Глава тринадцатая ПЕРЕЕЗД В МИЛАН 19-25 апреля 1945 г.

Я боролся до конца, но проиграл.

13 апреля Муссолини вызвал заместителя министра внутренних дел и спросил его напрямую: «Скажите мне честно, у нас есть шансы избежать поражения?». «Теперь уже можно не сомневаться, — ответил тот, что война нами проиграна».

Но Муссолини все еще не мог в это поверить. Он попытался было убедить собеседника, что еще не все потеряно, он привел примеры отчаянного сопротивления немецких солдат на германском фронте, которые бились за каждый клочок земли.

«Увы, эти судорожные попытки не в состоянии повлиять на исход войны», — возразил заместитель министра.

Муссолини умолк, затем после небольшой паузы тихо произнес: «Да, Вы, пожалуй, правы. Это действительно так. Уже ничего нельзя сделать». Так угас последний огонек надежды, ему стало ясно, что победа недостижима и ожидание трагической развязки не покидало его до самого конца. Отныне только одна мысль беспокоила его: каким будет этот конец лично для него.

Некоторые его министры предлагали укрыться в Триесте и там создать оборонительный рубеж, другие советовали организовать оборону Милана (этот план, кстати, поддерживал командующий миланским гарнизоном генерал Венинг, который рассчитывал превратить Милан во второй Сталинград), некоторые члены фашистского руководства из числа наиболее непримиримых призывали его совершить поступок в духе фашистского мифа — уйти в горы и там сражаться с противником до конца.

14 апреля на Вилла-делле-Орсолине появился Паволини. Он привез план, который по сути представлял собой последнюю попытку организовать сопротивление. План предусматривал создание оборонительного рубежа в Вальтеллине, севернее Бергамо. Никто из немецких военачальников, присутствовавших при обсуждении плана Паволини, включая самого обергруппенфюрера Вольфа, не высказался против него и не обмолвился о возможной капитуляции немецких войск. Муссолини был немногословен. Создалось впечатление, что он намерен одобрить план без обсуждения. Казалось, его голова занята другим: как достойно встретить смерть. Когда все же началось обсуждение и Грациани выступил с резкой критикой плана, обвиняя Паволини в том, что он многого не учел при его разработке, Муссолини спокойно сказал: «Никто не обязан ехать в Вальтеллину. Каждый пусть решает за себя». На следующий день Муссолини беседовал с отцом Эусебио, армейским капелланом, с которым прежде встречался в Гарньяно. Это была их последняя встреча. Муссолини находился в подавленном состоянии и выглядел как покойник. У него уже не было сомнений, что дело проиграно. Более того, было предчувствие, что его ожидает насильственная смерть [44] .

Через два дня его посетил другой священник, дон Панчино. «Давайте попрощаемся, отец, — сказал ему Муссолини, — благодарю за ваше заступничество перед Богом. Прошу Вас не оставлять меня в своих молитвах, я в этом очень нуждаюсь, так как знаю, что буду убит». Таким же обреченным и смирившимся он предстал перед Динале, старым революционером, знавшим его еще со времени пребывания в Швейцарии. «Я во власти горьких и мрачных предчувствий, — сказал он ему, — ими наполнен воздух». Видимо, ощущения надвигающейся катастрофы, пережитые им накануне ареста в Риме, вновь всплыли в его сознании. «Я чувствую себя распятым на кресте. Я много раз испытывал судьбу, и вот, наконец, она повернулась ко мне спиной. Перед смертью все верующие надеются на милость Божью. Как я им сейчас завидую! У меня все позади. Я играл до конца, но проиграл. Я оставляю этот мир без ненависти, без обиды, без гордыни. Addio» (Прощайте).

«Arrivederci» (Д o свидания) — ответил ему Динале.

