РЕВОЛЮЦИЯ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

РЕВОЛЮЦИЯ

Самолет, которым мы летели из Мадрида, мягко приземлился в каракасском аэропорту, где нас встречала дочь с друзьями. Через двадцать минут мы уже были дома. Собаки просто сходили с ума от радости, а наша индейская служанка, тоже равноправный член семьи, не уставала повторять:

— Ну а как родственники Анри, сеньора? А как вам понравилась мать Риты, Анри? Я уж боялась, что вы никогда не вернетесь, там, на родине, небось хорошо. Слава Богу, наконец-то все вместе, наконец-то дома!

Борьба за существование продолжалась. Мы продали ресторан, мне начали надоедать все эти бифштексы и чипсы, а также «канар а-ля оранж» [10] и «кок а вен» [11]. И мы купили ночной бар «Кэри».

В Каракасе все ночные бары — неизменное место встречи одиноких мужчин, поскольку там уже есть свои девушки, готовые составить им компанию. Поболтать, вернее, послушать их, выпить с ними, а если клиент не слишком жаждет спиртного, то выставить его на бутылку или рюмку. Там своя особая жизнь, отличная от дневной и далеко не такая спокойная, зато каждую ночь случается что-то неожиданное и любопытное.

Сюда спешат сенаторы, депутаты, банкиры, адвокаты, офицеры и чиновники сбросить дневной стресс, забыть о сдержанности и имидже идеального служащего и гражданина, который они усердно поддерживали весь день. В баре «Кэри» каждый являл свое истинное лицо. Это был взрыв эмоций, вызов социальному лицемерию, здесь можно было отключиться от всего, забыть о семейных и служебных неурядицах.

Я любил наблюдать за своими клиентами. Один, видно, очень важный бизнесмен, всегда приходил ровно в девять, он был постоянным посетителем, и я часто провожал его к машине. Он шел, положив мне руку на плечо, а другой указывал на вершины гор над Каракасом, четко вырисовывающиеся на фоне предрассветного неба, и говорил:

— Ночь кончилась, Энрике, скоро взойдет солнце. И ведь никуда больше не сунешься, все закрыто. А когда настанет день, мы снова окажемся лицом к лицу со своими проблемами. Работа, офис, рабская доля, которая ждет меня каждый день. Как продержаться без этих ночей?

Вскоре я купил еще одно заведение, «Мадригал», а потом и третье, «Нормандию». Вместе с Гонсало Дюраном, социалистом и противником режима, готовым день и ночь отстаивать интересы владельцев ночных клубов, баров и ресторанов, мы основали ассоциацию по защите подобного рода заведений. Через некоторое время я стал ее президентом, и мы, как могли, защищали наших клиентов от нападок местных чиновников.

Я превратил «Мадригал» в русский ресторан под названием «Ниночка», а для колорита нарядил одного испанца с Канарских островов казаком и посадил его на лошадь, очень смирную ввиду преклонного возраста. Они исполняли роль швейцаров, но посетители начали спаивать моего «казака» и, что еще хуже, не обходили и лошадку. Животное, естественно, виски стаканами не глотало, но очень пристрастилось к кусочкам сахара, обмакнутым предварительно в какой-нибудь крепкий напиток, предпочитая тминную водку. И вот, когда старушка лошадь основательно набиралась, а «казак» был пьян в лоскут, они выезжали на улицу, авениду Миранда, одну из центральных магистралей с интенсивным движением, и галопировали по ней, причём испанец выкрикивал: «Вперед! В атаку!» Можете себе представить эту картину — визжали тормоза, машины сталкивались, водители ругались, открывались окна, и сердитые голоса взывали к порядку и соблюдению тишины в позднее время. Своеобразие репутации моего ресторана обеспечивал и музыкант, тоже весьма оригинальная личность. Это был немец по имени Курт Ливенталь. Лапы у него были как у боксера, и он наигрывал на своем электрооргане с таким усердием, что стены содрогались до девятого этажа. Сперва я не верил, что такое возможно, но когда консьержка и владелец дома пригласили меня на верхние этажи, я убедился, что это не преувеличение.

