Дикий Запад и Клио

Дикий Запад и Клио

Многие годы «американская мечта» пряталась в недосягаемой дали Запада, куда направлялись повозки переселенцев. К последней четверти века уже не осталось свободных земель. Тотчас же не стало того, что называли «аграрной демократией».

Со времен Томаса Джефферсона, когда свободный фермер был назван «самым ценным достоянием государства», со времен Эндрю Джексона, когда западный фермер пришел в Вашингтон, фермерская масса составляла основу буржуазно-демократического порядка. Дальнейшее развитие капитализма разрушило патриархальные устои. Владельцы крупных, наиболее продуктивных ферм, объединившись с железнодорожными магнатами, начали душить своих менее удачливых соседей. Основная культура ? пшеница резко упала в цене. Еще в 1881 году за бушель пшеницы платили 1 доллар 19 центов, а в 1890 году ? только 40 центов. Цена кукурузы за то же время понизилась с 63 до 26 центов. Даже «вечная ценность» ? земля стала резко дешеветь. Если во время последних пионеров, осваивавших незанятые земли, за акр платили 30 долларов, то в 1890 году ? менее 5 долларов. Многие фермеры топили свои жилища зерном: это было выгодней, чем продавать его ниже стоимости. В ряде мест скот уничтожали просто потому, что девать его было некуда.

Чем лучше работал фермер, тем меньше был его доход. Чем больше производилось продукта, тем дешевле он становился на рынке. Ни один фермер не мог поверить, что всему виной перепроизводство. О каком перепроизводстве идет речь, если в городах живут полуголодные рабочие, да и среди фермеров голод не был незнакомцем. Недопроизводство ? вот что видел разоряющийся фермер.

Кто, по мнению фермера, был его врагом? Прежде всего владельцы железных дорог, окружавшие станции элеваторами и регулировавшие закупочные цены. Тресты, устанавливавшие монопольные цены на мясо, инвентарь, технику, удобрения. Те, кто в легислатурах охраняли интересы денежных воротил и ничего не хотели сделать в защиту фермерских масс.

Фермера мучил следующий парадокс: когда ему нужны были средства для покупки орудий труда и удобрений, денег оказывалось до невозможного мало ? банки выдавали их под огромный процент. Когда же наступала пора реализации урожая, цены на сельхозпродукты падали, доллар становился недосягаем. Но вот урожай был скуплен оптовиками ? и доллар снова начинал падать, а цены расти. Спекулянты наживали на труде фермеров огромные состояния. В ответ фермеры могли выдвинуть лишь одно требование: заставьте печатные станки выпускать больше денег, тогда не будет недостатка в долларах, цены на сельхозпродукты вырастут и фермерский труд окупится. Это было наивное объяснение глубинной болезни капитализма. Под лозунгом «больше денег, больше серебряной монеты» собрались огромные фермерские массы.

В период президентства Гаррисона на Западе и Юге быстро выросла достаточно хорошо организованная сеть фермерских союзов. Вытесняемые на засушливые плато Скалистых гор, свободные фермеры оказались в невыносимых условиях. Урожаи падали, как и цены на сельскохозяйственные продукты. Невыплаченные долги по займам банкам были последним ударом. Пошли с молотка фермы Запада. Жители городов с восточного побережья приезжали, чтобы мельком взглянуть на свою новую собственность, недвижимость, политую потом разорившегося должника.

Не находя отклика ни в одной из двух общенациональных партий, фермеры выступили за создание независимого объединения. В 70-е годы возникает мощное «гринбековское» движение за суверенитет штатов, ограничение своевластия железнодорожных компаний и денежную реформу. Но сильнее оказалась вторая волна, когда отчаявшиеся фермеры 80-х годов начали массовое объединение политических усилий. В декабре 1889 года представители фермерских ассоциаций собрались в Сент-Луисе. Был создан союз под названием Национальный фермерский альянс. Пролетарии протянули им руку помощи. Организация «Рыцари труда» объявила о своем согласии с платформой альянса. Общие требования были таковы: закрытие национальных банков и выпуск необходимого объема бумажных денег; свободный выпуск серебряной монеты; налогообложение не должно быть таковым, когда одна группа населения наживается за счет другой части населения; железные дороги и телеграф переходят во владение государства.

Этот эмоциональный, хотя и неверно выраженный протест явился криком души миллионов американских граждан.

В сентябре 1883 года Рузвельт, получив приглашение поохотиться на бизонов, приехал в Литл Миссури, небольшое местечко в Дакоте. Ознакомившись с экономическими возможностями края, он заражается идеей заработать свой, полагающийся ему от американского бога, миллион в скотоводстве. Многоопытные (судя по разговорам) люди убеждают, что небольшая сумма, вложенная здесь, даст гарантированный барыш. Выдвигали аргументы: рынки Чикаго и Канзас-сити, близкие благодаря железным дорогам, ждут крупный рогатый скот, а вырастить его ничего не стоит, он сам поднимается на подножном корму. В последующие три года Рузвельт значительно поубавил отцовское наследство, вложив в скотобизнес более 50 тысяч долларов. Он купил два ранчо ? Чимни Батт и Элкхорн Ранч неподалеку от Литл Миссури и теперь подолгу отрывался от нью-йоркских дел, каждый раз уезжая на Запад с надеждой на экономическую удачу.

Бегство от городской суеты приобрело зимой 1884 года печальный смысл: 14 февраля 1884 года Рузвельта постиг двойной удар. Ночью от тифозной лихорадки скончалась его мать, Марта Рузвельт, а днем после родов умерла жена, Алиса Рузвельт. Два гроба стояли рядом в пресвитерианской церкви на Пятой авеню. В день похорон двадцатипятилетний Рузвельт записал в дневнике: «Отныне моя жизнь кончена и для радости и для печали». В колыбели лежала дочь, которой шел четвертый день, а Рузвельт уже умчался в столицу штата, в Олбани. Это было бегство от потерь, и таким же в дальнейшем было бегство в глушь Дакоты. За исключением написанных летом мемуаров он никогда больше не упоминал о своей супруге. Они заканчивались словами: «Свет ушел из моей жизни навсегда».