«Нет, нет. Не надо иллюзий. Прощайте!» 16 апреля состоялось последнее заседание совета министров Социальной республики. «Следующая встреча, — объявил Муссолини, — состоится в Милане». Эти слова он произнес ироническим тоном, как бы напоминая всем, и прежде всего оппонентам, о своем триумфальном посещении этого города в декабре. В Гарньяно Муссолини чувствовал себя крайне неуютно и однажды, беседуя с Меллини, он признался: «Мне никогда не нравилась эта дыра; здесь я чувствую себя оторванным от народа. Рим для нас потерян, поэтому Милан будет столицей Итальянской Республики [45] ».

Вопреки советам Вольфа и Рана, ранним вечером 19 апреля Муссолини отправился в Милан под охраной немецких солдат во главе с командиром роты СД Отто Киснаттом и штурмфюрером СС Фрицем Бирцером, молодым человеком с печальным выражением лица, которому было поручено не спускать с дуче глаз ни на секунду.

Солнце уже клонилось к горизонту. Пора было ехать. Муссолини попрощался с Рашель в саду виллы Фельтринелли, обещав вернуться за ней позже. Рашель впоследствии рассказывала, что, прощаясь, Муссолини упомянул о Вальтеллине, как своем последнем оплоте в Италии, но у нее уже не было сил спорить с ним. Со своей сестрой Эдвигой он был более откровенен. Германия находится на пределе своих сил, сказал он сестре, после окончания войны ее территория будет поделена между Россией и западными союзниками. Что касается его самого (тут Муссолини не смог отказать себе в удовольствии в очередной раз продемонстрировать свое красноречие), то он готов «вступить в безмолвные просторы царства смерти».

В Милане Муссолини устроил свою резиденцию на первом этаже префектуры, располагавшейся в Палаццо Монфорте. В течение пяти дней к нему не иссякал поток посетителей. Нескончаемые разговоры, проходившие в острой, почти истерической атмосфере, восстановили его силы. Он приехал в Милан угрюмым, подавленным и безразличным, но к 20 апреля обрел спокойствие и уверенность. Он даже заговорил об организации обороны в Вальтеллине. По его мнению, сопротивление противнику в течение месяца дало бы возможность сформировать стабильное правительство и добиться почетного мира. Он энергично обсуждал идею создания антимонархистского фронта, предложив включить туда социалистов.

20 апреля Муссолини встретился с журналистом Г. Кабеллой, который, вопреки слухам о плохом здоровье дуче, нашел его в очень хорошем состоянии. По словам Кабеллы, Муссолини даже поправился по сравнению с их предыдущей встречей; он был приветливым и спросил журналиста, что бы он хотел получить на память о встрече. «Подарите мне вашу фотографию с автографом», — попросил Кабелла. Муссолини, следуя своей давней привычке, подписал фотографию с апломбом: «Год XXIII от начала фашистской эры». Создавалось впечатление, будто он считает, что фашистскому строю ничего не угрожает. Он добавил, что хотя его карьера как руководителя страны окончена, он верит в будущее Италии и в бессмертие идей фашизма.

«Вы действительно доверяете Шустеру?» — спросил Кабелла.

Муссолини посмотрел в окно, затем широко развел руки в привычном жесте и ответил так: «Он немного болтлив, но божьему человеку нужно верить».

«А что вы можете сказать о новом секретном оружии? Оно действительно существует?» — «Да, существует, — многозначительно сказал Муссолини, — несколько дней назад меня проинформировали об этом». Заговор против Гитлера представлял собой попытку повернуть ход истории вспять, но вскоре события приняли другой оборот.

Муссолини попросил Кабеллу ознакомить его с окончательным текстом статьи до ее опубликования в «Пополо ди Алессандрия». И некоторое время спустя его видели за правкой текста, которую он делал с привычной для себя скрупулезностью.

