял всякую память и никакие записи ему не помогали. За его безумно длинные ноги мы прозвали его Журавлем.

Смешнее всего было то обстоятельство, что о каждой фигуре он во время танца вслух предупреждал свою даму.

— Внимание!.. Сейчас сделаем «променад номер 2»! Начинаю… р-р-ра-а-аз!!! — И с первым же «раз» он изо всей силы наступал Вале на ногу.

Мой «роковой» кавалер был менее жесток, но тоже по-своему невыносим. Так как я никогда ни о чем с ним не разговаривала, то мне не удалось узнать, какова была его профессия в жизни, но мне почему-то казалось, что он был поваром.

Только поварской белый накрахмаленный колпак мог еще придать какой-то смысл и выражение этому глупому, тупому круглому лицу. Он был молод, но уже успел «отъесться», и от хорошего питания казалось, что во рту у него за каждой щекой спрятано по небольшому яблочку. Когда он танцевал, эти «яблочки» весело подпрыгивали, а из его круглых широких ноздрей вырывалось такое сопение, словно он переворачивал на противне жареного поросенка. Помимо всего, он являлся в школу танцев, надушившись чем-то поистине тошнотворным. Танцуя с ним, я испытывала чувство, словно, взойдя в керосиновую лавку, стою у полки за прилавком и вдыхаю подряд все сорта дешевого туалетного мыла, а в особенности того, что имеет розово-красный цвет. Что-то противное и назойливое было в этом запахе. Мы так и прозвали его Мылом. Руки его были всегда холодны и мокры, и какую бы фигуру танца он ни преодолевал, его короткие обрубкообразные ноги вывертывали какие-то безнадежно-отвратительные «кренделя». Никакой стиль танца Мылу не прививался, он танцевал все на свой манер.

На фоне блестящих танцоров «Метрополя», среди которых, между прочим, были два премированных парашютиста и три альпиниста, Мыло и Журавль отравили нам с Валей не один танцевальный показ.

И часто в то время, как Валя, побледнев от страха, шептала мне: «Журавль меня заметил, Журавль идет сюда, я погибла!» — мое Мыло, уже благоухая удушливым запахом, увлекало меня под первые такты зазвучавшего вальса.

— Прощай! — смеясь, кричала я Вале. — Мыло утащило… прощай…

К весне мы с ней были выдвинуты нашими преподавателями на показ танца, и одному из них я помогала проводить занятия на танцевальной площадке сада «Аквариум» (площадь Маяковского).

Но среди всех этих людей был один, который навсегда остался в моей памяти. Был он года на три моложе меня, работал механиком на одном из заводов Москвы, учился без отрыва от производства и мечтал стать инженером. Хороший он был, радостный, чистый сердцем и весь какой-то светлый, начиная от волос, напоминавших спелую пшеницу, облитую лучами солнца, до взгляда светло-голубых глаз, которые смотрели на всех окружающих с выражением того радостного любопытства, которое свойственно только детям.

Андрюша, как его звали, с первой же минуты нашей встречи пробудил во мне чувство, похожее на материнство. Оно неожиданно зажглось в моей душе, и ничто не в силах было не только погасить, но даже на миг поколебать это ровное, ясное пламя.

Андрюша случайно попал в мои партнеры с первого урока одной группы и так и окончил свое танцевальное образование со мной.

Он поразил меня тем, что однажды, когда я, опоздав на очередной урок, быстро взбегала вверх по лестнице, он, видимо, поджидавший меня, стоя на верхней площадке, нетерпеливо замахал мне рукой и закричал:

— Скорей, Саня! Скорей! Что же ты опаздываешь?

И несмотря на то, что в школе танцев я, как и все, звалась по фамилии (Фокиной), и несмотря на то, что я всегда люто ненавидела «ты» и даже мой лучший, многолетний друг Евгений называл меня на «ты» только в письмах, да и то это «ты» было романтическое и писал он его с большой буквы, это «ты» славного и простодушного Андрюши меня почему-то покорило, и я сразу подчинилась ему, удивляясь сама той легкости, с какой я назвала его в ответ тоже на «ты». Но почему он назвал меня Саней? Бог весть… И почему именно это имя ассоциировалось со мной в его сознании?.. Тоже не знаю, но, как ни странно, имя Александра было связано со мной невидимыми нитями и вызывало во мне всегда легкую печаль, а может быть, и неосознанную тоску, которую я пронесла в моем сердце через всю жизнь. Эти чувства относились к человеку, которого я никогда не знала и который меня никогда не видел. Я говорю о моем отце…

Когда он умирал, я должна была родиться, и как это ни удивительно, но и отец, и мать были уверены в том, что у них родится обязательно дочь. Безумно любя отца, моя мать решила назвать эту дочь его именем, но отец протестовал и был настолько настойчив, что, даже умирая, взял с матери слово, что она назовет меня только Екатериной, то есть своим именем. О чем впоследствии мама жалела всю жизнь.