Летом 1884 года Рузвельт окончательно поселился на своих землях в Дакоте. С детских лет он преклонялся перед силой, даже в жестоких ее проявлениях. Рузвельт не без восхищения повествует о бродягах и ковбоях затерянного края, а те, в свою очередь, видимо, взяли под опеку странного парня в пенсне. Прозванный «Четыре глаза», Рузвельт старательно имитировал поведение героев фольклора границы. Многое у него не получалось. Он не приучился пить виски и не курил сигары. Его язык, «обогащенно-обедненный» политическими терминами, звучал странным диалектом. Неслыханные по куртуазности обороты его речи, заменявшие ругательства, стали анекдотами. Немало пересудов вызывала его одежда. Своему другу Лоджу он описывал широкое сомбреро, рубашку из бычьей шкуры с оборками, кожаные ковбойские штаны и сапоги с серебряными шпорами. Непременными деталями туалета были револьвер с перламутровой рукоятью и лучшая винчестеровская винтовка. «Я думаю, что некоторые из моих друзей, обвинявших меня в элементах детских порывов в политике, были бы наэлектризованы, увидев меня мчащимся галопом по равнинам».

Не без гордости повествует Рузвельт в автобиографии, как в салуне подвыпивший ковбой приближался к нему с двумя взведенными пистолетами. Часы над его головой были уже снесены выстрелом. Внешне спокойный, «четырехглазый» поднялся со своего места, демонстрируя покорность. Затем он сделал все, чему учили гарвардские тренеры бокса. Падая, ковбой разрядил пистолеты в потолок. Рассказы о первом убитом медведе и страшных бурях выдержаны в том же духе. Фотографируясь, новоявленный ковбой опирается на винтовку и подозрительно осматривает фото салон, словно на охоте в прериях.

Замедленное течение жизни Запада начинает Рузвельту нравиться больше, чем суетливость городов Востока. Граница между вымышленным и истинным восхищением здесь неразличима. Правда, нужно было знать и любить суровую природу и общество пастухов-скотоводов, чтобы создать трехтомник о жизни на неосвоенных землях. Весной 1885 года он пишет «Охотничьи путешествия жителя ранчо», к 1893 году выходят еще два тома ? «Жизнь на ранчо и охотничья тропа» и «Охотник дикого края». Книги эти отражают характер автора. Они неровны. В них есть подлинно талантливые места, прекрасные описания «дурных земель», как называли верховья Миссури. Качество снижают многочисленные повторы, отсутствие ритма, использование сомнительных источников, очевидная тяга к героизации будничного. В отличие от критики, которая в целом очень благожелательно встретила охотничий эпос Рузвельта, сам он, судя по письменным свидетельствам, отчетливо видел свои недостатки, прежде всего относящиеся к общему художественному уровню. Рузвельт, по собственному признанию, немало бился, чтобы овладеть литературным мастерством, но не во всем преуспел. Однако читатели ценили в его прозе не красоты стиля, а несомненное знание автором предмета, живость наблюдений, непосредственность тона. Отдельные эпизоды стали почти хрестоматийными в литературе о диком Западе.

Этот литературный «урожай» был, пожалуй, главным приобретением нескольких лет жизни на ранчо. Как финансовое мероприятие скотоводство окончилось провалом. Из года в год Рузвельт покупал скот, надеясь на удачу. В нем жила навеянная всем укладом грубо материальной американской жизни мечта о заработанном собственными руками состоянии. Мираж владел умами упорно, казалось, ничто не могло похоронить химеру быстрого обогащения. Золотые, нефтяные, скотозабойные и прочие лихорадки держали в напряжении все страну. Недоверчивым показывали дворцы Астора, Рокфеллера, Моргана, убеждая, что это результат вовремя услышанного зова. Отсутствие удачи квалифицировалось как признак лености и обделенности талантами. Стопроцентный американец, если у него есть голова и руки, просто обязан найти свой миллион. Рузвельта этот миллион прельщал как доказательство своей принадлежности к касте избранных. Вопреки благоразумным советам дядюшки-банкира он налаживает «дело», лелеет надежду на буйный рост стад, на внезапный подъем цен на скот. Жизнь, как оказалось, своевольна. Сокрушительный удар по мясному животноводству Северо-Запада наносит сезон 1886 ? 1887 годов. Летом солнце выжгло пастбища, пересохли реки, а необычайно жестокая зима добила скот. Владельцы ранчо снимались с мест и уходили куда глаза глядят. В 1887 году Рузвельт продал свое немудреное хозяйство и никогда более не обращался к скотоводству. Он навещал Запад и в дальнейшем, но только как охотник и наблюдатель. Произошли и внешние изменения. Жизнь на ранчо огрубила субтильного горожанина, укрепила его здоровье, сделала более стабильным душевно.

Тогда же, в Дакоте, Рузвельт осваивает биографический жанр. Обращает на себя внимание выбор исторических фигур. Это Говернер Моррис и Томас Харт Бентон ? крупные, хотя и не ведущие американские политические деятели. Хронологически они следуют друг за другом, поэтому можно считать, что Рузвельт создал набросок истории Соединенных Штатов, высказав при этом свое кредо по сохранившим актуальность вопросам. Краткое обращение к биографиям полезно как способ проникновения в мировоззрение, во взгляды Теодора Рузвельта на политику и проблемы американской жизни.

В существующем разделении американской политической жизни на два противоборствующих течения (что дало основание стабильной двухпартийной системе) Рузвельт твердо определяет свою позицию. Он на стороне федералистов[1], создателей сплоченного государства, выразителей аристократического образа мышления. Рузвельт полностью отрицает заслуги демократов круга Джефферсона, в них он видит демагогов, вождей непросвещенной черни. Будущий идеолог империализма Рузвельт предлагает читателю биографий судить об их героях по преданности национальной идее и националистической политике. По его мнению, Моррис и Бентон стали героями американской истории благодаря претворению в жизнь идеи сильного государства (Моррис) и распространению экспансии этого государства на Запад (Бентон). Для Рузвельта главным достоинством политических вождей прошлого был их вклад в мировое возвышение США, а отнюдь не в разработку проектов социального совершенствования.