Другой бар, «Нормандия», был расположен в очень интересном месте — прямо напротив полицейского участка. На одной стороне улицы господствовали страх и террор, на другой — веселье и вечный праздник. И тут я тоже нашел себе еще одну заботу — стал служить тайным почтальоном по передаче писем от заключенных — и политических, и уголовных.

1958 год. Вот уже в течение нескольких месяцев обстановка в Венесуэле оставалась напряженной. Дела диктатора Переса Хименеса обстояли неважно. Влиятельные политики, богатые промышленники от него отвернулись, существовали только две силы, на которые он мог опереться, — это армия и служба безопасности, совершенно чудовищная политическая полиция, с каждым днем арестовывающая все больше людей.

Тем временем находящиеся в ссылке в Нью-Йорке политические лидеры разработали план захвата власти. Среди них были Рафаэль Кальдера, Ховито Виламба и Ромуло Бетанкур. 1 января командующий военно-воздушными силами генерал Кастро Леон поднял своих людей, несколько летчиков сбросили бомбы в районе президентского дворца. Но операция провалилась, и Кастро Леон бежал в Колумбию.

Однако в два часа ночи 21 января над Каракасом взмыл самолет. В нем находился Перес Хименес с семьей, своими ближайшими сторонниками и частью своего состояния. Хименес понял, что проиграл, после десяти лет диктатуры армия предала его. Его самолет, окрещенный в народе «священной коровой», взял курс прямиком на Санто-Доминго, где другой диктатор, генерал Трухильо, любезно предоставил убежище своему единомышленнику.

В течение примерно трех недель ни одного полицейского на улицах не было видно. Конечно, происходили короткие перестрелки и стычки, но направлены они были исключительно против сторонников Хименеса. Пар, накапливавшийся десять лет, вырвался наружу. На полицейский участок, находившийся напротив моей «Нормандии», был совершен вооруженный налет, несколько полицейских погибло.

За те три дня, что последовали за бегством диктатора, я едва не потерял все свое состояние, сколоченное за двенадцать лет. Мне звонили несколько человек с предупреждением, что все бары, ночные клубы и роскошные рестораны, посещаемые сторонниками Переса Хименеса, громили и разворовывали. Наша квартира находилась на втором этаже бара «Кэри», в отдельном небольшом доме, в конце аллеи, оканчивающейся тупиком.

Я твердо вознамерился защищать свой бар, свое имущество и семью до последней капли крови. Закупил бутылок двадцать бензина, превратил их в «коктейль Молотова» и выстроил в ряд на крыше. Рита не оставила меня, все время находилась рядом с зажигалками наготове.

Вот они, идут! Толпа мародеров, наверное, больше сотни. Улица оканчивалась тупиком, и было ясно, что они направляются именно к нам.

Они приблизились и заорали:

— Вот оно, гнездо хименистов! Грабь их!

И они бросились вперед, размахивая железными прутьями и лопатами. Я щелкнул зажигалкой.

И вдруг толпа остановилась. Дорогу им преградили четверо мужчин. Я услышал:

— Мы рабочие. Мы тоже народ и тоже революционеры. И мы знаем этих людей много лет. Энрике, хозяин бара, француз и очень хороший человек. Он наш друг. Выручал нас сотни раз. Убирайтесь, здесь вам нечего делать!

Они заспорили, но голоса их звучали уже более спокойно. Длилось это минут двадцать, все это время мы с Ритой стояли на крыше с зажигалками наготове. И вот эти четверо храбрых ребят убедили наконец разъяренную толпу оставить нас в покое.