Когда Андрюша услышал, что Валя зовет меня «Китти», он широко раскрыл свои голубые глаза.

— Как? Разве тебя зовут не Саня? — удивился он.

— Это неважно, — ответила я, — пусть я буду Саней…

И это милое имя так и осталось (в устах Андрюши) за мной. Андрюша с необычайной талантливостью впитывал в себя не только искусство танца, но и многое другое, чему я его учила.

— Никогда не держи руки в карманах… пропускай даму, когда идешь, всегда впереди себя… Не сморкайся так оглушительно… Не зевай во весь рот в присутствии дамы… Кланяйся одной головой, а не всем корпусом… а когда приглашаешь даму на танец, то делай наоборот: держи голову неподвижно, а только чуть наклонись вперед… научись правильно подавать руку и при рукопожатии не тряси ее…

Всякие тому подобные мелочи Андрюша не только сразу усваивал, но часто сам задавал разные вопросы, и мне приятно было видеть, с какой жадностью он стремится все узнать и всему научиться. Работать над этим человеком не стоило никакого труда. Вникая во все своей любознательной душой, он немедленно усваивал тут же то, что узнавал. Во внешнем лоске и воспитании ему очень помогала его исключительная врожденная чистоплотность. Ко всему этому он умел красиво держать свое на редкость пропорционально сложенное тело.

В какие-нибудь два-три месяца Андрюша стал просто неузнаваем.

Однажды он очень меня насмешил.

— Ну, видел я тебя вчера, в выходной, на Арбате, — радостно улыбаясь, доложил он как-то мне, — ты шла с отцом и с матерью. Ну и представительные же у тебя родители! Я и подойти-то не посмел… Скорее отошел в сторонку, чтобы ты меня не заметила… В то воскресенье мама отдыхала от ежедневной стряпни, и Дима Фокин, мой второй муж, пригласил нас отобедать в ресторан «Прага», на Арбатской площади.

Меня глубоко тронул образ той девушки, который в своем воображении создал Андрюша вместо меня, настоящей: я была единственной любимой дочерью почтенных и очень образованных родителей, которые не хотели отдавать свое сокровище замуж, так как считали каждого жениха недостойным их дочери.

Андрюшу я не разочаровывала. Зачем?.. Наша с ним встреча, как и многие другие в моей жизни, была только случайно проплывавшим облачком, которое на миг привлекло и задержало мое внимание и которым я даже искренно залюбовалась.

Андрюша часто звал меня то в кино, то в театр, но, по правде говоря, у меня к этому не было никакого желания. Мне не хотелось переводить на рельсы знакомства в «Метрополе» то светлое и хорошее чувство, которое у меня было к этому юноше. Единственное, что я разрешала, это иногда после занятий проводить меня домой, и, конечно, проводы порой превращались в долгие блуждания по улицам города, потому что нашим разговорам не было конца.

Простодушие Андрюши меня глубоко трогало. Это была вовсе не глупость — это была чистота сердца.

— Подумай только, Саня, — сказал он мне как-то, когда мы с ним танцевали на очередном показе в «Метрополе», — ведь здесь, рядом, в другом парадном этого здания, за стеной — шикарный ресторан «Метрополя», там танцуют под настоящий оркестр, там, наверно, между столиками пальмы стоят, а за столиками сидят какие-нибудь знаменитости Москвы, сидят и ужинают… Одно слово — «Метрополь»!.. — Он даже в блаженстве закрыл глаза.

Этот образ все чаще овладевал им.

— Э-эх! Хоть бы клад какой-нибудь найти! — говорил он мне. — Вот бы мы с тобой натанцевались-то!.. Всласть! До самого утра бы танцевали, пока нас не выгнали бы… Ну скажи, а ты не побоялась бы пойти со мной в ресторан? Там, наверное, полы-то натерты, как стекло, а ну-ка мы бы с тобой с непривычки пошли танцевать да и растянулись бы?

— Конечно, с тобой я не побоялась бы, — серьезно глядя ему в глаза, подтвердила я. — А зачем нам падать? Разве мы так уж плохо танцуем?