Говернер Моррис, богатый нью-йоркский банкир, был едва ли не второй по значению (после А. Гамильтона ? вождя федералистов, адъютанта Дж. Вашингтона) фигурой федералистского движения, создавшего и укрепившего в 90-е годы XVIII века централизованное американское государство. Этот горожанин-аристократ (отметим невольную аналогию с самим Рузвельтом) отличался большой энергией, участвуя в процессе оформления американской государственной машины, закрепления за слоем «избранных» привилегий на управление массами номинально равных и свободных граждан. Восхищение Рузвельта вызывает «благородная отвага и высокая справедливость» Морриса, которые автор биографии называет качествами чисто американскими. В чем же выразились особые заслуги Морриса? «Он стоял за порядок. Он стоял за честный платеж долгов». На конституционном конвенте Моррис все силы бросил на создание максимально сплоченного государства, возглавляемого финансовой и торговой аристократией Северо-Востока.

Восславив творческую силу аристократов восточных городов, Рузвельт ставит их вклад в американскую историю примером общественного служения. В данном случае, как и всегда, история «работает» на политическую современность.

В меньшей степени Рузвельта интересует социальная позиция Морриса, презиравшего «массы народа, особенно в других (помимо Северо-Востока) регионах страны». Гораздо острей он воспринимает недостатки Морриса как проводника политики укрепления могущества американского государства. Главную ошибку Морриса он усматривает в недооценке значения расширения страны в сторону Миссисипи и далее, до Тихого океана. Моррис виновен в узко региональной ограниченности, «в криминальной глупости попыток обеспечить Востоку постоянное преобладание над Западом». Рузвельт как историк и проводник идеи мирового возвышения США клеймит Морриса за близорукость, за предпочтение местничества общенациональной экспансии. Моральным падением Морриса он считает отказ поддержать «партию войны» в американо-английском конфликте 1812 года.

В плане более широкого видения интересов растущего государства привлекательней для Рузвельта выглядит сенатор от штата Миссури Т. Бентон, герой биографии «Жизнь Томаса Харта Бентона». Влиятельный политический деятель первой половины XIX века, выразитель взглядов буржуазии Запада, не замыкающийся при этом на собственный штат и регион, Бентон явился «провидцем» континентального и мирового возвышения США. Рузвельта восхищает в Бентоне магнетический характер его личности, сильная воля, яркое красноречие, многообразие увлечений, знание культуры городов восточного побережья и любовь к просторам Запада. Нельзя не отметить родственности натур Бентона и Рузвельта.

Политические взгляды Бентона характеризуются двумя особенностями. Во-первых, Запад должен интенсивно осваиваться и дать мощь американскому государству. Во-вторых, права штатов следует абсолютно и безоговорочно подчинить федеральному правительству. Никаких уступок в виде «нуллификации» (непринятия федеральных законов отдельными штатами ? что использовалось, в частности, Джефферсоном для демократизации общественной жизни), никакого потакания внутриплатным интересам. Бентон дорог Рузвельту именно последовательностью обеспечения роста государства в целом. Рузвельт предвидел для растущей капиталистической Америки особое место в мире и этот идеал не разменивал на внутренние «улучшения».

В процессе работы над биографиями Рузвельт не только расширил сферу своих знаний и усовершенствовал стиль письма. Как будущий государственный деятель он сформировал собственное мировоззрение на основе анализа американской истории. Его захватила идея неудержимого роста США. Прошлое рассматривалось как залог будущего. Не беспристрастный судья, а рьяный идеолог выхода Америки на мировую арену склонялся, блестя пенсне, над листами своих книг.

Высшим достижением Теодора Рузвельта как исторического писателя стал четырехтомник «Покорение Запада», начатый в 1887 году по возвращению в Нью-Йорк. В известной степени он уже приобрел профессиональные навыки, набил руку. Труд предшествующих лет не пропал даром, композиция стала более стройной, стиль ? более легким. Личные воспоминания о жизни на границе давали необходимый эмоциональный накал. Рузвельт поставил задачу создать обширное полотно, изображающее марш поселенцев от долины Миссисипи до тихоокеанского побережья. Работа, в которую он вложил все свои силы, растянулась на долгие годы. Результатом явилось воссоздание картины заселения континента, осмысление процесса пространственного расширения США как части общей мировой эволюции. По критериям буржуазной исторической науки произведение Рузвельта было признано выдающимся трудом и заняло достойное место в историографии. Свежесть и яркость описания, щедрость автора на эпитеты и оценки ? все это сделало книгу Рузвельта весьма успешным конкурентом ряду «более научных», но эмоционально выхолощенных произведений ученых-педантов. В четырехтомнике читатель нашел сознательно культивируемый автором пафос американизма, изображение тяжкого пути к Тихому океану как некоего крестового похода, нарочитую приподнятость в изображении обыденных явлений, несомненную героизацию жизни и деяний первопроходцев-пионеров.

Однако в важных постановочных пунктах своей концепции расширения США Рузвельт стоит ниже современной ему науки. Он не дает анализа причин, вызвавших западную экспансию, ее движущих сил. Враждебность к политической традиции левого крыла американской буржуазии периода войны за независимость приводит Рузвельта к сознательному умалению роли демократических элементов в процессе освоения Запада. Следуя своему стереотипу, Т. Рузвельт напрямую связывает федерализм северо-восточных городов с идеологией фермерского Запада. Здесь желаемое переплетается с действительным. Враждебность олигархии городских богачей более демократическим штатам запада выпадает вовсе. Исходя из своих политических пристрастий, Рузвельт создает схему их «естественного» союза, опуская факты, искажая историческую действительность, свидетельствующую о более сложных взаимоотношениях этих элементов американского общества.

Еще на одну особенность мировоззрения Рузвельта, выраженную в его исторических сочинениях, следует указать. Это определенный налет расизма. В американском «плавильном тигле», полагал он, зародилась новая раса ? суровая, стойкая, гибкая, приспособленная к завоеванию необъятных просторов. Постоянная борьба с природой придала этой расе, основу которой составили англосаксы, новые ценные качества, из них Теодор Рузвельт особо выделяет индивидуализм, стремление всегда полагаться лишь на самого себя и в то же время понимание силы коллектива: только объединившись, могли поселенцы рассчитывать на победу в борьбе за выживание. Освоение Запада было испытанием на прочность, за этим должно последовать мировое возвышение Америки. Расизм сказывается в отношении к индейцам, которые выступают частью враждебного окружения, одной из сил жестокой природы. Их уничтожение подается роковой предопределенностью.