21 апреля, прибыв на встречу с Муссолини, Ран отметил, что в тот момент Муссолини выглядел спокойным и невозмутимым. Но послу показалось, что он уловил в его взгляде выражение предсмертной тоски. На столе Муссолини лежала книга стихов Мёрике. Такое настроение не могло сохраняться долго: каждый час поступали сведения о потерях, об отступлении войск, об оставленных городах. Военная катастрофа приближалась. 20 апреля Муссолини узнал о налете вражеской авиации на Болонью и поэтому отменил свое выступление в Миланском соборе после окончания праздничной мессы по случаю годовщины со дня основания Рима. 22 апреля поступила информация о продвижении войск союзников в долине реки По и о падении Модены и Реджо. На другой день была захвачена Парма и потеряна связь с Кремоной и Мантуей. Вечером того же дня партизаны вошли в Геную, а армия Тито заняла Фьюме.

Под натиском противника немецкие части стремительно отступали. Когда войска союзников были всего в 60 милях от Милана, стало ясно, что планам о месячной обороне в Альпах не суждено сбыться. Грациани полагал, что с военной точки зрения идея создания оборонительного рубежа в Альпах не выдерживает никакой критики, однако ему не удалось убедить в этом Муссолини и Паволини. Для них обоих значение этой операции заключалось не столько в военном успехе, сколько в том, чтобы ее проведением обеспечить торжество идей фашизма.

Его друзья и соратники пытались организовать побег из Италии. Буффарини-Гвиди предлагал ему скрыться в Швейцарии, бывшая любовница Франческа Лаваньини, находившаяся в Аргентине, прислала письмо, в котором умоляла Муссолини приехать к ней. Кларетта Петаччи предложила инсценировать автокатастрофу, после этого объявить о гибели Муссолини и, воспользовавшись замешательством, скрыться. Доктор Захариа вместе с одним из секретарей брался обеспечить побег в Испанию, а Тамбурини — даже в Полинезию. Но все предложения о побеге были им отвергнуты. Ему было суждено умереть в Вальтеллине. Его путь завершен, но идеи фашизма переживут его. В своем последнем выступлении перед группой офицеров, специально приехавших, чтобы услышать дуче, он с прежним блеском говорил о «бессмертии фашистской партии и фашистских идей».

Ему необходимо было позаботиться о безопасности семьи. 23 апреля он позвонил Рашели в Гарньяно и сообщил, что приедет, чтобы организовать ее перелет в Швейцарию. Однако через несколько часов он позвонил опять. Мантуя к тому времени была захвачена врагом, и угроза нависла над Брешией. Поэтому он сказал, что пробиться к ней не удастся. Ей надлежало отправиться в Монцу, там на королевской вилле ее встретит Барраку. Она должна оставаться на вилле, пока он сам не свяжется с ней опять.

Кларетта со своей семьей нашла приют в Милане, в доме майора Шпеглера. Муссолини пытался уговорить Кларетту бежать, ради этого он приехал к ней. Предполагалось, что все семейство будет вывезено самолетом в Испанию, но Кларетта отказалась лететь. «Я подчиняюсь своей судьбе», — написала она одному из своих друзей, повторив одно из любимых высказываний Муссолини, — что будет со мной, я не знаю, но я не могу идти наперекор судьбе.

В течение всего дня 25 апреля Муссолини оставался в Милане. Отвергнув все предложения о побеге из страны, он сохранял спокойствие, а порой выглядел безразличным. Иногда он позволял себе довольно резкие высказывания то в адрес немцев, то — английского короля, но в целом он провел день спокойно: приводил в порядок свои бумаги, принимал посетителей, готовился к поездке на север. Пошли слухи, что он покинет Милан в тот же день, 25 апреля, поэтому штурмфюрер Бирцер нервничал и несколько раз напоминал Муссолини, что он обещал не уезжать до возвращения капитана Киснатта из Гарньяно, где тот занимался отправкой багажа дуче. «Ситуация все время меняется», — холодно отвечал Муссолини и послал его в казармы Мути, чтобы раздобыть грузовики и бензин для будущей поездки. При этом он выглядел расстроенным, и, казалось, причиной этого было не то, что его положение стало критическим, а то, что он вынужден нарушить данное им слово.