— Да ведь это не где-нибудь! — восклицал Андрюша. — Это же «Метрополь»…

Бедняжка! Он и не предполагал, что ресторан «Метрополь» считался в Москве рестораном самого дурного тона; даже «На-циональ» числился средним. И что бы только сказал Андрюша, если бы попал в «Савой» или в «Гранд-Отель», в его маленький мраморный зал, волшебно плывущий в кружевных узорах?..

Мечты Андрюши глубоко запали в мое сердце, и хотя я была не Гарун, аль, Рашид, однако мне захотелось оставить в памяти Андрюши одно волшебное воспоминание.

Как я уже говорила, весь мой заработок принадлежал безраздельно мне. Дима никогда меня в расходах не контролировал, одевалась я на свои средства и из них же давала ежемесячно маме на ее личные расходы. Поэтому мне было легко начать откладывать деньги на мою выдумку. Но сумма росла очень медленно, а мне надо было очень много денег. Сколько же месяцев пришлось бы ждать? К тому же если я загоралась каким-нибудь желанием, то старалась привести его немедленно в исполнение.

Тогда я вышла из положения: заложила в ломбард несколько золотых вещей, так как знала, что при ежемесячном отчислении от своего жалованья смогу их выкупить.

После этого задуманный мною «волшебный вечер» сразу из мечты превратился в действительность: толстая пачка ассигнаций лежала в моих руках. Ура! Теперь начиналось самое интересное!

Мне нужен был старый кошелек, и я нашла его в одном из ящиков нашего комода, где лежала пропасть всяких ненужных и забытых вещей. Кошелек был весь потертый, смешной, старинной формы: полукруглый и пузатый. Наверно, он у нас остался еще от няни Пашеньки. В него-то я и запихала всю пачку денег.

Когда я вечером отправилась на очередные занятия в «Метрополь», то опустила этот кошелек во внутренний карман шубы. Поэтому, пока я танцевала, а моя шуба висела внизу, на вешалке, я была сама не своя от беспокойства.

От Андрюши не ускользнуло мое не совсем обычное настроение.

— Саня, что это ты сегодня не то рассеянна, не то взволнована чем-то? — спросил он меня.

— Да нет… так, вообще, — неопределенно ответила я, с одной стороны волнуясь, как бы не исчез кошелек, а с другой стороны — мучаясь тем, как подбросить этот кошелек, чтобы он и в чужие руки не попал и чтобы случай, который мне предстояло разыграть, был бы похож на правду.

— Знаешь, Андрюша, — сказала я, когда по окончании занятий мы с ним выходили из «Метрополя», — давай сегодня побродим немного по улицам, хочешь?

— Уж очень погода-то плохая, — ответил Андрюша, но, однако, согласился.

А погода действительно была препротивная: стояла середина февраля, и чем теплее днем пригревало солнце, тем злее по вечерам становилась уходившая зима. В то время в Москве только что появилась новость: двухэтажные троллейбусы. Они курсировали от Охотного по Тверской, не то до села Карачарова, не то до села Кочки.

— Давай поедем с тобой до самого конца и обратно, — предложила я Андрюше, — я еще ни разу не каталась на двухэтажном.

— Я тоже, — ответил он и прибавил: — Это ты хорошо придумала, а то на улице такая слякоть и мокрота.

Наша танцевальная группа заканчивала свои занятия в тот день в 10 часов вечера, и поэтому мы отправились в наше путешествие около 11 часов.

В эти часы шикарный красавец — двухэтажный троллейбус — не был наполнен веселой вечерней московской публикой. Теперь в нем возвращались домой нагруженные покупками люди, которые целый день бегали по магазинам центральных улиц, или служащие, задержавшиеся на работе; и те и другие очень устали, но жизнь за чертой города развила в них привычку: усевшись в вагон, они с удовольствием под мерное и мягкое покачивание троллейбуса отдавались во власть дремоте. За темными мокрыми, запотевшими от холода стеклами окон разлилась сероватая мгла, в которой беловатыми мутными пятнами светились огни города. Они заметно тускнели, становясь менее яркими по мере того, как мы приближались к окраинам Москвы.

Разговор пассажиров постепенно тоже утихал. Иные счастливцы уже мирно дремали, клюя носом в такт движению троллейбуса.

По узенькой винтовой лестнице мы с Андрюшей поднялись на второй этаж. Там было совершенно пустынно, если не считать двух пьяных, которые спали на самом последнем диване, у стенки.