Типичным для буржуазной историографии того времени недостатком, ярко проявившимся в работе Рузвельта, было полное игнорирование экономических факторов в историческом процессе. На сотнях страниц автор в эпическом стиле располагает одно явление подле другого; он не делает даже попытки показать их взаимозависимость и взаимообусловленность, выяснить закономерности безграничного хаоса событий. Рузвельт не сумел проследить зарождение государственности, процесс образования штатов, проходящий специфически в каждом из них. Грандиозная общественная трансформация ? буржуазная революция в США ? в его изложении теряет свой социальный смысл.

Тем не менее исторические труды Рузвельта, особенно «Покорение Запада», сыграли важную роль в его жизни, способствуя его известности как одного из перспективных национальных политиков. Рузвельт выработал для себя определенную концепцию американской истории, у него сформировались собственные представления о росте американского государства, возникновении экспансии. Время оказалось крайне благоприятным для исторических сочинений Рузвельта. Американский капитализм уже создал огромную материальную базу, он вышел на первое место в мире по основным экономическим показателям. В надстройке буржуазного общества возник некий вакуум, который следовало заполнить идеями, соответствующими новой мощи. Труды Рузвельта находились в русле усиливающейся экспансионистской идеологии. Они представляют интерес именно как вехи формирования идеологии американского империализма, утверждающей предопределенность судьбы США в качестве мировой державы.

Сам Рузвельт, который возвеличивал суровых, сильных людей Запада, приобрел многие из описываемых им качеств. Он утвердился в мысли, что самое главное ? культ силы, иногда окрашенной благородством, но всегда подаваемой как основа характера ? культ «первоначальной», «естественной» грубой силы. Возвращаясь в конце 1886 года в Нью-Йорк, приближающийся к тридцатилетию Рузвельт вынес для себя уроки суровой борьбы за существование, уроки жизни, в которой лишь верный глаз да мертвая хватка открывали дорогу вперед.

Политическая арена Америки конца XIX века была весьма своеобразной. Посредственность президентов, усердно поставляемых стране республиканской партией, не подлежит сомнению. Даже самый восторженный из американских историков не нашел бы достаточно оснований для уважительных слов в адрес Гаррисона, Артура, Гарфильда, Хейса. Водораздел между демократами и республиканцами, всегда достаточно узкий, в эти годы стал особенно неубедительным. Если Белый дом большую часть последних десятилетий XIX века являлся республиканским поместьем (прорыв сделал лишьг. Кливленд), то в палате представителей в основном преобладали демократы. Одно время критерием партийной принадлежности пытались сделать отношение к внешнему тарифу (республиканцы выступали за тарифное ограждение национальной промышленности, демократы ? за дешевые импортные товары). Однако тарифный билль Вильсона 1894 года смял и это различие. Лишь хвала и хула давно минувших лет служили делу партийного разграничения. И если в экономическом смысле наблюдался бросок вперед, то в политическом развитии страны образовался тридцатилетний застой.

Конвенты отдельных штатов, некогда (при президенте Джексоне) рассматривавшиеся как шаг в развитии джефферсоновской демократии, теперь превратились в оплот политических боссов. Избираемый ими сенат США с большим основанием назывался клубом миллионеров. Судебная система стала в эти годы особенно реакционным органом, образовавшим глухую защиту частных интересов. Рабочие союзы страдали прежде всего от решений судов, прямо отражавших волю противоположного социального полюса. Эти решения повсеместно нарушали базовые буржуазные права, записанные в Билле о правах, прежде всего право собраний, свободы слова и право на обычный судебный процесс.

В 1888 годуг. Кливленд попытался удержать за собой Белый дом еще на один срок. Его «коньком» было «справедливое законодательство». Представлявший его демократическому конвенту в Сент-Луисе оратор заявил, что главной заботой Кливленда в следующие четыре года будет «реформа, ревизия, сокращение национального налогового законодательства». Прозвучало обещание, что «привилегированный класс», который «создает законы, соответствующие своим собственным интересам», отныне будет принужден «делать взносы для удовлетворения потребностей жизни каждого мужчины, женщины и ребенка в стране». Взрыв воодушевления сделал голосование ненужным, иг. Кливленд был выдвинут конвентом единогласно через час и пятнадцать минут после начала заседания. На этот раз рычагом «достижения справедливости» должно было стать снижение налогового бремени. В платформе демократов говорилось, что неимоверно высокие налоги «обогащают немногих, которые объединились и грабят большинство наших граждан, лишая их преимуществ естественной конкуренции».

Вопрос о налогах и тарифе на импорт касался интересов влиятельной части американской буржуазии. Это было так же верно, как и то, что не налоги и не тариф вели к нищенству огромные массы населения. Снова, как много раз до того и много раз позже, острота классовых взаимоотношений оказалась спрятанной за второстепенными вопросами, подаваемыми с невероятным шумом.

Республиканцы решили отобрать президентское кресло у демократов не очень оригинальным приемом. Был использован надежный козырь ? патриотизм. Согласно их обвинениям, сторонник снижения тарифов ? Кливленд открывает двери в Америку английским товарам. Следовательно, он не патриот, еще более «следовательно» он куплен за английское золото. «Нью-Йорк трибюн», к примеру, звала читателей отвергнуть «эгоистические амбиции и невежество одного человека, прибившего к своей мачте флаг свободной торговли». «Филадельфия пресс» сообщила читателям, что Кливленд «более диктатор, чем Джексон и слабее интеллектуально, чем Фрэнк Пирс». Для массового читателя, чьи знания не позволяли эффективно использовать подобные исторические параллели, республиканцы доносили более доступные факты. Находящаяся в оковахсоциальных проблем страна обсуждала тяготы миссис Кливленд, страдающей, мол, от пьяницы мужа.

Республиканцы в 1888 году стояли перед выбором. Кто смог бы померяться силами с Кливлендом? Новые политики проявляли активность в рядах республиканской верхушки. Стоит выделить богача Маркуса Алонцо Ханна, представлявшегося как Марк Ханна. Потомок ирландских квакеров, он прибыл в Огайо из Вирджинии. Образование его окончилось рано, так как необходимо было вести дела бакалейной лавки. Поместив нажитый капитал в перспективные дела, он завладел шахтами, заводами, банками, судами, городскими коммуникациями, газетой и театром. Затем Ханна обратился к политике.

В Нью-Йорке аналогичным деятелем стал Чонси Депью. Вандербилты сделали его главой «Нью-Йорк централ рейл-роуд», а он, используя деньги и влияние, завязал тесные отношения с хозяевами американского мегаполиса Как оказалось, это было опрометчиво. Республиканцы полагали, что деятеля, имеющего столь откровенные связи с миллионерами, определенно забаллотируют. Нужна «темная лошадка», человек, верный верхушке бизнеса и в то же время обладающий атрибутами народного вождя.

