Бауманка. Становление.

Наступило 1 сентября 1962 года. Я впервые иду на занятия в МВТУ им. Баумана в свою новую группу К1 – 33(специальность – третий семестр, третья группа). Если первые 2 группы на нашей специальности были из ребят, имевших производственный, а то и армейский опыт, то наша группа в абсолютном большинстве состояла из ребят, поступивших в институт сразу после школы. Знакомлюсь с одноКашниками. Среди них ещё несколько человек, пришедших в группу из других ВУЗов и после академических отпусков. Первое занятие – семинар по математике. Приходит преподаватель – …! Брушлинский! Тот, что завалил меня на вступительном! Стараюсь быть незаметным. Оказалось, что в подобной ситуации была ещё одна студентка из нашей группы – Лида Киршина.

Группа была очень сплоченная – сказалась и совместная производственная практика (по Хрущевской системе) в кузнечнопрессовом цехе ЗИЛ`а, а также потеря одной из сокурсниц по причине несчастной любви (на нашей специальности осталось всего 5 девушек, и все – только в нашей группе), что, при всей свойственной молодости разухабистости, породило чувство бережной заботливости не только к нашим подругам, но и друг к другу.

Год был сложен для меня: приходилось наверстывать по тем предметам, где программа обучения в МАДИ отставала от программы МВТУ, в частности по физике. Но здесь мне помогла некоторая наглость: в середине 3-го семестра я заявил преподавателю черчения, что всё это я уже проходил в МАДИ. Ответ был прост: – Иди к Арустамову!

Заведующий кафедрой черчения и начертательной геометрии Христофор Артемьевич Арустамов был неоспоримым авторитетом в своей области среди всех московских преподавателей. Его боялись все студенты. Но мне отступать было некуда и я записался к нему на прием. С апломбом я заявил, что все эти элементарные задачи, в том числе и по начерталке, мы решали ещё в школе, а также уже проходили в МАДИ. Христофор Артемьевич выслушал мою юношескую запальчивую речь, улыбнулся и предложил:

– Раз так, будем считать нашу беседу досрочной сдачей зачетов за 3-ий и 4-ый семестры. Сдашь – прекрасно. Не сдашь – все последующие задания, чертежи и зачеты будешь сдавать мне лично.

Я согласился и, где-то через 2 часа очень вежливой и доброжелательной беседы и прогона по всей программе, мне был проставлен зачет по обоим семестрам.

Ура! Теперь, вместо того, чтобы чертить по ночам, и ходить вечно не выспавшимся, я мог больше времени уделять Ирине, с которой у меня начали складываться отношения.

В группе, несмотря на всё моё расхваливание Арустамова, никто не захотел испытывать судьбу.

В начале второго курса родители вновь выехали в командировку за границу. На сей раз в ФРГ, где папа был назначен советником Посла по науке и технике. Михаила на сей раз оставили в интернате. Поскольку наш с Ирой интернат МВТ был переведен за город – в Красноармейск, Мишу определили в интернат Министерства обороны, который был недалеко от стадиона Динамо. По выходным брат приезжал ко мне, и я его откармливал домашним и вкусненьким.

Этот год принес нам всем ещё одно неожиданное испытание. Перед новым годом на военной кафедре нам объявили, что все мужчины специальностей, по которым Министерство обороны доплачивает стипендию (нам платили на втором курсе по 45 руб., вместо 29 руб. – в остальных ВУЗах) должны уже завтра пройти в военкомате усиленную медицинскую комиссию, и, признанные годными, после сдачи сессии подлежат переводу, без потери курса, в высшее военное училище подводного флота в городе Симферополь. Тут же все стоящие в строю в очках были вычеркнуты из списка. Дело в том, что Хрущев, уверовавший в силу ракетных войск, в 1960-61 г.г. сократил набор в авиационные и морские военные училища, и офицеров стало не хватать.

Катастрофа! Что делать? После долгих консультаций решили к завтрашнему дню поднять давление – надраться. Собрались в общежитие. Под похоронное настроение стали потреблять водяру. Ничего не берет! Тогда Виталька Кравцов, у которого отец был каким-то большим человеком в Алма-Ате, сказал, что у него есть плитка гашиша, который тоже должен поднимать давление. Но как его потребляют? Решили сосать – противно. Разводить в водке – в горло не идет. Измельчили, размешали с табаком, закурили самокрутки – выворачивает наизнанку. Плюнули на гашиш и на остатки денег накупили ещё водки. Вечером, как и обещал, явился к Ире. Увидев меня, подготовленного к медкомиссии, Ира с мамой, несмотря на холод, выпихнули меня на балкон – трезветь.

Утром, к 9 часам, наша группа собралась в военкомате. В воздухе повис стойкий аромат перегара. Нам объявили, что не будут пропущены лица, имеющие слабое зрения, проблемы с зубами, нарушения слуха и, конечно, сердечные нарушения. Распределили по врачам. Терапевт должен быть последним и представлять общее заключение председателю комиссии.

Я сразу заявил, что у меня нет проблем ни со зрением, ни с зубами, но у меня был ревмокардит, а отсюда – проблемы с сердцем. Председатель направил меня сразу к терапевту. Симпатичная девушка измерила давление: 115 х 75 – как у космонавта (где вы водка и гашиш!). Послушала, 20 приседаний – вновь послушала, 15 отжиманий – вновь послушала.

– Так какие у Вас проблемы с сердцем?

– Был ревмокардит, как осложнение после скарлатины. После этого никогда в школе не был допущен к урокам физкультуры.

Она вновь послушала.

– У Вас сердце несколько увеличенное, что бывает у спортсменов, но, вроде, вполне здоровое.

– Какой спорт? Кроме шахмат я ничем не занимался (Ха-ха, это при моих спортивных разрядах по туризму, баскетболу, волейболу, лыжам и настольному теннису).

Она вышла и вернулась с какой-то старушкой, рассказала о ситуации. Та вновь меня послушала, опять приседания-отжимания.

– Знаешь, решай сама: ситуация неоднозначная.

Тогда молодая начала меня просвещать, как мне пойдет офицерская морская форма, пилотка с белой окантовкой.

– Девушка, милая, пойдет ли мне форма, не знаю. Но то, что мне очень идет строгий костюм с белой рубашкой и галстуком, знает не только моя девушка.

Врач рассмеялась и взяла ручку:

Н Е г о д е н !!!

Из всей нашей группы (у нас тогда было где-то 25 парней) признали годным только двоих: Юру Прохорова (он хотел сам) и Виталия Кравцова.