«Какая унылая картина, — думала я, — как бесцветны ежедневные будни нашей жизни…» Рука моя тем временем незаметно то и дело проверяла через сукно шубы выпуклость внутреннего кармана, в котором, чуть оттопыриваясь, притаился пузатый нянин кошелек. О, сколько волшебной власти в нем, в этих смятых бумажках!.. Я могу вырваться сейчас с Андрюшей к свету, к огням, к звукам оркестра; нам будут открыты двери любого ресторана, и на белоснежной скатерти перед нами появится все, что мы только пожелаем! Недаром милый мой друг Евгений, смеясь, называл меня и себя «режиссерами жизни». Если жизнь безрадостна, надо делать ее сказочной, но это довольно тонкое искусство, и, чтобы им овладеть, надо прежде всего обладать терпением и железной выдержкой.

Мне начинало казаться, что для того, чтобы подбросить кошелек, обстановка самая подходящая: двое пьяных спят, кондукторша внизу и никто не станет претендовать на находку.

Я уже успела незаметным движением вытащить из внутреннего кармана кошелек и теперь держала его наготове в широком рукаве моей шубы. Но Андрюша занимал меня рассказом о только что прочитанной им книге, смотрел мне в глаза, все его внимание было сосредоточено на мне, и я не могла сделать ни одного движения без того, чтобы он его не заметил.

Что делать?.. В это время мы подъезжали уже к конечной остановке.

Кондукторша поднялась к нам наверх и теперь, тряся за плечи то одного, то другого, будила обоих пьяных.

«Пожалуй, сейчас самая удобная минута!» — подумала я и встала.

— Давай сойдем вниз, — обратилась я к Андрюше.

— Зачем? Здесь тепло и уютно, на этом же троллейбусе и обратно поедем, — запротестовал тот.

— Пойдем, пойдем! Хоть на станцию взглянем, — настаивала я. Андрюша согласился.

Я пошла вперед. Пройдя две ступеньки, я чуть-чуть тряхнула рукавом. Кошелек мягко выскользнул и упал мне прямо в ноги; я мгновенно наступила на него и, тут же сделав вид, что споткнулась, схватилась за перила и, привставая, поморщилась, точно от боли.

— Что это? — Нога у меня подвернулась, я чуть не упала. — На что это я наступила? — Нагнувшись вперед, я схватила кошелек и, затаив дыхание, прошептала: — Кошелек…

Андрюша мгновенно тоже нагнулся. Я увидела близко его взволнованное лицо, он схватил мою руку, державшую кошелек, и сжал ее до боли.

— Молчи, молчи! — свистящим шепотом произнес он. — Молчи, иди вперед… Никто не видел, иди! — Андрюша был настолько взволнован, что на одну секунду мне даже показалось, что я действительно нашла чей-то кошелек.

В это время над нами, сверху, начали с шумом и руганью спускаться двое разбуженных гуляк, а за ними по лестнице, ворча, шагала по ступенькам и сама кондукторша.

У меня сразу отлегло от сердца. Слава Богу! Самое трудное было сделано, теперь оставалось только блаженствовать…

Но все оказалось не совсем так. На Андрюшу это происшествие произвело такое потрясающее впечатление, что я даже испугалась. Прежде всего он стал мучиться укорами совести: ему казалось, что кошелек потерял один из пьяных. Мне еле-еле удалось его в этом разубедить. Я положила «найденный» кошелек в свою сумочку и, приоткрыв ее немного, дала возможность Андрюше увидеть пачку аккуратно сложенных ассигнаций, которые навряд ли могли быть заработаны рабочими. Мои доводы как будто убедили Андрюшу, но теперь он стал с тревогой впиваться взглядом в других пассажиров, выходивших из вагона. Но ни один не походил на владельца набитого ассигнациями кошелька. — Да разве возможно, имея в кармане столько денег, оставаться таким хмурым, иметь такое недовольное выражение лица? — успокаивала я Андрюшу. — Ты подумай только: кто же, имея на руках такой кошелек, во всю дорогу ни разу не проверит, где он? Хорошо ли спрятан? Не потерян ли?

Но, несмотря на все мои доводы, мы добрых полчаса блуждали в темной сырой мгле по незнакомой станции, присматриваясь ко всем прохожим.

Андрюша никак не мог успокоиться. А потом вдруг наступило полное перерождение: его испуг и волнение уступили место ликующей радости, и теперь он жаждал только одного — как можно скорее пересчитать содержимое кошелька!

Мы решили вернуться на исходную точку нашего путешествия, а именно в Охотный ряд, подняться вверх по Тверской, и там, в здании Центрального телеграфа, открытого круглые сутки, удовлетворить свое любопытство.

Так мы и сделали.