Такого человека нашли в Индиане. Его звали генерал Бенджамин Гаррисон. В отсутствие военных действий он практиковал в своей адвокатской конторе в Индианаполисе. Его достоинствами были генеральский чин и незаметная прежде политическая активность: он имел меньше врагов, чем другие претенденты. Оказалось, что в пользу Гаррисона работает история: представляя своего малоизвестного героя зашедшему в тупик разногласий республиканскому конвенту, представитель Индианы напомнил, что прадед Бенджамина Гаррисона подписал Декларацию независимости[2], его дед был первым губернатором Огайо, прославился в битве при Типпеканоэ и в 1840 году избран президентом США. Впервые услышавшие о Гаррисоне делегаты тотчас окрестили отпрыска славной семьи «старым Типпеканоэ».

Группа боссов республиканской партии ? Форейкер, Мэтт, Кэй, Ханна в отчаянии пытались сколотить большинство. Напрасно. Шерман, Грешем, Блейн, Аллисон, Депью и Алджер поделили голоса, не имея шансов консолидировать основные силы конвента. При восьмом голосовании Гаррисон получил необходимую сумму голосов.

Его предвыборная платформа была компиляцией старых принципов республиканской партии. Главный ее пункт ? высокий торговый тариф, защита американской промышленности от заграничной конкуренции. Ничего не говорилось о реальных проблемах и бедах страны; как важнейшая внутренняя мера подавалась отмена налога на спиртное и табак. Для победы над демократом Кливлендом нужно было изобразить последнего наделенным двумя грехами: как поклонника снижения тарифа, следовательно ? Англии (рассчитано на отрицательную реакцию промышленников и жителей ирландского происхождения, традиционно ненавидящих англичан) и сторонника выпуска золотой монеты (рассчитано на бедных фермеров Запада, уже начавших свою отчаянную и бессмысленную борьбу за расширение выпуска серебряных денег). Демагогия, основанная на том, что снижение тарифа лишит рабочих хорошей зарплаты, буквально затопила страну.

Собранные о Гаррисоне сведения передали президенту Кливленду. Отмечалось полное отсутствие чувства юмора, узость кругозора, почти фанатический страх перед новшествами. Гаррисон, узнав о своем выдвижении, сделал невразумительное заявление, из которого было ясно лишь то, что он патриот и принимает номинацию. Республиканская машина буквально вытащила его из индианской безвестности, и эта машина не без основания рассчитывала на его полное понимание запросов власть имущих. В конторах Нью-Йорка, Филадельфии, Чикаго и Бостона с удовлетворением отмечали, что генерал Гаррисон ни в какие реформы не играет. Его вкладом в политический лексикон США было выражение, что «более дешевое пальто (имелся в виду английский импорт. ? Л. У.) означает более дешевого гражданина». Так, на волне высокого тарифа генерал Гаррисон стал «персона грата» у истинных хозяев страны.

Единственным шансом, остававшимся для гораздо менее организованных демократов, было словесное наступление на олигархию. Президент Кливленд ополчился на«тресты», называя ими комбинации промышленников, рассчитанные на монопольное производство одного из товаров с целью поднятия на него цен. Президент утверждал, что такие махинации облегчены высоким таможенным тарифом, гарантирующим от иностранной конкуренции. Идеологи республиканизма отвечали на это, что тресты «являются преимущественно частными предприятиями и никто, включая президента Кливленда, не имеет каких-либо прав вмешиваться в их дела».

На выборах 1888 года произошел предусмотренный конституцией парадокс: за Кливленда проголосовало на 100 тысяч избирателей больше, но по выборщикам победил Гаррисон. Правило, что все выборщики данного штата голосуют вместе с большинством в данном штате, дало Гаррисону ключевой штат ? Нью-Йорк (36 выборщиков). Если бы этот штат отдал все свои голоса Кливленду, то расклад оказался бы иным: 204 у Кливленда против 197 у Гаррисона.

Однако Нью-Йорк, оплот олигархии богатства, пошел за республиканцами, и результаты стали: 233 голоса за Гаррисона, 168 голосов за Кливленда.

Ради победы кошельки миллионеров открылись перед республиканцами со всей щедростью. Неслыханная по тем временам сумма ? 3 миллиона долларов ? была собрана в фонд республиканской партии, из этой суммы 400 тысяч пожертвованы в последнюю неделю борьбы. Доллар стоит в американской демократии немало. Куда шли эти деньги? Босс Дадли, «ответственный» за Запад, 24 октября 1888 года приказал своим приспешникам поделить колеблющихся избирателей на «пятерки» и на каждую такую «пятерку» выделить верного человека с «необходимым фондом для этих пятерых, сделать этого человека ответственным за то, что его избиратели не уйдут от урн и проголосуют за нашего претендента».

Перед урнами для голосования политиканы-республиканцы громко говорили о морали, о продажности ничтожных демократов, равной лишь их глупости, о процветании в будущем, о работе для всех и блокаде дешевого труда эмигрантов, а главное о тарифе, защите американской промышленности и кредо патриотизма. Неорганизованный рабочий класс Америки в основном попадался на эту пропаганду.

Готовясь к уходу со своего поста, президент Кливленд, как и многие президенты до и после него, показал, насколько он силен задним умом. В последнем годичном послании конгрессу в декабре 1888 года он обрушился на «комбинации, монополии и сосредоточие капитала», которые наживались «не только за счет упорного труда и просвещенного предвидения, но и благодаря особому благоволению правительства». Эти монополии «созданы преимущественным образом за счет несправедливых присвоений того, что принадлежит массам народа». Гровер Кливленд вошел в американскую историю еще одним златоустом, показавшим свое понимание бед страны, но способным лишь на сугубо словесное выражение своего сочувствия. Впрочем, он также памятен тем, что вотировал вчетверо больше биллей, чем все президенты за предшествующее столетие.

Чтобы сделать новый бросок в жизненной борьбе, Рузвельту требовалось представить убедительное доказательство своей полезности правящему классу. Вскоре представился подходящий случай. В Чикаго 4 мая 1886 года двести полицейских с применением оружия разогнали митинг рабочих на Хаймаркит-сквер. Полиция схватила восьмерых рабочих. Никаких конкретных обвинений власти ни найти, ни сфабриковать не смогли, тем не менее суд приговорил семерых обвиняемых к смертной казни, одного ? к пожизненному заключению. Даже по меркам буржуазного суда того времени это было невероятное попрание элементарной справедливости.