На радостях все собрались вновь в общежитии. Чтобы не повторять вчерашний опыт, позвонил Ире и остался ночевать в общежитии на столе. В ходе заседания выработали тактику поведения для Кравцова: сессию не сдавать, уезжать в Алма-Ату к родителям (в случае отчисления из МВТУ лучше отслужить 2 года и вновь восстановиться, чем быть призванным на всю жизнь), если же новостей из военкомата не будет, вернуться и сдать все экзамены. На поступавшие в общежитие и деканат повестки, посещавшим общежитие патрулям сообщалось, что Кравцов сессию провалил и выехал домой. К марту волна стихла, о чем мы и сообщили Виталию. В первую же ночь после возвращения он был арестован комендантским патрулем и этапирован в Симферополь, где его (под угрозой уголовного дела) заставили сдать пропущенные экзамены. Я его случайно встретил где-то в конце 80-ых годов, когда он, капитан 1-го ранга в отставке, был по семейным делам в Москве.

На 1 мая со школьной компанией решили идти в поход, где запустить спроектированную и изготовленную собственными руками твердотопливную ракету. Гера Пугачев, из-за сильного заикания не поступавший в институт и пошедший работать на завод, выточил полый корпус ракеты из дюраля с привинчиваемым к нему соплом, к которому крепились 3 стабилизатора – они же опоры ракеты. Ракета достигала 1 метра длины. Виталик Сахаров заготовил собственноручно смешанную по различным справочникам пороховую смесь. С зажиганием смеси решили не париться: проложили пороховую дорожку от сопла ракеты до нашего укрытия. Перед стартом выпили за 1 мая и на удачу. Но удача от нас отвернулась: вначале сильнейший ветер сдувал стоящую ракету, сдувал дорожку и гасил огонь, потом Виталик насыпал горку пороха под сопло, но изрядно выпивший, ткнув туда горевшую ветку, сам свалился на старт. Я решил все сделать сам. Вновь насыпал пороховую горку под сопло, слегка воткнул стабилизаторы в землю (чтобы ракета устойчиво стояла) и уложил коротенькую дорожку из остатков пороха между двумя ветками. Зажег факел, ткнул в дорожку и прыгнул в сторону. Я еще не приземлился… ВЗРЫВ! Ребята кричат Ура – ракета (правда без сопла, которое вывернуло за счет трения стабилизаторов с землей) улетела более, чем за 100 метров. Но … я их не слышу: от разрыва сопла и стабилизаторов, несколько кусков которых оказалось у меня в ноге, меня контузило. Слух на одном ухе восстановился только через несколько дней, а на втором – через несколько недель.

По окончании 2 курса нам предстояло выехать на строки целины. Стройотряду МВТУ для работы был определен совхоз Ерментаусский, Ерментаусского района Целиноградской области. Наша группа выбрала меня бригадиром. На заседании штаба факультетского стройотряда распределяем объекты: нашей бригаде с прикрепленными к ней девочками – штукатурщицами предстояло быть филиалом отряда где-то в 50 км от центральной усадьбы совхоза, для строительства нового поселка.

Сдав сессию, выезжаем. Эшелон МВТУ, скомплектованный из списанных по старости и ветхости плацкартных вагонов, в которых даже отделения друг от друга не отделялись, идет на восток вне расписания по непонятному маршруту (к Целинограду мы спускались от Урала). В вагонах веселье, песняки и, понемногу, несмотря на сухой закон и дежурные патрули, выпивка. Под проливным дождем прибываем в Целиноград. Нас никто не встречает: как сообщили в штабе, из-за длительной непогоды транспорт из совхозов не смог преодолеть распутицу, а нам предстояло добираться до одного из самых отдаленных совхозов. Принимаем решение: скинуться на продукты (свои то уже закончились). Кое что купили, день прожили. Пока осмотрелись: на соседнем пути стоит эшелон Тбилисского политехнического института. Начали брататься, помогать друг другу с пропитанием и с выпивкой. Штабы в обоих эшелонах принимают решение создать совместные патрули для соблюдения порядка. Кое как прожили и второй день, в течение которого несколько отрядов и районный штаб сумели выбраться к месту назначения. Мы, как самые отдаленные, выехать не можем. Дождь идет. Деньги кончились. Есть хочется. Пришла новость: в городе в нескольких магазинах продается питьевой спирт по цене, мало отличающейся от цены водки. С горя решили на остатки денег накупить спирта (он калорийный), хлеба и лука. Решено-сделано.

Ужинаем спиртом. Я макаю лук в соль и заедаю хлебом. Вдруг у меня пошла пена изо рта: оказалось, кто-то вместо соли подсунул мне банку с бельевой содой. Катастрофа: в течение пары лет после этого я не мог выпивать более 100 грамм водки – организм тут же выдавал содовую реакцию. Специально для меня потом покупали Арагац (коньяк с 1-ой звездой по цене водки).

На четвертый день вывезли и нас, скучных и голодных. Весь день в пути до совхоза, а на следующий день наш филиал отряда выехал на свою точку. Я таких красивых мест на целине больше не встречал: лесистые сопки, поле у подножья сопок, на котором мы должны строить, с противоположной стороны отгорожено небольшой речкой, за ней небольшой старинный хутор с зеленными палисадниками и различной домашней живностью. На поле стоял один дом, выстроенный до этого шабашниками, в котором нам всем предстояло жить (всего около 30 человек, включая 5-6 девушек из параллельного потока). Разбились на группы, чтобы вместе с сопровождавшими нас представителями совхоза построить кухню, заготовить на первое время дрова и сколотить нары. Когда все закончилось, я попрощался с представителями совхоза, обговорив первоочередные дела, и пошел спать. В домике мертвое царство. Мне места нет: мужская часть плотно заняла все предназначенные для нее нары, почти все лежат на боку, прижавшись друг к другу. Разбудить никого невозможно. Плюю на формальности, залезаю на соседнюю женскую половину и вклиниваюсь под стенку.

Только утром, обнаружив у себя непрошеного гостя, девчонки, с помощью парней, с хохотом и визгом выволокли меня на улицу. Пришлось несколько перепланировать наши лежаки, чтобы хватало всем и было поудобнее.

Осмотрели фронт работ и припасенные материалы. Фронт оказался огромным, необходимый инструмент наличествовал, а материалы завезены планово: большое количество рассыпного цемента, кое-как складированного под навесами, и рубероид для крыш домов, которые ещё предстояло построить. Ни бута для бетона, никакого лесоматериала. Посуда была, но продукты как бог послал и в незначительном количестве. Поскольку штукатурить было нечего (и неизвестно когда и что) девчонкам, несмотря на их протесты, поручили готовить пищу. Ребят разбили на бригады, чтобы, не теряя времени, начать заготовку камня в близлежащем карьере, приводить в порядок хранение цемента, размечать места строительства жилых домов в соответствии с врученным нам планом, подводить электричество к домику и местам строительства, копать траншеи под фундаменты. Я же, на оставленном нам в распоряжении грузовом ГАЗике, помчался на центральную усадьбу решать срочные вопросы возможного снабжения.