— Господи! — прошептал Андрюша, сжимая в руке пересчитанные нами ассигнации, и светлое лицо его снова омрачилось. — Вот мы с тобой сейчас радуемся, а тот, кто потерял эти деньги, может быть, волосы на себе рвет…

— Не будем гадать, — ответила я. — Не он первый теряет, и не мы первые находим. Если не мы, то этот кошелек нашли бы другие. Лучше подумаем о том, что нам делать. Находка наша общая, значит, деньги пополам. Ну, что же ты собираешься покупать? — Задавая этот вопрос, я была готова к тому, что Андрюша заговорит о недорогом каком-нибудь костюме и черных лакированных полуботинках, которые давно были его мечтой; но он, ни минуты не колеблясь, ответил:

— Это твое, женское дело что-нибудь себе покупать, а я на свою половину приглашаю тебя танцевать! Да так, чтобы пыль столбом пошла! Ведь я все время мечтал найти клад!..

— Мне тряпки совсем не нужны, — сказала я, — а так как денег у нас с тобой достаточно, то давай обсудим, где мы побываем.

Было решено, что заветные деньги будут лежать до следующего воскресенья. А в воскресенье мы начинаем наш кутеж с того, что идем на дневное воскресное представление в цирк. Оттуда едем завтракать в «Метрополь». Потом пьем шоколад с пирожными в «Национале». Обедаем в 6 часов в «Савое», едем в «Оперетту», а после нее ужинаем в «Гранд-Отеле», где и танцуем до утра. К сожалению, из-за зимнего сезона все рестораны-«крыши» были закрыты.

Я никогда не забуду восторженного выражения лица у Анд-рюши в тот миг, когда в мраморной зале потух свет и под звуки джаза в фантастическом рисунке кружившегося фонаря поплыла, вместе с танцующими парами, вся зала.

Надо было видеть, какой лучезарной радостью светился Андрюша; эта радость сияла в его глазах, играла в улыбке, наполняла какой-то новой, мягкой грацией каждое его движение, придавала особое очарование каждому его, даже незначительному слову.

На три года я была старше, но Боже! Какая непроходимая пропасть лежала между этим большим ребенком, который еще не знал ни жизни, ни любви, и мной — женщиной, успевшей столько пережить и испытать. Он казался мне моим сыном, а я сама была человек, который, уцелев после кораблекрушения, плывет на жалком обломке дерева, вцепившись в него обеими руками, среди злобно вспенившихся волн грозно ревущего океана, который называется жизнью…

Зная, как жестока, как трудна, как безобразна бывает порою жизнь, я была счастлива дать этому милому существу, которого звали Андрюшей, хотя бы одно незабываемое и хорошее воспоминание.

Когда мы пили шампанское, Андрюша, виновато улыбнувшись, признался мне:

— Никогда я его не пил и думал, что оно необыкновенное, а это просто хорошее ситро с алкоголем, только и всего!

Когда мы заказывали какие-нибудь кушанья, то Андрюшу больше всего привлекали непонятные названия, вроде «оливье», «сотэ» и т. д.

— Давай закажем и посмотрим, что это такое! — восторженно шептал он мне.

Больше всего его поразил «соус с трюфелями», так как в его представлении трюфелями были только шоколадные конфеты.

От шампиньонов он решительно отказался, сделав при этом необычайно брезгливое выражение лица:

— Я их знаю, в деревне на лугу растут, где скот пасется. Это поганки, я их есть не буду, и ты, пожалуйста, тоже не ешь…

Мы веселились и танцевали до утра, а потом на оставшиеся деньги взяли такси и попросили шофера катать нас из одного конца Москвы в другой. А когда наступила минута прощания, Андрюша крепко пожал мне руку и вдруг совершенно неожиданно сказал:

— А знаешь, о чем я сегодня думал? Давай поженимся, брошу я к черту свою учебу! Будем вместе с тобой уроки западных танцев давать, хочешь?

— Милый Андрюша, — ответила я, — подумай лучше, не опаздываешь ли ты сегодня на работу? Посмотри, который сейчас час. Ведь тебе необходимо обтереться холодной водой, а то ты у станка твоего заснешь! Прощай до послезавтра, до нашего следующего урока! — С этими словами я нырнула в крыльцо нашего деревянного домика в Староконюшенном переулке.

Вскоре я перестала посещать «Метрополь». На долгое время оставила танцы. Андрюшу я больше не видела и не стремилась к тому, чтобы его встретить.

ПОД НОВЫЙ ГОД

Рассказ второй

(По подлинным письмам М. А. А.)

Однажды в канун Нового года мама с Димой Фокиным, моим вторым мужем, точно сговорившись, вдруг лишили меня моей обычной свободы. Я должна была встречать Новый год с ними.