Для Рузвельта, занятого выяснением в своих книгах исторической справедливости, происшедшее на Хаймаркит-сквер послужило поводом надеть тогу судьи современности. В публичных выступлениях и в частных письмах он обрушился на чернь, смевшую посягнуть на устои. Сестре он писал: «Мои люди (батраки на ранчо. ? А. У.) упорно трудятся, это хорошие работники, получающие за свою более продолжительную работу не больше, чем многие из этих бастующих... Я полагаю, ничто не доставило бы им большего удовольствия, чем возможность двинуться с ружьями на подобную толпу... Я хотел бы иметь их под своим началом... мои люди не боятся никого и неплохо стреляют».

Для политика и историка это четкое определение жизненных позиций. Едва ли только возрастом и взрывным темпераментом можно объяснить «кровожадность» его суждений. Трудно вовсе игнорировать импульсивность Рузвельта, но в данном случае он говорил то, что думал. Им владела вполне ясная идея: использовать свои позиции в Нью-Йорке и выйти к посту губернатора штата. Губернатору крупнейшего штата открыты в США любые дороги. Этим и объясняется откровенная реакция претендента. Он не оставил сомнений в своей классовой лояльности: дай ему власть, и он железной рукой пошлет полицию против бунтовщиков.

Выход Рузвельта к барьеру губернаторской дуэли в Нью-Йорке говорит о том, что честолюбивые мысли не оставляли его в глуши Дакоты. Ближайшая же крупная политическая возможность позвала его обратно. Пауза в политической деятельности Рузвельта отчасти объяснялась еще и тем, что республиканская партия несколько сдала свои позиции в Нью-Йорке. На выборах губернатора демократам противостояла Объединенная рабочая партия. Ее кандидат ? Генри Джордж был автором книги «Прогресс и бедность», где с мелкобуржуазных позиций критиковал капитализм. Демократы выставили некоего А. Хьюита, игравшего на обывательском страхе перед «грядущим анархизмом». В этой обстановке, когда основная масса избирателей пошла за демократической партией, выдвижение третьего претендента было делом обреченным. Все же республиканцы не хотели отступать без борьбы. Они вспомнили о Рузвельте.

Рузвельт откликнулся сразу. Его не смущала мысль о проигранной с самого начала борьбе. В октябре 1886 года он включается в предвыборную гонку, словно его шансы на выдвижение превосходны. Прежде всего решено было использовать ошибки конкурентов.г. Джордж своим радикализмом практически лишил себя шансов. Но и А. Хьюит с его бледными талантами явно не покорил воображение избирателей. Рузвельт действует так, как потом будет действовать всегда. Во-первых, он «ничейный кандидат». Он ни от кого не зависит. Его слова и мысли ? собственное достояние, а не подсказка партийных дельцов. Во-вторых, ко всему следует подходить с моральной точки зрения: нет объективных проблем, нет классовой борьбы, есть лишь выбор честного человека. В-третьих, в конкурентах нужно изобличать ставленников темных сил. Демократы представляют злокозненный Таммани холл, Объединенная рабочая партия ? фанатиков-анархистов.

Главным вопросом кампании, поставленным популярной книгой Джорджа, был вопрос о богатых и бедных в современном обществе. Хьюит проповедовал умеренную филантропию. Роль защитника индивидуальных усилий как панацеи взял на себя Рузвельт. Обитателям нью-йоркских трущоб он внушал, что лишь «упорная индивидуальная самопомощь» может вывести их из бездны нищеты. Его объяснения достойны цитирования: социальные беды «не могут быть разрешены при помощи законодательства, это все равно, что принять акт об отмене закона гравитации». Программа Рузвельта не привлекла ни тех, кому он советовал надеяться на себя, ни тех, кто в традиционной платформе Хьюита видел более надежное средство против социальных эксцессов. На выборах победил А. Хьюит.

После поражения на выборах 1884 года Рузвельт скрылся в глуши Дакоты, теперь незадачливый кандидат в губернаторы отправился в Англию. В первом случае Рузвельт бежал от тяжести утрат, новое путешествие сулило радость: на борту корабля с ним была невеста. В декабре 1886 года в Лондоне Т. Рузвельт женился на своей давней знакомой Эдит Карроу. С ней он прошел основную часть своей жизни. В порыве откровенности, характерном для Рузвельта, он критически оценивал себя в качестве супруга: «Временами я был бездумным и эгоистичным». О второй жене Рузвельта известно, что она обладала как лучшими из качеств ? добротой, мягкостью, ясным умом, так и переменчивостью настроения, требовательностью, переходящей в капризность, ради меткого замечания была способна обидеть человека. Сам Рузвельт испытал на себе язвительность ее суждений. Современники отмечали в Эдит Карроу Рузвельт «скорее наблюдателя, чем участника» дел своего мужа. У них росла большая семья. Помимо дочери от первого брака у Рузвельта появились трое сыновей и дочь.

Зимой 1886 ? 1887 годов Рузвельты путешествовали по Европе. Наибольшее впечатление произвела Северная Италия: стрельчатая громада миланского собора, храмы и дворцы Венеции. Рузвельт признавался, что его душе импонирует именно то, что он называет широтой, силой, величием, пусть даже варварским. Рузвельты пробыли в Европе до конца марта 1887 года. Во второй части пути главными пунктами были Париж и Лондон. Столица Англии блистала талантами, прежде всего политическими. В моде были идеи расового превосходства англосаксов. Социал-дарвинизм переживал на Британских островах пору своего расцвета. Американская политическая элита явно стремилась подражать Лондону.

В Нью-Йорк Рузвельт прибыл готовым к новому броску в жизненной борьбе. В эти годы происходит его сближение с восходящим политическим светилом ? Генри Кэботом Лоджем. Их дружба основывалась, видимо, на принципе дополнительности. Там, где Рузвельт без оглядки бросался в политическую схватку, Лодж хладнокровно выискивал обходной путь к успеху. Восторженности Рузвельта противостояла осмотрительность Лоджа. Рузвельт был склонен к изменениям своих взглядов, гордостью Лоджа являлось их постоянство.