После нескольких дней постоянного мотания выяснилось, что материалы для жилых домов завезут нескоро, удалось достать немного пиломатериалов плохого качества, пригодных только для опалубки, решить вопрос с кухаркой из местного населения и отправкой на центральную усадьбу девушек. И самое главное, получить согласие на строительство, в первую очередь – до получения материалов для домиков, зернохранилища, стены которого должны были возводиться из бутобетона (камни мы могли заготавливать сами, а цемент был). Работа пошла, но, чтобы добыть недостающий лес для опалубки и прочих целей, пришлось постоянно в любую погоду гнать на усадьбу и решать, просить, требовать…

В итоге я сумел подхватить жуткий кашель. Никакие известные лекарства не помогали. Тогда наш отрядный врач приняла решение лечить меня народным методом: она привезла с собой бутылку водки, налила мне половину в кружку, бросила туда две столовые ложки меду и высыпала пачку молотого черного перца. Закутала в одеяло и, под завистливые взгляды всей бригады, влила в меня эту адскую смесь. После этого я проспал почти сутки, но кашель только немного успокоился.

На нашу стройку, как на работу, каждый день приходил очень колоритный старый дед. Через несколько дней он спрашивает:

– Сынки, что же здесь будет?

– Зернохранилище.

– А откуда зерно, и какое привозить будут?

– Сами будете здесь выращивать.

– Вовек здесь столько зерна не будет. Я то знаю! Я целинником ещё в 1910 году по указу Столыпина стал.

К слову сказать, возведенные нами стены только через несколько лет были накрыты крышей, но, как я потом узнал, по назначению зернохранилище так никогда и не использовалось.

Через месяц от постоянного кашля у меня вылезла паховая грыжа и, по настоянию отрядного врача, меня отправили домой, где пришлось делать операцию. После моего отъезда снабжение ещё ухудшилось и ребятам пришлось менять впрок завезенный рубероид в местной палатке и у местных жителей на продукты. В МВТУ нашу бригаду прозвали бригада Рубероид. В итоге первая моя целина оказалась неудачной: я за первый месяц заработал больше, чем ребята за все три месяца.

На третьем курсе меня избрали в курсовое бюро комсомола. Пошла учеба, общественная работа. В выходные дни старой ещё школьной компанией выбирались на природу. Всё свободное время, которого было совсем немного, проводил с Ирой.

В это же время вернулись из Германии мои родители: после отпуска их виза была отозвана – папа попал в списки сотрудников советских спецслужб, преданных Пеньковским.

На третьем курсе мы с Ирой решили пожениться. Моя мама вначале отговаривала нас от такого раннего шага, даже заявила, что не будет нянчить наших детей, на что получила резкую отповедь от папы. Но потом смирилась, а Ира ещё долго помнила эти ее заявления. Свидетелями на свадьбе у нас были Толя Богатый и Ирина подруга по школе в Праге и однокурсница по экономическому факультету Наташа Паньшина. Родители решили отпраздновать свадьбу в ресторане Прага. На наши с Ирой протесты против такого шикарного места и большого количества приглашенных (было более 100 приглашенных родственников, наших друзей и друзей родителей), мой папа заявил:

– Для вас бы мы ничего не устраивали – вам вся ваша совместная будущая жизнь должна быть праздником, а мы попразднуем. Кстати, Вы сами должны следить за порядком!

В итоге мне пришлось следить, чтобы туалетные работники приводили в норму некоторых перебравших друзей, мы с Ирой провожали гостей, рассчитывались с рестораном. Когда все закончилось, оказалось, что кто-то из наших гостей умыкнул заказанную для нас машину. Нам, полураздетым, пришлось более часа в холодную мартовскую ночь искать машину, чтобы добраться домой. На следующий же день наш праздничный медовый месяц начался с болезни Иры.

Жить Ира стала у нас на Октябрьском Поле. Комнату-вагон поперек разделили пианино, за которое нам поставили односпальную кровать, которую мы расширили, поставив между ней и стеной стопки книг. Почти сразу же моя мама улетела в Душанбе, где тетя Аня получила инсульт, и ей требовался длительный уход. Для Ирочки это оказалось жесточайшим испытанием: ей, единственному ребенку в семье, жившему с мамой и бабушкой, пришлось готовить на трех мужиков.

День начинался с телефона:

– Мама, я купила мяса приготовить борщ. Что надо делать?

– Помой, вскипяти, собери пену … и т.д.

Вечером Ира кормила вернувшихся с охоты мужчин:

Папа, читая газету, ест и нахваливает. На вопрос, что он ел, ответить не всегда может.

Миша, съев первое – Всё? – Добавку? – Да … Всё? – Может второе? – Давай … Всё? ....

Зато я, готовя Иру к длительной совместной жизни, долгое время обращал её внимание на отдельные, даже мелкие недостатки. Иногда это кончалось слезами. Ирино мучение кончилось только через несколько месяцев. Но сегодня, после почти 50 лет совместной жизни, могу сказать, что Ира готовит, как немногие женщины.

Третий курс окончили без потерь. По окончании курса нашу группу направили на эксплуатационную практику на испытательный полигон в Капустин Яр. Приезжаем на точку. В пустой степи огороженная территория с несколькими казармами и жилыми бараками, в которых в комнатах по 4 – 5 человек селят приезжающих для пробных запусков офицеров, а также и нас, студентов-практикантов. Здесь нам предстоит провести целый месяц. Питаться должны в солдатской столовой.

В первую же ночь к нам через окно залезает солдат, раздевается и пытается пристроиться на одну из занятых коек к Виктору Дойникову. На крики последнего дружно хватаем и связываем нарушителя. Оказалось, ещё вчера наш барак был заселен девушками – связистками и телеметристками, и юный Ромео пришел на свидание. Пришлось отпустить.

В свободное время заняться нечем – за территорию не выпускают. Для выезда в город на берегу Ахтубы требуется долгое и не всегда благосклонно принимаемое прошение. Узнаем, что приезжающие для учебных запусков офицеры (так называемые цепочки) с удовольствием играют на интерес в футбол и баскетбол. Наши заядлые футболисты во главе с Сашей Стрельцовым, Димой Ильяшенко и Валерой Шерстневым, а также баскетболисты во главе с Толей Ореховым и мной, посмотрев на уровень подготовки будущих партнеров решили начать с баскетбола. Выставили 2 бутылки водки против литра спирта. Выиграли. Понравилось. Так и понеслось. Почти каждый день вечером – спорт. То баскетбол, то футбол. Выигрывали почти всегда. Первые дни призы, вокруг которых кругами ходили однокурсники, не использовали: создавали запас на случай проигрыша. Потом командир местной части предложил посоревноваться с его командами, которые претендовали на победу в чемпионатах полигона. За помощь в тренировках местным спортсменам нам разрешили каждые выходные выделять несколько человек для поездки в город, где можно было купить почти бесплатно арбузы и помидоры, вяленую рыбу, которые нам прилично приукрасили солдатское меню, а заодно и искупаться в Ахтубе. А в случае наших побед, что в основном и случалось, наше меню разнообразили то офицерской прикормкой, то тем же спиртом. Я же использовал один из увольнительных для поездки в Волгоград, к своему другу по интернату – Вальке Вдовиченко.