Во второй половине дня в префектуре появились начальник полиции Милана, генерал Монтанья, и Грациани, чтобы обсудить план эвакуации республиканской армии и ее перегруппировки к северу от Милана. Но Муссолини сообщил им, что он решил отправиться к кардиналу Шустеру и просить его организовать встречу с руководителями Комитета национального освобождения, чтобы обсудить с ними условия капитуляции. Он объяснил это решение желанием «избежать новых жертв среди военных».

Около пяти часов Муссолини отправился во дворец кардинала, попросив Грациани присоединиться к нему позже. На улицах города царила странная тишина, все общественные заведения были закрыты, магазины и конторы заперты. Еще в полдень фабричные гудки возвестили о начале всеобщей забастовки.

Кардинал Шустер так описывал встречу с Муссолини: «Он вошел в мою приемную с таким подавленным видом, что я сразу понял — передо мной человек, который находится на краю гибели. Я постарался оказать ему достойный прием. Пока мы дожидались других участников переговоров, я завел разговор, пытаясь немного ободрить его».

Разговор не клеился. Муссолини выглядел очень утомленным и чувствовалось, что он не расположен говорить. Кардинал уговорил его съесть кусочек бисквита и выпить немного ликера. В этот момент он был похож на человека, утратившего волю и неспособного противостоять неотвратимому.

Лишь когда кардинал призвал его не допустить разорения страны и принять почетные условия капитуляции, Муссолини мгновенно преобразился и показал свой характер. Он сказал, что видит выход из создавшегося положения в следующем: армия и республиканская милиция должны быть распущены, сам же он согласен подать в отставку и вместе с тремя тысячами верных ему чернорубашечников уйдет в горы, чтобы продолжать борьбу.

«Дуче, не стоит предаваться иллюзиям, — сказал ему кардинал Шустер, — едва ли вам удастся найти более трехсот человек, и то если они пойдут за вами».

«Ну триста человек я найду точно, может быть, даже чуть больше, — мрачно ответил Муссолини, — но вы правы, не стоит тешить себя иллюзиями».

Да, даже имея поддержку всего лишь трех сотен чернорубашечников, этот человек отказывается сложить оружие и готов продолжать сопротивление, — подумал про себя кардинал, — «он, похоже, уже сделал свой выбор». Поэтому кардинал изменил свое первоначальное намерение отговорить Муссолини от такого шага, и в дальнейшем их разговор перешел на другие темы.

Однако решимость, на время овладевшая Муссолини, постепенно покинула его, и в оставшееся время, пока они были вдвоем, нить разговора перешла к кардиналу. Он говорил об искуплении грехов, о тюрьме, о ссылке, но Муссолини, казалось, не слушал его. Лишь когда Шустер упомянул Наполеона, на усталом лице дуче появилось подобие улыбки, а когда речь зашла о христианском всепрощении, его глаза наполнились слезами.

В конце беседы кардинал подарил Муссолини экземпляр своей книги «История Сан-Бенедетто», которую дуче принял с серьезным видом и осторожно положил в коричневый пакет.

В шесть часов на переговоры прибыл генерал Кадорна. Вместе с ним приехал член Комитета национального освобождения, христианский демократ Акилле Марацца. Еще один член делегации, инженер Рикардо Ломбарди, входивший в Partito d ' Azione (партию Действия), уже дожидался их во дворце. Через несколько минут дон Джузеппе Биккерай пригласил их в кабинет кардинала. Вошедшие поздоровались с кардиналом, по традиции поцеловав перстень на его пальце. После этого в комнату, улыбаясь, быстро вошел Муссолини. Как показалось Марацце, в этой улыбке было что-то снисходительное. Муссолини протянул руку, чтобы поздороваться. После секундного колебания вошедшие пожали ее. Затем Муссолини сел на диван рядом с Шустером, в то время, как члены делегации продолжали стоять.