Но было главное, что их роднило. Увлечение геополитикой. Вера в мировое предназначение США. История ? разделяемая обоими страсть, но в ней их привлекает основное: для отдельных наций бывает в историческом процессе звездный час, в конце XIX века такой час Должен наступить для Америки. Сходясь в этом, два политика заключили негласный альянс. Тридцать с лишним лет они помогали друг другу. Это обстоятельство многое значило в их восхождении на политический Олимп.

На выборах в конгресс 1890 года демократы одержали внушительную победу. Фермерский альянс, назвавший себя Народной партией, контролировал приблизительно 44 члена конгресса и пять легислатур отдельных штатов. В тревоге республиканцы смотрели на своего ставленника в Белом доме. Б. Гаррисон не проявил особых талантов, и его большое турне по Югу и Западу, организованное ради изменения грозных политических тенденций, лишь подтвердило его несостоятельность. Нью-йоркские газеты отмечали, что он «номинальная глава» своей партии. Теперь географические границы четко совпадали с политическими пристрастиями: Запад и Юг объединились против Востока. Впервые за многие десятилетия на американском политическом горизонте к президентским выборам 1892 года обозначались контуры третьей партии. Лидеры популистов[3], учившиеся в сельских школах, выпускавшие полуграмотные газетные листки, добились выдвижения в конгресс за счет массовой базы ? обнищавшего, обездоленного фермерства. Реакцией благополучной Америки было презрение, насмешки, издевательства. После неудачных попыток завоевать сочувствие влиятельной аудитории деятели аграрного популизма поняли, что их исторический шанс ? в единении. Так, 19 мая 1891 года в Цинциннати собрались 1400 делегатов, чтобы официально провозгласить образование Народной партии Соединенных Штатов Америки. Идейная платформа называлась «прогрессивной».

Это было пестрое скопление недовольных. К движению присоединились суфражистки и борцы с алкоголем. Неорганизованное движение обрекало себя на политический неуспех. Засилье мелкобуржуазных прожектеров не давало выявиться ясному социальному чутью пролетариата и обездоленного фермерства.

Радикальные слои народной партии с надеждой смотрели на растущее движение городского пролетариата. Политические стратеги этой ориентации считали возможным объединить рабочих, сражавшихся за повышение заработной платы и сокращение рабочего дня, с фермерами, задавленными долгами и страдающими от низких цен на сельскохозяйственную продукцию. Шли поиски «общего знаменателя» для этих двух групп населения: составляя большинство, они владели мизерной частью богатства Америки.

Не на шутку встревоженные, власть имущие постарались всеми силами предотвратить союз рабочих и фермеров. Весьма умело они использовали ряд обстоятельств. Во-первых, не потерявший силы этнический фактор. Фермеры были преимущественно англосаксонского происхождения, в то время как среди городского пролетариата постоянно увеличивалась прослойка эмигрантов из Центральной и Восточной Европы. Во-вторых, различие в непосредственных целях движения. Рабочие требовали зарплаты, не заботясь о том, в каком ? бумажном или металлическом выражении она последует. Фермеры же настаивали только на серебряной монете. Их врагом было золото.

Наступило решающее время. Республиканцев Гаррисона солидно поддерживал крупный капитал Северо-Востока. Они называли себя прогрессивными, ибо обещали построить трансокеанский канал в Никарагуа, создать большой торговый флот, укрепить гавани. Именно их ? ирония американского политического лексикона ? обвиняли в патернализме соперники-демократы, стоявшие за строгий индивидуализм. Как личность президент-республиканец Гаррисон не вызывал симпатий даже у ближайшего окружения. Выдвинуть такого претендента еще на четыре года означало бы, считали наиболее дальновидные партийные функционеры, «покончить с собой с самого начала». Но Уолл-стрит был доволен невзрачной фигурой в Белом доме.

В июне 1892 года в Миннеаполисе открылся республиканский конвент. Председательствовал сравнительно малоизвестный тогда У. Маккинли. Политики от капитала созвали 9 июня конференцию сторонников переизбрания Гаррисона. Практическое единодушие «денежных мешков» предопределило состоявшееся на следующий день голосование. Гаррисон не встретил конкуренции. Но этим выбором республиканская партия поставила себя в очень уязвимую позицию. Страна кипела от возмущения, а безликий претендент отнюдь не вызывал надежд на изменения. Впрочем, выработанная на республиканском конвенте платформа к изменениям и не призывала. Осевая ее идея ? протекционизм, защита американской индустрии от заграничной конкуренции. Воспевалось «процветающее состояние страны». Во внешней политике подтверждалась приверженность «доктрине Монро» ? сосредоточенность на отношениях со странами западного полушария. Обещалось создание большого торгового флота. Важным новшеством явилось обещание увеличить военно-морской флот «для защиты чести» американского флага. То был голос формирующейся экспансионистской фракции.

В демократической партии лидером вновь стал Гровер Кливленд. Обличитель злоупотреблений трестов не имел особых конструктивных предложений, но одно то, что олигархия ненавидела его, влекло к нему массы низших слоев общества. Если крупный бизнес против него, значит он достаточно хорош для жертв бизнеса.

Кливленд сознательно поддерживал подобную точку зрения. После президентства 1885 ? 1889 годов он редко выступал. Главной темой его речей была «подлинная демократия» ? понятие, в которое поденщик с Запада и лавочник с восточного побережья вкладывали каждый свой смысл. Будучи умелым политиком, Кливленд изображал свою деятельность как борьбу честного представителя народа против политических махинаторов. На рассвете 23 июня 1892 года голосование на Чикагском конвенте показало преобладание Кливленда. Он в третий раз повел за собой демократическую партию. И в третий раз демократическая партия, претендовавшая на отношение к себе как защитнице угнетенной части страны, пошла за политиком, который не ставил перед собой никаких иных задач, кроме укрепления существующего строя.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Алексей Дикий

Из книги Амплуа - первый любовник автора Волина Маргарита Георгиевна

Алексей Дикий Мои учителя… Не мне судить, что я взял у них и что сохранил. Но с годами все более понятным становится, каких людей мы перед собой видели. В искусстве самые мудрые теоретические истины и поучения не заменят живого примера. Ты видел это собственными глазами, ты