Поездки в город и связанные с удовольствием расходы серьезно опустошили наши кошельки (Поскольку считалось, что мы на полном довольствии, командировочные нам выплачивались лишь по 30 копеек в день). В итоге, к концу практики выяснилось, что денег на обратную дорогу на всех не хватает. Тогда решили купить на всех билеты из Волгограда до Москвы, а до Волгограда половине ехать зайцами. Эта поездка, перебежки на стоянках из вагона в вагон, езда на крыше вагона с гитарой повеселила нас на долгие годы. Особенно, если представить, что поезд вел паровоз и в Волгограде мы сошли закопченные, как черти. Поездная бригада, естественно кроме бригадира и контролера, со смехом наблюдала за нашей борьбой с ними и, когда нужно, даже помогала нам, открывая запертые тамбуры и двери.

После практики мы с Ирой поехали по путевке в туристический лагерь в Закарпатье в Сваляву. В лагере оказался один недостаток: не были предусмотрены места для семейных пар – только мужские и женские палатки. Но мы, в основном, ходили в походы по разным достопримечательностям Карпат: гора Говерла – маршрут не очень высокий, но достаточно выматывающий. Очень запомнился поход на озеро Синевир. Пока дошли до намеченного для одного из ночлегов места попали под жуткий почти тропический ливень. Вымокли до последней нитки. Поняли, что можем серьезно заболеть, и что нормального ночлега не получится. Решили послать разведчиков в ближайший населенный пункт договориться о ночлеге для женской половины, а заодно и отовариться спиртным для лечения. Пошел я с одним парнем, оставив группу разжечь костер и разбить хотя бы одну палатку. Когда мы вернулись, договорившись, что девочек поселят в школе и принесли несколько бутылок перцовки (ничего другого в магазине не было), все вместе (нас было около 10 человек) еле вместились в двухместную палатку. Перекусив всухомятку, все выпили перцовочки, даже, несмотря на протесты, заставили и девчонок. Просидели с гитарой пару часов и, когда дождь кончился, я отвел девочек на ночлег. Конечно мы не спали всю ночь. Но утром я пошел за нашими подругами, когда горячий завтрак был уже готов. Никто не заболел!

Четвертый курс. Опять учеба, опять комсомольская работа – теперь в факультетском бюро. Чтобы не висеть целиком на шее родителей, пришлось учиться на повышенную стипендию – к этому времени она составляла 62,50 рублей. Попытался подрабатывать на кафедре: начали вместе с Мишей Жидковым и Романом Мамулией. Но комсомольская работа здорово мешала – пришлось бросить. Миша же Жидков начатую тему продолжил и занимался ею всю жизнь: защитив диссертацию и проработав длительное время на одном из профильных предприятий, создал собственную фирму, занимающуюся внедрением в производство его изобретений.

Во время одного из посещений кафедры меня приглашает к себе зам. заведующего Г.Н.Бобровников, являющийся секретарем факультетского партийного бюро.

– Ты не задумывался о вступлении в партию?

– Конечно, задумывался, мне уже исполнился 21 год. Но я хотел поговорить об этом с Вами на следующем курсе.

– Дело в том, что факультетское партийное бюро решило просить тебя согласиться вновь поехать на целину в качестве комиссара факультетского отряда.

– От такой чести отказаться не могу, а вопрос с приемом в партию отложим до подведения итогов работы целинного отряда.

На том и порешили.

Вместе с однокурсниками из групп производственников Юрой Седёрко, назначенным командиром отряда, и Володей Сумкиным (зам. по хозяйственным вопросам) начали готовить отряд из первокурсников (этот курс первым не совмещал учебу с производственной практикой). Первая задача – набрать как можно больше добровольцев была успешно выполнена. По близрасположенным воинским частям собирали списанную, но годную для работы военную одежду (Тогда ещё не было фирменной целинной одежды с нашивками ССО – студенческого строительного отряда). По базовым предприятиям своего факультета собирали спортивный инвентарь, оборудование для фотолаборатории, краски и прочие материалы для наглядной агитации, музыкальные инструменты, книги, учебники и игрушки – как для собственного использования, так и для последующей передачи в совхозную школу и детский сад. Домой попадал только поздней ночью.

В это же время со мной произошел забавный случай. Отрядникам предстояло пройти комплексную прививку против различных экзотических болезней, в том числе против встречающегося на целине бруцеллёза. Прививка достаточно неприятная: в прошлый раз у многих из нашей группы ухудшилось самочувствие и, даже, поднялась температура. Мне прививку делать было не нужно: ещё действовал иммунитет от предыдущей прививки, но первокурсники, испуганные слухами о побочном эффекте, боялись делать прививку, особенно в ходе экзаменационной сессии. Доказывая им, что я перенес такую прививку без каких-либо последствий, решил сделать ее еще раз, в присутствии наблюдателей, за несколько часов до назначенного нашему отряду времени. Все прошло успешно: отряд был полностью вакцинирован и никто впоследствии ни на что не жаловался. Я же сам, измотанный подготовкой отряда, досрочной сдачей сессии, вечно не высыпающийся, почувствовал себя неважно и в метро по пути домой уснул, стоя в вагоне и держась за верхнюю перекладину. Очнулся я от того, что стоявший рядом немолодой военный подхватил меня, плашмя падающего на пол. В вагоне заговорили, что такой молодой, а уже надрался до беспамятства. Пришлось выйти из вагона, поблагодарив военного за помощь. Но умный дядька вышел со мной, спросил о самочувствии и предложил доставить до дома. С благодарностью отказался, но дома пришлось принять какое-то лекарство.

Сессию вновь сдал на отлично.

Разнарядку получили в совхоз Баршинский Южного треста совхозов Кургальджинского района Целиноградской области. Самый край – более 200 км от Целинограда до Кургальджино и ещё 180 – до совхоза. Доехали без приключений. Ещё заранее договорились, что по приезду, не дожидаясь разгрузки, мы с Юркой Пьянковым, ещё одним однокурсником-производственником, добровольно завербовавшимся в наш отряд в качестве водителя штабной машины, поедем вперёд для проверки готовности к приему отряда. Все было неплохо: разбиты палатки по количеству членов отряда, построена печь для кухни. И всё это приготовлено в паре километров от усадьбы совхоза, на берегу старицы. Решили поесть в совхозной столовой. В меню были гуляш с перловкой и … рассольник из кильки с горохом. Этот деликатес, с плавающими в воде глазами и хвостами от кильки, я нигде более не встречал. За последующие месяцы никто из нас более не решился посетить этот общепит. Но вечером, после нашего с Юрой сообщения, решили обратить особое внимание на выбор повара, а также, в первую очередь, возле печки построить кухню и столовую, которую можно было использовать в качестве клуба и склада музыкальных инструментов, фотолаборатории и т.д.