Четверо наших защитников работали поблизости в водопроводной компании. Мы часто приносили им что-нибудь поесть, иногда рабочие заглядывали к нам купить бутылочку «Коки», и мы угощали их бесплатно. Помню, одного из них посадили за неосторожно сказанное слово, и, поскольку среди постоянных моих клиентов были люди влиятельные, удалось замолвить за него словечко. В тот день водопроводная компания полностью отплатила нам свой долг, а ведь мужество этим ребятам потребовалось нешуточное — шайка громил была настроена воинственно. Самое удивительное, что два других наших заведения тоже не пострадали. Ни одного стекла не было разбито в «Ниночке». Ничего не было украдено и разрушено в «Нормандии», хотя бар находился рядом с самым жарким местом, где несколько дней и ночей не стихали автоматные очереди и где по всей авениде Миранда революционеры поджигали и грабили магазины, гостиницы и рестораны.

Во времена правления Переса Хименеса все держали рот на замке. Никто не спорил, не выступал, единственное, что оставалось, — это молчать и повиноваться. Печатное слово тоже подавлялось.

Во времена пришедшего ему на смену адмирала Ларра-затала все, похоже, только и делали, что плясали, пели, говорили и писали что только в голову придет и были, казалось, постоянно опьянены полной и абсолютно безграничной свободой. Этот новый президент, бывший моряк, был поэтом и романтиком в душе и сострадал несчастным и нищим. Тысячи и тысячи их с падением диктатуры хлынули в Каракас. Был разработан специальный план помощи, согласно которому на нужды бедняков выделялись целые миллионы из государственной казны.

Президент обещал выборы и организовал их так, что все вершилось честно и беспристрастно. И хотя в Каракасе прошел адмирал, в целом по стране выиграл Бетанкур. Впрочем, завидовать ему было особенно нечего — дня не проходило без разоблачения какого-нибудь заговора или очередного столкновения с силами реакции.

Я купил самое большое в Каракасе кафе, под названием «Гранд-кафе», на четыреста мест. То самое, в котором в 1931 году мне назначал встречу Жуло, Человек-Молоток, некогда ограбивший ювелирный магазин. Помню, тогда он сказал: «Не падай духом, Папи, встретимся в Каракасе, в „Гранд-кафе“. И вот я явился на свидание. Немного запоздал — лет на двадцать восемь, но все равно явился и, мало того, стал владельцем этого заведения. А Жуло так и не пришел.

На жизнь Бетанкура было совершено трусливое и подлое покушение. Несомненно, за всем этим стоял Трухильо, диктатор из Санто-Доминго. Рядом с автомобилем Бетанкура, следовавшим на какую-то официальную церемонию, взорвалась машина, начиненная взрывчаткой. Начальник охраны президента был убит, шофер тяжело ранен, генерал Лопес Энрикес с женой получили тяжелые ожоги, президент поранил кисть руки.

Последовала реакция, порядки ужесточились. Кругом кишели полицейские, чиновники участили проверки разного рода.

Ко мне заявлялись инспекторы из разных министерств и проверяли, не разбавлены ли напитки, исправно ли я плачу муниципальные налоги, ну, и так далее и тому подобное. Мало того, поскольку власти знали о моем прошлом и пронюхали, что время от времени я предоставлял убежище разного рода изгоям, они, эти свиньи, начали меня шантажировать. На поверхность вдруг всплыло убийство какого-то француза, случившееся два года назад, преступник так и не был найден. Что мне об этом известно? Ах, ничего не известно! Но ведь в ваших же интересах, учитывая ваше положение, сделать так, чтобы было известно.

Мне до смерти надоели эти мерзавцы. До сих пор я сдерживался, но что будет, если я взорвусь? Нет, этого никак нельзя допустить, тем более в стране, давшей мне шанс стать свободным человеком, которая была для меня родным домом.

И вот настал день, когда я продал «Гранд-кафе» и все свои остальные заведения, и мы с Ритой отправились в Испанию. Может, там удастся начать какое-то дело?

Но в европейских странах все слишком хорошо и давно организовано. Когда в Мадриде я раздобыл наконец тринадцатую по счету бумажку, дающую разрешение на открытие собственного дела, с меня тут же потребовали четырнадцатую. Чаша терпения переполнилась. И Рита, видя, что я не в силах жить вдали от Венесуэлы, что я скучаю даже по типам, преследовавшим меня последнее время, настояла, чтобы мы вернулись.