ДИКИЙ МАРШРУТ

Из книги Авиакатастрофы и приключения автора Шуткин Николай Петрович

ДИКИЙ МАРШРУТ С Анатолием Гришко летим к хребту Джугджур, который весьма интересует ученых из Владивостока: просят облетать и сфотографировать снежные лавины от Чумикана до Охотска. Горючего много, вершины утюжим на совесть. С грустью облетаем частокол серебряных гор, в


Дикий вепрь

Из книги Воспоминания о Марине Цветаевой автора Антокольский Павел Григорьевич

Дикий вепрь Марина была предельно беспомощна в хозяйстве. Вот один из примеров.— Что прикажете сегодня готовить? — спрашивает ее пожилая грамотная прислуга.— Сейчас, — отвечает Марина и идет в свою комнату.Там у нее помощник и советник, толстый «Молоховец», книга для


Дикий майор

Из книги Автопортрет: Роман моей жизни автора Войнович Владимир Николаевич

Дикий майор Прозвище Дикий майор Догадкин получил благодаря мне. как-то он вызвал меня к себе прорабатывать за очередное нарушение воинской дисциплины. Мои нарушения были однообразны: я не любил строй, предпочитая пробираться в столовую или по утрам в уборную в одиночку.


Миф № 27. Берия приказал ликвидировать сбежавшего на Запад борца со сталинизмом, разведчика-нелегала Игнация Рейсса (Н.М. Порецкого), а затем и его ближайшего друга, также сбежавшего на Запад борца со сталинизмом бывшего нелегального резидента Вальтера Кривицкого (Самуила Гершевича Гинзбурга)

Из книги 100 мифов о Берии. Вдохновитель репрессий или талантливый организатор? 1917-1941 автора Мартиросян Арсен Беникович

Миф № 27. Берия приказал ликвидировать сбежавшего на Запад борца со сталинизмом, разведчика-нелегала Игнация Рейсса (Н.М. Порецкого), а затем и его ближайшего друга, также сбежавшего на Запад борца со сталинизмом бывшего нелегального резидента Вальтера Кривицкого


ДИКИЙ ЛУК

Из книги Проза, монологи, воспоминания автора Рубцов Николай Михайлович

ДИКИЙ ЛУК Давно это было. За Прилуцким монастырем на берегу реки собрались мы однажды все вместе: отец, мать, старшая сестра, брат и я, еще ничего не понимающий толком.День был ясный, солнечный и теплый. Всем было хорошо. Кто загорал, кто купался, а мы с братом на широком


Дикий курорт

Из книги Сколько стоит человек. Тетрадь одиннадцатая: На вершине автора Керсновская Евфросиния Антоновна

Дикий курорт Дорога была незнакомая, далекая. Надо было поторапливаться, но мне было жаль расставаться с озером. И я бродила по берегу, пока не вымокла до нитки в холодной утренней росе. Тогда я выбралась на шоссе. Оно уже было нагрето солнцем. Приятно было обсыхать под еще


Дикий курорт

Из книги Сколько стоит человек. Повесть о пережитом в 12 тетрадях и 6 томах. автора Керсновская Евфросиния Антоновна

Дикий курорт Дорога была незнакомая, далекая. Надо было поторапливаться, но мне было жаль расставаться с озером. И я бродила по берегу, пока не вымокла до нитки в холодной утренней росе. Тогда я выбралась на шоссе. Оно уже было нагрето солнцем. Приятно было обсыхать под еще


Глава вторая ГАГАРИН И ДИКИЙ ЗАПАД

Из книги Юрий Гагарин автора Данилкин Лев Александрович

Глава вторая ГАГАРИН И ДИКИЙ ЗАПАД У инженеров, отвечающих за осуществление космической связи, есть выражение «уйти на глухие витки», означающее, что находящийся в орбитальном полете корабль проводит сколько-то времени вне «радиовидимости». «Глухие витки» гагаринской


Дикий темп

Из книги Революция Гайдара автора Кох Альфред Рейнгольдович

Дикий темп П. А.: Володя, давай немного личных воспоминаний. Самые яркие эпизоды твоей работы в нашем правительстве. Помнишь, как мы с тобой снимали портреты Ленина по кабинетам в Белом доме?В. Л.: Роскошная история с портретом Ленина была у Леши Головкова.A. К.: До 1991 года


ДИКИЙ ГОЛУБЬ

Из книги Избранные произведения. Т. I. Стихи, повести, рассказы, воспоминания автора Берестов Валентин Дмитриевич

ДИКИЙ ГОЛУБЬ Близкое порою нас не тронет, А чужое кажется родным. Не поймешь, хохочет или стонет Дикий голубь голосом грудным. Чуть примолк и начинает снова И зовет меня в степную даль. И душа по-прежнему готова Все принять — и радость и печаль. Как предтеча музыки и


О, Запад есть Запад!

Из книги Девица Ноvодворская [Последняя весталка революции] автора Додолев Евгений Юрьевич

О, Запад есть Запад! Как говорится, беда не приходит одна. Не успела несчастная Россия переварить старых правых (от Пуришкевича до Шафаревича), как завелись «новые правые». Это, кажется, последний гвоздь сезона. Откуда же к нам пожаловали евразийские гости? Поверхностные


Глава 12. Дикий Запад

Из книги The Intel [Как Роберт Нойс, Гордон Мур и Энди Гроув создали самую влиятельную компанию в мире] автора Мэлоун Майкл

Глава 12. Дикий Запад Никто не понимал потенциала надувательства так, как Дон Хефлер, который быстро смекнул, что может зарабатывать на хлеб так же, как Уолтер Уинчелл, работник полупроводниковой индустрии. После ухода из Electronic News Хефлер создал MicroElectronics News – еженедельную


БЕЗУМНАЯ КЛИО

Из книги Таков мой век автора Шаховская Зинаида Алексеевна

БЕЗУМНАЯ КЛИО Тот из людей воистину силен духом, кто яснее других видит источники страха и соблазна и все же не позволяет себе избегать опасности. Перикл Предисловие О последней войне в Европе, ставшей отчасти и моей войной, написано много. Со всех сторон изучали ее


Что может Клио?

Из книги Том 2. Тем, кто на том берегу реки автора Гордин Яков Аркадьевич

Что может Клио? Факт считается историческим, если он может быть определен не только в пространстве, но и во времени. Э. Бикерман. Хронология древнего мира Есть внутренняя, или интуитивная, и внешняя, или документальная, история. Последняя объективнее, а первая