Возникла неловкая пауза. Напряженность возросла, когда в комнату вошли представители республиканского правительства: Грациани, Барраку и министр внутренних дел Паоло Дзербино. Муссолини оказался в непривычной для себя роли, поэтому, чтобы не встретиться взглядом с присутствующими, он принялся рассматривать малиновые обои на стенах. Воцарилась тишина. Никакие звуки не проникали в помещение, несмотря на открытые окна.

«Давайте присядем вон там», — кардинал Шустер указал на большой стол овальной формы посреди комнаты. На столе стоял графин с марсалой, несколько бокалов и блюдо с бисквитами. Сам он сел рядом с Муссолини. Кадорна, Марацци и Ломбарди сели с левой стороны, а Грациани, Дзербино и Барраку расположились справа. Генерал Кадорна отметил, что Грациани выглядел разгневанным.

«Ну что же? — начал разговор Муссолини резким нетерпеливым голосом, — каковы ваши предложения?» Можно было подумать, что инициатива находилась в его руках. Он взглянул на генерала Кадорну, ожидая ответа от него. Но тот, не желая отвечать первым, переадресовал вопрос Марацце.

«Данные мне инструкции предельно конкретны, — начал Марацца, — единственное, что мы можем Вам предложить, — это сдаться». «Но я приехал сюда вовсе не за этим», — нахмурился Муссолини и бросил негодующий взгляд на кардинала. «Мне сообщили, что эта встреча организована для того, чтобы обсудить условия перемирия, и я хочу обеспечить безопасность своих людей, их семей и членов фашистской милиции. Я должен знать, что их ожидает. Членам семей моих министров также должна быть гарантирована безопасность. Кроме того, меня заверили в том, что милиционеры, в случае захвата противником, получат статус военнопленных».

Он говорил и при этом раздражался все сильнее. Он бы продолжал свою речь, если бы его не прервал Ломбарди: «Не волнуйтесь, у нас есть полномочия, чтобы все уладить, но это не главное». «Прекрасно, — ответил Муссолини с некоторой обидой, что его оборвали, но в его голосе чувствовалось некоторое удовлетворение, как будто ему удалось добиться определенных уступок, — в таком случае, мне кажется, мы сможем договориться».

В дальнейшем переговоры шли в более спокойной атмосфере, и возникла надежда, что удастся достичь соглашения. Члены делегации Комитета национального освобождения согласились с тем, что в случае пленения военнослужащих фашистских сил к ним должны применяться положения Гаагской конвенции, члены их семей не должны быть репрессированы, а дипломаты, аккредитованные при правительстве Социальной республики, должны иметь иммунитет в соответствии с международными законами. Но когда речь зашла об отношении к военным преступникам, Муссолини хранил молчание, и можно было подумать, что он согласен с условиями Комитета; в этот момент маршал Грациани не выдержал и вскочил с места.

«Нет, нет, дуче, — запротестовал он, — позвольте напомнить Вам об обязательствах, которые у нас есть по отношению к нашим союзникам. Мы не можем вести переговоры о капитуляции, не поставив в известность немецкое командование. Мы не должны игнорировать вопросы долга и чести». «Боюсь, что ваших немецких друзей едва ли мучает совесть по этому поводу», — медленно произнес Кадорна, делая ударение на каждом слове и не сводя при этом взгляда с Муссолини. «Мы уже обсудили с ними детали соглашения, и с минуту на минуту ждем его подписания». Марацца не сомневался, что эти слова прозвучали для Муссолини как гром среди ясного неба. Он весь передернулся, будто его ударило током. «Они что же, не потрудились даже проинформировать Ваше правительство об этом?» — спросил Марацца с видом, будто его удивила реакция Муссолини.