После открытия столовой пригласили руководство и общественность совхоза, руководство нескольких армянских бригад шабашников, которые семьями, но без женщин и детей, каждое лето выезжали на целину для строительства срочных объектов, на концерт самодеятельности, который начали готовить ещё в Москве и продолжали в поезде. Угостили гостей ужином. За столом решили несколько важных вопросов, связанных как с расценками на работы, обеспечением продуктами, в т.ч. парным мясом, помощью с готовкой. Все были довольны. Даже Седёрко, который, будучи прагматиком, и считавший, что отвлечение людей на самодеятельность (а он, как и я, предвидел, что предстоят выезды в отделения совхоза, на различные конкурсы и т.д.) снизит производительность труда и общий заработок, признал, что без этого вечера многие вопросы были бы не решены никогда. В дальнейшем контакты с руководством продолжились на различных уровнях: Седёрко – с директором совхоза, наш прораб Юра, студент МИСИ, – с совхозным прорабом, Володя Сумкин – с заместителем директора по снабжению, а я – с председателем рабочкома, очень интересным мужиком: в прошлом мастер спорта по самбо, но любивший выпить, применил по пьянке приемы боевого самбо в быту и, покалечив человека, получил срок. В последующем часть срока была заменена на поселение, как и у большинства рабочих совхоза (комсомольцев-добровольцев и в помине не было).

Для строительства нам были предложены как коттеджи для руководства совхоза, так и многоквартирные дома для других тружеников. В этом совхозе снабжение было несравненно выше, трудности доставляло только то, что карьеры для добычи камня были очень тонкие: часто приходилось искать новый. В итоге такие поиски карьеров использовались нами, чтобы штабом поздно вечером уединиться и вдали от отряда отметить какие-либо личные события.

В ходе этой целинной эпопеи, проходившей в очень жаркое лето, нам досаждали степные пожары, случавшиеся как от самовозгорания многолетнего овечьего кала, так и от падения первых ступеней ракет, запускавшихся с космодрома Байконур. На первое тушение пожара отряд, мобилизованный по просьбе руководства совхоза, отправился как на праздник или на интересное времяпровождение. Тушить приходилось почти без воды: вениками, лопатами, а то и куртками и рубахами забивать и засыпать землей огонь. При этом подсохшие кусты саксаула вспыхивали как порох – пламя достигало несколько метров. Однажды при тушении пожара, которое длилось почти сутки, небольшая группа, в которой был и я, оказалась обойденной огнем. Началась паника. Определив самый безопасный путь выхода, приказал срочно замотать головы любой тканью (среди нас были и девочки) и бежать за мной – на голос. Сам оставил лицо открытым, чтобы была видна обстановка, и с криком понесся вперед. Все спаслись без потерь, но у меня сгорели брови и ресницы. После этого случая девочкам запретили выезжать на пожары, хотя и парни, завидев вдали дымы от пожара, искали, куда бы сбежать от возможной мобилизации.

Благодаря и отверженной работе отряда на пожарах руководство и совхоза и южного треста совхозов относилось к нам с большим почтением. Нас стали снабжать свежим мясом, забивая почти каждый день по барану. Отрядному врачу выделили в помощницы местную медсестру и кабинет на усадьбе совхоза, где он мог принимать и нас и местное население. Почте поручили всю корреспонденцию, поступающую на имя членов отряда до востребования, доставлять непосредственно в отряд.

Почту получали почти все. Но рекордсменом был Володя Сумкин, которому Оля, его молодая жена с нашего курса, слала письма почти каждый день, регулярно запечатывая туда сушеные листочки и цветы. Для меня отрадой было получение посылок от Иры, которая регулярно снабжала меня соком манго и сигаретами Jebel и Пчёлка, которыми мы разнообразили местные папиросы.

Строительные задания были отрядом успешно выполнены. Руководство треста обратилось в район и центральный целинный штаб с предложением о поощрении членов отряда и возможном награждении. Долго обсуждали критерии отбора. Не согласившись с Седёрко, желавшего включить в список своего ординарца-охотника, пошел на компромисс, исключив из списка как охотника, так и себя. Седёрко и ещё один отрядник, работавший как с отрядом, так и, по вечерам, трактористом и бульдозеристом по совхозным нарядам, были награждены орденами . Несколько человек получили медаль За освоение целинных и залежных земель.

Три месяца закончились. В поезде на обратном пути всем членам отряда были выданы заработанные деньги. Все были удивлены и обрадованы

Мы с Ирой на заработанные деньги поехали отдыхать дикарями в Нижние Эшери под Сухуми рядом с санаторием Министерства Обороны, где несколько раз отдыхали мои родители и где папа пользовался большим авторитетом, всегда возглавляя волейбольную команду отдыхающих. Получив пропуск на территорию санатория, каждый день после мертвого часа мы приходили на волейбольную площадку. Я играл, а Ира, завязав волосы в два коротких хвостика, сидела рядом с книжкой. Потом все вместе бежали купаться. Где-то через неделю отпуска партнеры по волейболу окружили нас и пристали с ножом к горлу: Кем вы приходитесь друг другу?. Они уже узнали, что мы снимаем комнату у санаторного повара. По их мнению, мне (а я был черный от целинного загара) было около 25-28 лет, а Ире с её хвостиками и пухлыми губками никто не давал больше 16 лет. После их согласия накрыть поляну мы заставили их раскрыть рты, признавшись, что нам по 21 году и мы уже больше года женаты. Разговоры на эту тему среди отдыхающих продолжались до нашего отъезда.

Родители Иры в 1965г. уехали в длительную командировку в Чехословакию, где Сергей Дмитриевич был назначен руководителем отделения Торгпредства в Братиславе. Мы же с удовольствием перебрались в их квартиру на Васильевской ул. рядом с Домом кино и стали жить вместе с Ириной бабушкой – Клавдией Ивановной. Поскольку бабушка полгода жила на даче в Малаховке у другой своей дочки, тёти Люси Долбышевой, муж которой, дядя Саша, был зам. начальника Мосторга, мы имели возможность пожить самостоятельно. Наши друзья с удовольствием восприняли эту возможность почаще приходить к нам, не создавая сложностей для окружающих.

После восстановления занятий в училище на заседании факультетского комсомольского и партийного бюро работа отряда и его штаба были признаны успешной. Мне же было предложено возглавить факультетскую комсомольскую организацию. Однако уже на следующий день меня пригласили в партком училища и предложили войти в комитет комсомола МВТУ. На моё сообщение о предложении руководства факультета сказали, что это будет решено. Как я понял, это решение было не простым, и только накануне факультетской конференции Бобровников сообщил мне, что, к сожалению, общеучилищные интересы заставили факультет согласиться. В комитете комсомола мне поручили заниматься вопросами наглядной агитации: газеты, студенческие сообщения, новости и т.д. В моем распоряжении были собраны художники и плакатисты со всех факультетов, которых я вызывал в любое время для написания срочных лозунгов, газет-молний.