Обычно мне легко удавалось сговориться с каждым из них в отдельности. Когда же они соединялись против меня вместе, я сдавала свои позиции.

Правда, причина, лежавшая в корне их просьбы, была достаточно серьезна, и потому я сдалась на их доводы довольно легко, хотя тут же впала в самое мрачное настроение. Наша домашняя обстановка с некоторого времени стала мне невыносима.

Новый год встречали у Пряников, в их большой просторной комнате. Под «Пряниками» теперь подразумевался один, оставшийся в живых Тинныч, который по-прежнему работал «учетчиком брадобреев» в парикмахерской, и грек Мелиссари Гуруни. Он служил в канцелярии греческого посольства, получая жалованье в валюте, и пользовался особыми магазинами и ежемесячным, особым пайком от посольства.

В 12-м часу ночи мы все сидели за их большим дореволюционным (и по размеру, и по яствам) столом.

Мама испекла традиционный новогодний пирог и на большом четырехугольном торте, тоже ее изготовления, выложила миндалем цифру наступавшего Нового года.

Ярко блестели начищенные ризы образов в Прянишниковском киоте. Перед ним теплилась зажженная восковая свеча, а большая красноватого стекла лампада лила свой ровный равнодушный свет так же, как много, много лет назад.

В ожидании полночи все отдались воспоминаниям: вспоминали прошедшие годы, и перед глазами грустной вереницей проходили тени дорогих умерших. Эта печальная цепь с каждым годом становилась все длиннее.

В разных уголках Москвы понемногу умирали друзья, и все меньше становилось тех, кто знал, помнил и навещал бывших миллионеров Прянишниковых.

Вспоминали веселые и печальные встречи других Новых годов, считали по пальцам, сколько лет прошло после того или иного события, спорили… вспоминали характеры, привычки умерших людей и вздыхали, вздыхали… А за фокинским высоким, до блеска начищенным самоваром, который, ворча, кипел и плевался горячими брызгами, сидела Аннушка Махрова. На все праздники она сползала со своего мезонина тихой, скользящей ящерицей и, оставив сына, невестку и внуков, сидела в обществе своих бывших благодетелей.

Еще сравнительно недавно она, сидя на своей деревенской картошке, овощах и на мешках муки, присланных братом Колей-Колькой (теперь председателем колхоза), совершенно холодно и равнодушно смотрела на то, как от голода и цинги умер Николай Иванович и как, голодная, грязная и немытая, умерла ее барыня и молочная сестра Тинна.

Но с тех самых пор, как Гуруни восстановил свое подданство и начал служить в греческом посольстве, Аннушка снова стала вползать в комнату Пряников и, притаившись, сидеть за самоваром.

Вот и теперь, медовым голосом вспоминая покойников и поддакивая общему разговору, она своими маленькими ярко-зелеными глазками зыркала по столу; в то время как взгляд ее впивался то в латвийские кильки, то в английскую ветчину, то в рижскую корейку, тонкие губы ее скупого и злого рта сжимались, проглатывая набежавшую слюну.

Тинныч, как всегда виновато моргая своими чудными, большими голубыми глазами, все бегал, проверял часы, все собирался включить радио, чтобы не пропустить бой часов на Спасской башне.

Гуруни раздраженно махал на него рукой.

— Нэ втыкай, нэ втыкай радый, — со своим неподражаемым южным акцентом говорил он, — када врэмя будэт, я сам воткну!..

А мама, все боясь, чтобы не остыл пирог, то укрывала его салфеткой, то говорила, что пирог «вспотел», и опять открывала его, и все суетилась, суетилась у стола.

Дима, чисто выбритый, в новом сером костюме, очень довольный собой, ходил, поглядывая мимоходом на себя в зеркало; он откупоривал и расставлял на столе бутылки с винами и показывал Тиннычу только что купленный им набор самого лучшего чая, из специального чайного магазина на Мясницкой улице.

Все эти люди и вся эта сутолока были скучны-скучны и вызывали в моей душе какую-то ноющую тоску.

Наконец Гуруни включил Красную площадь. Из черной бумажной круглой тарелки, весевшей на стене, в комнату ворвался отдаленный шум улицы, глухие гудки проезжавших автомобилей. Наконец раздался перезвон Спасских часов, а вслед за ним и первый удар, возвещавший полночь.

По старой традиции все выстроились перед киотом и погрузились в молитву.

Громкие звуки грянувшего оркестра и веселые такты «Интернационала» застали молившихся на коленях, за земными поклонами. Под звуки «Интернационала» это выглядело, мягко выражаясь, несколько необычно.

— Замалылись, дураки! — крикнул, смеясь, Гуруни, заядлый безбожник.