«Этого не может быть, — вскричал Муссолини, приходя в бешенство, покажите мне текст соглашения!» «Очень даже возможно», — вмешался в разговор Дзербино — перед началом переговоров, в приемной кардинала, Дон Биккерай сообщил ему эту новость.

Муссолини повернулся к кардиналу Шустеру, который в тот момент хотя и ощутил неловкость оттого, что Дон Биккерай раскрыл дипломатическую тайну, но с ответом медлить не стал: «Бессмысленно скрывать то, что ни для кого не является секретом. Действительно, обергруппенфюрер Вольф, возглавляющий войска СС в Италии, вступил со мной в переговоры при посредничестве германского посла, а также полковника Рауффа».

После этих слов Муссолини дал волю своим чувствам. Он понял, что немцы его предали. «Они действовали за моей спиной, — кричал он, — они всегда рассматривали нас как своих слуг. Теперь я имею право поступать так, как считаю нужным».

Кардинал Шустер и Грациани безуспешно пытались успокоить Муссолини и продолжить переговоры. Но он никак не мог вернуть себе самообладание и вскоре встал со стула и объявил, что он не сможет прийти ни к какому решению, пока не встретится с германским консулом. «На этот раз у нас будут все основания заявить, что Германия предала Италию», — заявил он и попросил один час на обдумывание требования комитета о капитуляции. И это время было ему предоставлено.

Муссолини покинул зал, бормоча проклятия в адрес немцев, Грациани позже говорил, что у него было намерение выступить по радио и сообщить народу о предательстве немцев. Кардинал Шустер проводил его в приемную, попрощался и сказал, что ждет его через час, Муссолини вяло отреагировал на это.

Через полчаса прибыл германский консул и поинтересовался причиной его приглашения. Его тут же обступили итальянцы, и начался довольно резкий разговор. В комнате появился Карло Тьенго, бывший префект Турина. Его прислал сюда руководитель отрядов фашистской милиции генерал Диаманти с поручением узнать, что произошло. За четверть часа до истечения времени, данного на размышления, в помещение буквально влетел Алессандро Пертини, секретарь социалистической партии. Он прибыл прямо с митинга на одном из заводов, на котором рабочие объявили о начале вооруженного восстания.

«Где Муссолини? — закричал он, — к чему все эти разговоры? Он в наших руках, и нам хватит двух дней, чтобы собрать народный трибунал. Нечего тянуть с судом. Надоела вся эта болтовня». Пока Марацца пытался отговорить Пертини от этой идеи, Тьенго потихоньку выбрался из комнаты и отправился разыскивать Муссолини, чтобы предупредить его об опасности. Во дворе префектуры он увидел много машин, вооруженные люди бегали вверх и вниз по лестницам. В самом здании было очень шумно.

«Где Муссолини?» — крикнул Тьенго, произнося те же слова, что и Пертини несколькими минутами ранее. Кто-то сказал, что видел, как дуче вошел в свой кабинет, попросил всех сопровождавших его выйти, запер дверь и не велел никого впускать. Все подумали об одном и том же: дуче решил покончить собой. Все основания были налицо, так как состояние Муссолини было ужасным, а револьвер был под рукой.

Доктор Захариа обратил внимание на смертельную бледность Муссолини и хмурое выражение лица.

Через некоторое время позвонил комендант Милана генерал Венинг и предложил выделить Муссолини вооруженную охрану. В ответ Муссолини обрушился на генерала с бранью, называя немцев трусами и предателями: он скорее умрет, чем воспользуется их защитой.