Кроме обычных нагрузок я получил и особое задание: совместно со штатным художником училища мне было поручено создать стенд, посвященный Н.Э.Бауману. Конечно, художественное оформление лежало на художнике. Мне же предстояло проявить свои организаторские способности. Для этих целей ректором училища мне была выдана доверенность на совершение безналичных денежных операций. Всё свободное время, а зачастую и вместо некоторых занятий, я просиживал в архивах Музея Революции, Музея В.И. Ленина, Музея истории Москвы и других, где я выбирал материалы, которые могли бы нам пригодиться для стенда, и, после согласования с художником и Советом училища по наглядной агитации, заказывал их крупноразмерные копии. Особую проблему для меня создавало найти скульптурный бюст Баумана, который по предварительному эскизу мы хотели установить рядом со стендом. В Московском союзе художников мне посоветовали связаться с Заслуженным деятелем культуры, литейщиком Сергеем Александровичем Лукьяновым, который отливал не только ограду Летнего сада в Ленинграде и ограду Александровского сада в Москве, но и многие бронзовые памятники, в том числе и памятник Н.Э. Бауману на Елоховской площади. Пообщавшись с ним по телефону я получил приглашение встретиться с ним у него ни то дома, ни то в мастерской. Лукьянов оказался очень интересным, хитроватым стариком, но удивительно доброжелательным. За чаем он ещё раз подробно порасспросил, зачем нам это нужно и почему я этим занимаюсь. А потом он подвел меня к стеллажу, где уже стояли подготовленные им заранее несколько гипсовых моделей памятников Бауману – как я понял позже, повторные расспросы были ему нужны, чтобы убедиться в серьезности и целесообразности наших исследований. Среди этих моделей я сразу увидел то, что было у меня в воображении: бюст Баумана на фоне развернутого знамени. Чем он меня крайне поразил к концу нашего общения, так это своим предложением изготовить бюст бесплатно, но что касается автора бюста, то, по его словам, автор в свое время получил вознаграждение за проект памятника на могиле Баумана, но в металле бюст реализован не был. Договор был заключен, но изготовление бюста очень задержалось из-за длительной болезни этого удивительного человека. Я несколько раз навещал его и в больнице и дома и мы почти подружились. После его выздоровления он очень быстро завершил работу и бюст был установлен перед стендом, посвященном Н.Э. Бауману, имя которого носит наше училище, рядом с приемной комиссией. Интересным оказалось завершение этой истории: в училище пришёл счет на 3.000 рублей из Общества охраны авторских прав в пользу автора бюста. К расстройству ректора пришлось заплатить.

Что касается моего вступления в партию дело застопорилось. Пока проходила отчетно-выборная компания прошел октябрьский пленум ЦК КПСС, на котором было принято решение о более тщательном отборе кандидатов для приема в партию, в том числе особенно среди интеллигенции и лиц непостоянной занятости, к которым относилось и студенчество. И факультетское партийное бюро и партком обещали решить вопрос, но ничего не решалось, мне так и не давали ни анкету, ни бланк заявления. Уже в феврале, поняв, что без санкции свыше, так ничего и не будет решено, по рекомендации отца записался на прием к секретарю Бауманского РК КПСС Коршуновой. Был встречен доброжелательно, выслушан. Она мне разъяснила, что не все правильно поняли решения ЦК: речь идет не о приостановке и не об ограничении приема в партию, а о более тщательном подходе к приему. Пообещала разобраться и сообщить. Только я вернулся в МВТУ (в тот день занятия проходили во второй смене) как в аудиторию, где проходила лекция, постучался зав. орготделом парткома, вызвал меня в коридор и вручил все необходимые документы с просьбой, не мешкая, заполнить и вручить Бобровникову. Уже в марте на факультетском партийном собрании я единогласно был принят кандидатом в члены КПСС и надеюсь, что до самого конца существования партии я оправдал доверие коммунистов, принявших меня в партию.

На пятом курсе с учебой было намного легче: базовых дисциплин практически не было, а специальные дисциплины преподавали в основном преподаватели – действующие отраслевые специалисты и руководители базовых предприятий, включая и заведующего кафедрой, руководителя Конструкторского бюро общего машиностроения, Академика Бармина Владимира Павловича. Занятия шли интересно с практическим уклоном и легки к усвоению. В связи с работой над стендом памяти Баумана генерал – заведующий военной кафедрой, который был членом парткома училища и возглавлял Совет по агитации и пропаганде, куда я входил, предоставил мне свободный график посещения занятий.

После зимней сессии студенческий актив училища выехал на учебу в Карпаты на базу отдыха Львовского политехнического института. Плакатистам и художникам пришлось готовить массу наглядного материала для занятий и ежедневно готовить художественные отчеты о прошедшем дне. Учеба прошла толком и весело: с капустниками, совместными днями рождений, спортивными соревнованиями.

А после зимней сессии мне предложили вновь поехать на целину в качестве комиссара уже районного отряда. При этом наш генерал сообщил, что он решит вопрос с освобождением меня от военных летних лагерей, а воинскую присягу я смогу принять в одной из близлежащих воинских частей. Пришлось вновь впрягаться. К счастью моя подготовка к целине уже через месяц закончилась: Министерство обороны не дало согласие на принятие присяги экстерном без прохождения лагерей. Взамен мне поручили принять участие в подготовке Дня козерога – праздника абитуриента, посвященному началу студенческой жизни.

Поскольку лагеря должны были состояться в августе, мы с Ирой в июле поехали отдохнуть в туристический лагерь ЦСКА под Эльбрусом – Терскол. Там я понял что значит, когда каким-нибудь делом занимается не приспособленный для этого человек. При прохождении Баксанского ущелья во время днёвки наш инструктор предложил желающим 4-м человекам вместе с ним (имелась одна связка и 2 ледоруба) подскочить на ближайший перевал. Конечно, я вызвался в числе первых. По словам инструктора, это займет около 3-4 часов в хорошем темпе. Несмотря на то, что ни у кого из нас не было специальной обуви, а были обычные туристские ботинки, до последней стенки перед перевалом дошли без проблем. Погода была солнечная и почти безветренная. Находящаяся перед нами стенка была почти вертикальной высотой около 8 метров из спрессованного снега. Инструктор, шедший впереди, ледорубом сбивал лед, намечая ступеньки. Я, как самый крупный, шел следом, кулаками пробивая снег, чтобы поднимавшиеся сзади могли вставить в отверстия руки и ноги. Когда все четверо уже были на середине подъема я оглянулся назад… Сзади всё было в тумане из снега и это месиво быстро приближалось к нам. Мы постарались ускориться и, когда пурга настигла нас, мы уже заползали на площадку перевала. Снег с ветром заполонили всё вокруг так, что мы с трудом видели друг друга. Сбившись в кучку, мы сняли обувь и стали растирать друг другу ноги, а пурга все не прекращалась. Разделили имевшуюся у кого-то плитку шоколада. Часа через 2 снежный заряд кончился также неожиданно, как и начался. Мы поспешили назад к группе, которая ожидала нас на маленькой площадке, где нельзя было укрыться от ветра и разжечь огонь. Наши следы были заметены и мы почти бежали как придется, не особо разбирая путь. Хорошо, что мы не отцепили связку, потому что я дважды обрушивал под собой снежные мостки и проваливался в трещины, ударяясь грудью о кромки. Когда мы подошли к тому месту, где оставили группу, а я уже с трудом передвигал ноги, то увидели, что вся группа, чтобы не замерзнуть на усыпанной свежим снегом маленькой площадке, уцепившись за плечи друг друга, танцевала летку-енку. Инструктор предложил, чтобы сэкономить время, съехать с этой площадки к нужной нам тропе на пятой точке. При этом только предупредил, что съезжать нужно ногами вниз. Когда поехала Ира, её перевернуло на спину головой вниз и понесло прямо на стоявший в самом низу огромный камень. Вся группа замерла. Только каким-то чудом и присущей женщинам интуицией она смогла перевернуться на живот и носками ботинок затормозила в каких-то считанных сантиметрах перед камнем. От пережитых впечатлений и полученных ударов груди меня тут же вывернуло наизнанку. Дальше идти с этим инструктором группа отказалась. Оставшиеся дни я залечивал ноги, стертые в кровь от попавшего в ботинки снега.