Тинныч как встрепанный вскочил с колен, выдернул шнур с вилкой от радио. «Интернационал» оборвался.

— Какое наваждение! — шептала мама, продолжая еще по инерции креститься.

Все стали целоваться, поздравлять друг друга. Дима, наливая, подносил всем рюмки, начали чокаться. Сели за новогодний ужин.

Но для пожилых людей он длится недолго. После двух-трех рюмок все уже опьянели, возбуждение быстро уступило место усталости, все ели нехотя, и каждый втайне мечтал о постели. В час ночи, оставив почти весь ужин на столе, пожелав друг другу спокойной ночи, все разбрелись по своим углам, и вскоре самый разнообразный храп стал раздаваться со всех сторон.

Я лежала открыв глаза, и чем глубже все вокруг меня погружалось в сон, тем меньше мне хотелось спать.

Вдруг я вспомнила о том, что на всех площадях Москвы установлены елки, что перед ними на наскоро устроенных подмостках будут выступать артисты. Потом я вспомнила о том, что из нашей квартиры многие жильцы ушли встречать Новый год к знакомым; следовательно, двери квартиры нашей останутся без предохранительной цепочки, а потому… потому… сердце мое забилось вдруг так сильно, и чувство неизъяснимой радости охватило все мое существо!..

Даже сама не отдавая себе отчета, куда я иду и зачем, повинуясь какому-то совершенно мне непонятному зову, я, словно вор в темноте, стала быстро одеваться, боясь только одного: чтобы кто-нибудь не проснулся.

Ах, скорее на улицу, скорее к людям, только бы не оставаться здесь, в этом царстве мертвых…

Я всегда не любила сон; недаром он олицетворяет смерть. Мне всегда было жаль спать. Именно жаль.

«Ведь жизнь идет, — думала я, — бегут секунды, минуты, часы, и то время, которое мы отдаем сну, это драгоценное время мы воруем у себя, у своей жизни…» Когда я вышла на улицу, она была очень оживлена.

Спешили опоздавшие на встречу Нового года. Были и такие, которые уже встретили. В большинстве случаев это были молодые супруги с маленькими, заснувшими у них на руках детьми, спешившие к себе, на покой. Большинство же москвичей еще сидело за ужином.

Мне сразу стало очень весело, едва я очутилась на улице и на свободе. Шла я к Арбатской площади, еще не зная, куда направить свой путь. Мороз был небольшой, зато поднималась метелица, пока еще шаловливо смахивавшая с крыш колючую, приятно обжигавшую лицо снежную пыль.

Я пересекла площадь и у «Художественного» кино встала на остановке автобуса, шедшего по Воздвиженке. Мне пришло в голову поехать на Театральную площадь и посмотреть на уличные елки и народное гулянье.

Послушать толпу, народ, уловить отдельные фразы, настроение и унести это все в своем сердце. Я очень любила растворяться в волне людей; перестать существовать и жить чужой жизнью…

Как ни странно, но на остановке никого не было. Я пристально вглядывалась в Арбат, по направлению к Смоленской площади, ожидая появления желанного автобуса. Но, кроме личных машин и такси да редко мелькавших пешеходов, никто не пересекал площади.

— Скажите, здесь останавливается второй номер автобуса? — спросил меня подошедший человек.

— Здесь, — не глядя на него, ответила я, продолжая всматриваться в даль.

— А он давно не проходил? — спросил меня тот же голос.

— Я только что подошла, — ответила я, не оборачиваясь.

— И не дождетесь, — вдруг весело возвестил голос, — не дождетесь, потому что остановку перенесли…

— Да что вы? — испугалась я отчего-то и наконец взглянула на говорившего. Только тогда я поняла, что он шутит. Глядя на меня, он улыбался и продолжал:

— Это я говорю только для того, чтобы вы на меня посмотрели. — Он еще больше заулыбался.

Передо мной стоял человек лет пятидесяти. Из-под котиковой круглой шапочки поблескивала седина виска. Черный котиковый воротник шалью резко оттенял бледность худого, немного даже болезненного лица. Черты его были тонки; большое самолюбие, доброта, ум, быть может, даже подчас едкий до жестокости, — вот то, что я прочла на лице незнакомца. Он заинтересовал меня, и я охотно вступила с ним в разговор.

— Увидев вас, одиноко стоявшую на остановке, — сказал он, — я, по правде говоря, удивился. Мне показалось странным, почему женщина ваших лет в такой поздний час новогодней ночи стоит здесь одна, вместо того чтобы сидеть в кругу семьи и друзей за веселыми тостами за праздничным столом. И я решил во что бы то ни стало спросить вас об этом, конечно, если вы соблаговолите почтить меня своей откровенностью.