Сразу после возвращения с переговоров Муссолини подошел к карте, лежавшей на столе в его кабинете, и, ткнув в нее дрожащим пальцем, провозгласил: «Мы немедленно уезжаем из Милана. Направление — Комо». Этот путь до Вальтеллины не был самым близким, но уже были получены сообщения, что американцы выдвинулись в сторону Бергамо, а партизаны перерезали дорогу на Лекко. Никто не понимал, зачем дуче направляется в Комо. Некоторые предположили, что затем он двинется в сторону Кьяссо, чтобы переправиться в Швейцарию. И действительно, теперь, после предательства немцев, бегство за границу уже не выглядело постыдным. Но сын Муссолини Витторио, бывший в те дни рядом с ним, отрицает, что его отец собирался исчезнуть.

Накануне он сказал отцу, что на аэродроме Геди стоит самолет, на котором еще не поздно бежать. Это предложение привело Муссолини в бешенство. Он вскочил и набросился на сына так свирепо, что у последнего, как он затем признался, кровь застыла в жилах. «Кто дал тебе право, — кричал Муссолини, — давать мне советы. Я хочу встретить свой конец здесь, в Италии». Несмотря на такую бурную реакцию, Витторио нашел в себе мужество повторить свое предложение, но оно было с гневом отвергнуто еще раз.

Муссолини выскочил из кабинета, в коридоре он столкнулся с Тьенго, который предостерег его от возвращения во дворец кардинала, так как его враги несомненно убьют его. Один из преданных Муссолини людей, Карло Борсани, который потерял зрение во время военных действий в Албании, со слезами на глазах умолял дуче не покидать Милан. БуффариниГвиди и Ренато Риччи убеждали Муссолини последовать совету Витторио и бежать в Испанию, в то же время повсюду были слышны возгласы: «Дуче, не оставляй нас, не покидай нас». К нему подошел секретарь с папкой бумаг для подписи, но он отмахнулся, даже не взглянул на них. Кто-то подсказал ему пробиваться в Гардоне, где оставались бойцы его личной охраны. Одетый в черную рубашку и черные брюки Бомбаччи сказал, что нынешняя ситуация напоминает ему Петроград в 1917 году, когда он вместе с Лениным был свидетелем наступления войск Юденича. Тогда от взрывов снарядов звенели окна, но сейчас ситуация, пожалуй, похуже.

«Они желают повторения 25 июля, — кричал Муссолини, охваченный паническим чувством, не обращая внимания на окружавших его людей, поддаваясь общей панике, — но на этот раз им не видать успеха, не видать успеха!» Он был одет в форму фашистской милиции, на плече висел автомат. Кроме того, он нес два кожаных портфеля с секретными документами, которые он передал Каррадоре (одному из наиболее преданных ему людей) вместе с деньгами. Затем он подошел к Сильвестри и Борсани, молча обнял их. Затем, отступив назад, он объявил с театральным жестом: «На Вальтеллину!» — и спустился по ступенькам к машине.

Отряд чернорубашечников проложил ему дорогу через толпу, и колонна отправилась по Корсо Монфорте и Корсо Литторио в сторону к шоссе на Комо. Его секретарь, Луиджи Гатти, молодой человек, одетый в черную кожаную куртку, расположился на капоте с автоматом между ног, указывая путь машине, Муссолини сидел рядом с Бомбаччи на заднем сиденье открытой «альфа-ромео». Всего в колонне насчитывалось около тридцати грузовиков и легковых машин. В другой «Альфа-Ромео» с испанскими номерами ехала Кларетта Петаччи с братом Марчелло, его женой и двумя детьми. В конце колонны ехали два грузовика с эсэсовцами под командой Бирцера: несмотря на театральные протесты Муссолини, генерал Венинг распорядился, чтобы немецкие охранники сопровождали колонну. Замыкал колонну автомобиль, за рулем которого сидел Витторио Муссолини.

Несколько членов республиканского правительства решили остаться в Милане, но большинство министров покинули Милан вслед за дуче.

«Куда мы направляемся?» — спросил Меццасому один из них.

«Это одному Богу известно, — мрачно процедил Меццасома, — возможно, мы едем навстречу смерти».