После отпуска все мужчины нашей группы, а, как я уже писал раньше, в нашей группе школьников никто в армии не служил, выехали в часть войск ПВО под Курск, где мы должны были познать тяготы воинской службы и, по окончании лагерей, принять присягу. Часть, представлявшая собой пусковую точку ракет ПВО, находилась вдали от каких-либо крупных населенных пунктов. Рядом, в нескольких километрах, находилась только малонаселенная деревенька, в которой не было ни магазина, ни какой-либо завалящей палатки. Поселили нас всех в спортзале, прикрепив в качестве взводного старшего сержанта срочной службы, который при внешней строгости жить нам особо не мешал, понимая, что он и младше нас и что мы все будущие офицеры, хоть и запаса. Прибывший с нами подполковник с нашей военной кафедры поселился отдельно, общался, в основном, с местными офицерами, а нас только изредка посещал с проверкой. По завершении обязательных занятий мы, в основном, занимались сами собой: немного спорт, немного карты, иногда, при наличии повода, самоволки в деревню, где у одной из бабок покупали жутчайший самогон, предназначенный специально для солдатиков. Чтобы загрузить наше свободное время, командование части охотно использовало нас в нарядах на кухне и уборке территории, а также пыталось загрузить нас строевой песней. После того, как мы при строевом смотре, под хохот всей части, исполнили разученную нами

… Вечерело, да!

Солнце село, да!

Ночь темным темна-а-а.

Прогуляться девка вышла,

Всё равно война!… от этой своей затеи отказалась.

Вот и присяга. После присяги наш подполковник на несколько дней раньше всей группы отправил меня в МВТУ для завершения подготовки праздника посвящения в студенты – дня Козерога.

Последний – шестой курс. В начале должно быть 2 месяца занятий по специальным предметам, а потом преддипломная практика, как правило, уже по месту распределения, подготовка и защита диплома.

В первые же дни после проведения праздника меня вызвали в партком, где предложили после учебы остаться в училище для работы заместителем секретаря комитета комсомола, а формально в качестве старшего преподавателя на кафедре Детали машин. Я отказался, сообщив, что хочу поработать по специальности. Тем не менее, в течении нескольких дней меня вызывали и в райком комсомола и в горком, где меня уговаривали или остаться в училище, или идти зам. зав. отдела в райком, или, даже, инструктором в Московский горком. Но я твердо стоял на своем, меня не сломили даже предложением уже через год поступить в высшую комсомольскую школу.

А потом меня пригласил к себе Геннадий Николаевич Бобровников. Речь сразу зашла о возможном месте распределения. По его словам, рассмотрев мою учебу и общественную работу в училище, а также отказ от карьеры общественного деятеля, они совместно с Владимиром Павловичем Барминым хотели бы предложить подумать о нескольких вариантах будущей работы:

– г. Омск, где создается новое конструкторское бюро по нашему профилю. Там назначен директор, имеется кандидатура главного конструктора, набрана группа инженеров-практиков, не имеющих высшего образования. Мне могут предложить должность и.о. зам. главного конструктора. В случае согласия мне, как семейному человеку, будет предоставлена квартира и за мной будет сохранена броня на московскую прописку. Работа ответственная, имеется определенный риск;

– Север. Мне может быть предложена должность руководителя сектора снаряжения подводных лодок стартовыми установками. По должности семейным полагается квартира, северные надбавки и прочие надбавки, включая сохранение московской прописки;

– Базовое конструкторское бюро, возглавляемое В.П. Барминым. Рядовой конструктор. Но рекомендуют гидравлическую лабораторию, которая, помимо опытно-испытательных работ, проводит анализ работоспособности систем своего предприятия на космодромах.

В растрепанных чувствах возвращаюсь домой. Первое предложение заставило сердце трепетать: перспектива налицо, но и ответственность высочайшая. Я уже понимал, что я не столько конструктор, сколько организатор. К тому же другой город, незнакомые люди и незнакомая обстановка.

Ира, к этому времени закончившая экономический факультет МГУ и поступившая на вечернее отделения иняза для дипломированных специалистов, переезжать в другой город не захотела: престарелые родители единственной дочки и очень старая бабушка требовали присмотра. Ну а я и не уговаривал.

На следующий день сообщаю Геннадию Николаевичу о принятом решении. Оказывается он этого ожидал и сразу предложил, что будет руководителем моего дипломного проекта, а в качестве темы предложил реальный проект: спроектировать испытательный стенд для определения коэффициентов гидравлического сопротивления истечения жидкости из насадок. Видя мой испуг, он меня успокоил тем, что тема в плане работы лаборатории, а вместе со мной проектом будет заниматься как начальник лаборатории Иванов, так и ведущий конструктор Володя Бушуев. Во время подготовки дипломных работ нас всех должны зачислить в штат на должности техников. Что ж, дополнительный заработок семейному человеку всегда на пользу.