— Если вам это интересно, то с удовольствием, — согласилась я и рассказала ему без утайки всю правду, вплоть до того момента, как ночью, под общий храп, в темноте оделась и убежала на улицу. — А вы? — спросила я в свою очередь. — Почему вы очутились на улице в новогоднюю ночь?

— Постараюсь ответить вам с той же искренностью, — сказал он и, вздохнув, вдруг сразу потупился и сделал паузу, словно ему не так легко было произнести какие-то слова. — Видите ли, — медленно начал он, — еще совсем недавно, еще в прошлом году, я не был одинок… Была жива моя жена… А вот этот год я остался один… Конечно, у меня много друзей, очень много. Особенно семейных, у которых мы часто бывали вместе с женой. Все они наперебой звали меня встречать Новый год с ними, но подумайте сами: как бы я сидел среди них, знавших мою жену, сидел бы в той комнате, где мы столько раз с ней бывали вместе?.. И чтобы избежать этого, я принял приглашение одного сослуживца. Он большой инженер, заядлый холостяк, не один раз разведен. Компания у него встречала Новый год большая и довольно интересная: актеры, певцы, балерины, художники…

Ну, думаю, пойду развлекусь. Внес пай, пошел, выпил первый бокал шампанского, прослушал несколько веселых тостов, посидел немного, и такая острая тоска меня взяла, что я без оглядки убежал: вышел в соседнюю комнату, якобы папироску выкурить, а сам надел шубу да и был таков!.. Теперь вот стою перед вами, позвольте представиться: Михаил Александрович Архангельский.

В ответ я назвала себя.

— Куда же мы с вами направим свой путь? — спросил он.

— На Театральную, посмотреть иллюминованные елки.

— Давайте пешком? — предложил он.

Я согласилась, и мы пошли, не обращая внимания на обгонявшие нас автобусы.

Так неожиданно в поздний час новогодней ночи я очутилась в обществе очень интересного и умного собеседника.

Чем больше я разговаривала с этим человеком, тем больше меня охватывало какое-то очень странное чувство: казалось, он был мною прочитан где-то и не один раз я углублялась в образ этого до мелочей, до самой последней черты понятного мне человека. Я даже видела его в театре. Типичный русский интеллигент. Пылкий романтик в душе, а в жизни подчас отвратительный циник. Человек со взлетом души, но с плавниками вместо крыльев, полный благородных порывов, с тоской о красоте, ненавистник пошлости, но вечный ее раб и всегда безнадежный неудачник. Словом, один из героев нашего великого Антона Павловича Чехова.

Театральная площадь с огромной иллюминованной елкой и веселившаяся молодежь не тронули меня. Громкоговоритель хрипло и фальшиво передавал на всю площадь танцы. Группа молодых людей с гармошкой в руке орала свои песни, девушки взвизгивали в лихих частушках. Все были пьяны, и лица у всех были глупые и противные. Что касается Михаила Александровича, то, глядя на всю эту картину, он весь преисполнился желчью, и оба мы мечтали поскорее удалиться от этой галдевшей площади. Мы шли, оставляя за собой улицы, переулки, пересекая широкие московские площади.

Все во мне померкло, кроме одной ненасытной жажды: глубже проникнуть в незнакомца, ближе узнать эту душу, этот новогодний подарок, который я так неожиданно получила.

Мы все говорили и говорили. Повалил снег. Проходя мимо какого-то здания, Михаил Александрович показал мне на него рукой.

— Как вы к этому относитесь? — спросил он. В белой завесе падавшего снега я разглядела очертания церкви.

— Я верю, но…

— Никаких «но», — резко оборвал он меня. — Значит, не верите. В вопросе религии может быть только «да» или «нет».

— Если так, то «да». Я только хотела оговориться, что христианская религия со всей ее обрядовой стороной и священниками мне чужда.

Эти слова привели Михаила Александровича в настоящее исступление. В религии он был неистовый фанатик и самый ярый церковник.

И о чем только мы не говорили в эту ночь… Утро застало нас на Гоголевском бульваре в самом горячем споре о французских композиторах; дело шло о Дебюсси и Равеле, которых Михаил Александрович не признавал, называя их декадентами «пустых звучаний». Он признавал только русскую музыку и выше «Могучей кучки» ничего себе представить не мог. Лишенный распоряжением нашего правительства колокольного звона, он упивался колоколами в «Граде Китеже», в «Иване Сусанине» и в «Борисе Годунове».