Сдав последнюю сессию, вместе с Володей Кучеренко, который также попал в гидролабораторию, являемся по месту будущей работы и знакомимся с руководством и сослуживцами, среди которых много выпусников нашей же кафедры. Особенно меня, конечно, интересует Бушуев. Достаточно молодой, не более, чем на 10 лет старше меня. Как потом оказалось, человек, которому чужда рутинная работа, но который всегда с головой окунается во все самому себе поставленные задачи. Так, загоревшись идеей на собственном опыте вывести кривую зависимости сексуального влечения и потенциала мужчины от количества принятого на грудь алкоголя, он почти пол года строил свои кривые, а потом ещё несколько месяцев обсуждал результаты исследований с сослуживцами. В работе над дипломом, надо признаться, все идеи создания стенда возникали у Володи. Бросив идею, он ждал чем закончатся мои расчеты, включая расчет ожидаемых результатов по теории вероятности, после чего вбрасывал новую идею. После массы обсчитанных вариантов они с Ивановым, в конце концов, остановились на одном варианте. После обсуждения с Бобровниковым я получил добро на начало проектирования. А до защиты оставалось уже менее 4 месяцев и работать можно было только на территории, не вынося никаких материалов на волю. А ведь надо было, помимо разработки стенда, иметь определенное количество чертежей и не менее 100 листов пояснительной записки. У меня внутри уже возникала небольшая паника. Ко всему прочему, на предзащите, проходившей в лаборатории в присутствии Бобровникова и зам. Главного конструктора, мне сообщили, что защита проекта одновременно будет и одобрением проекта для передачи его в производство.

Подошла защита дипломных проектов. Апрель. Госкомиссия из МВТУ прибыла к нам в КБ. Собрали всех в актовом зале, где на сцене должны защищаться гидравлики, т.е. наша группа, а на противоположной стороне представляли свои проекты механики. В зал прибыли и болельщики из тех подразделений, куда распределялись дипломники.

Я свое выступление начал словами: В своих расчетах гидравлики уже длительное время используют коэффициенты гидравлического сопротивления по таблицам Идельчика. Но этим вопросом занимались многие всемирно известные ученые, включая Жуковского и Лысенко. При этом полученные у них результаты отличались на 50% от данных Идельчика. Спроектированный стенд по расчетам теории вероятности позволит определить коэффициенты с точностью до 5%…

И тут встал Бобровников: Вы что же, молодой человек, Жуковскому не верите?

Видя, что сам руководитель проекта задает такой вопрос, начали сыпать вопросы и другие.

Как рассказывали друзья, это со стороны выглядело как будто щенок барахтается в воде. Только выплывает, его опять бьют поленом. И так много раз. К этому времени на сторону моей защиты перебралось большинство из актового зала, а народ из отделов все подходил и подходил. Защита длилась минут 40, а может и дольше.

Когда я освободился, Иванов отвел меня в лабораторию, открыл сейф и налил мне почти полный стакан неразбавленного спирта, дал запить газированной водой и велел лечь спать сзади кульмана.

Через несколько часов Володя Кучеренко привел меня в зал, где нам должны были объявить оценки, поставил в строй дипломников и держал в вертикальном положении.

– Алексеев.

Я сделал шаг вперед.

– Отлично!

Если бы не ребята сзади, я бы свалился.

На следующий день меня вызывает Владимир Павлович и просит отложить отпуск по окончании училища, с тем, чтобы с производственным отделом и снабженцами решить все вопросы по передаче стенда в производство. За это время меня, к сожалению, не успеют переоформить в конструктора и придется ещё побыть техником. Конечно, пришлось согласиться.

Через неделю мы всем выпуском собрались в училище для получения наших заслуженных дипломов. После торжественной части наша группа дружно решила рвануть в парк Сокольники, предварительно запасшись водочкой. Оккупировали 50-ый трамвай и махнули в любимый нами пивной бар Прага, где сразу заказали по кувшину (3 пол-литровые кружки) пива на нос и гору шпикачек. В ходе застолья наш комсорг, Дима Ильяшенко, предложил ежегодно в мае в годовщину получения дипломов встречаться для того, чтобы все знали, что с нами происходит. Предложение прошло на ура и было крепко отмечено. Кто же из нас тогда мог предположить, что это предложение, сделанное спонтанно, будет реализовано полностью. Если первые годы собирались каждой весной, чтобы просто встретиться, то с 1973 года решили отмечаться в журнале нашей группы, который припасли после последней сессии, а Саша Стрельцов взял на себя обязанность вести учет нашего роста и старения. Каждый год он вносил изменения в семейное положение каждого из нас, места работы и телефоны. Встречаться стали уже осенью, когда заканчиваются дачные работы. Когда мы с Ирой были в командировке в Германии, Саша прислал нам письменный отчет о встрече, состоявшейся через 10 лет по окончании ВУЗа. Со временем, по предложению наших активистов: Саши Стрельцова, Миши Жидкова, Валеры Шерстнева, Димы Ильяшенко и Лёвы Дудакова создали фонд помощи нуждающимся в лечении, куда каждый вносил средства по мере своей возможности. На недавней встрече, которая состоялась в октябре, посчитали, что за последние 41 год наша группа встречалась 42 раза, среди которых были 2 внеочередные встречи в училище, посвященные 125-летию МВТУ и 70-летию нашей кафедры. Встречались мы, кто мог, и по поводу незапланированных горьких событий: из 29 человек, с которыми мы оканчивали МВТУ, уже нет с нами 11 человек, среди которых и Саша Стрельцов, и заступивший на его место по нашей организации Валера Шерстнев. Теперь все тяготы старшинства в нашем сообществе добровольно взял на себя Миша Жидков.

К середине июня, когда все однокашники уже отдохнули, стенд был передан в производство и профком предложил мне бесплатную путевку на турбазу в Бийск для двадцатидневного похода по Алтаю, включая Телецкое озеро.

Прилетев в Бийск (поскольку дипломный отпуск был еще не отгулян удалось приобрести авиабилет по студенческому билету со скидкой) познакомился с группой, с которой предстояло путешествовать: 20 человек, прибывшие со всех уголков страны от Владивостока до Риги и от Мурманска до Душанбе, в основном по льготным профсоюзным путевкам. Возраст: от 14 до 60 лет. Мужских особей, включая 14-летнего мальчика, – 6. В походы ходили только 15, а более, чем с одной ночевкой – только 3! Делать нечего, пойдем – путевки оплачены. Инструкторша, как оказалось – Ленинградка, отозвала меня в сторонку и попросила исполнять обязанности второго инструктора, который по болезни не смог прибыть, иначе с такой группой не справиться.

Загрузились инвентарем и продуктами. Грузовиком нас доставляют до турбазы в начале озера, где мы получаем 2 большие шлюпа, на которых можно и распустить паруса. Но за 4 дня перехода по воде нам этого сделать не удалось из-за отсутствия ветра. Вокруг красоты, светит солнце, но купаться нельзя: даже в мелких заливчиках вода не прогревается выше 10°С. Слава богу, что для начала не пришлось тащить рюкзаки и мы с инструктором смогли определить, кто на что способен: многие не могли ни развести костер, ни поставить палатку, ни, даже, приготовить что-либо на костре. Доплыли до цели. Дальше 3 дня пеший поход по предгорью. Наконец, бросок на перевал. По словам инструктора 2 дня не будет ни одного источника воды – надо заполнить фляги и нести воду с собой. При подходе к перевалу нам с инструкторшей пришлось волочь на себе по 3 рюкзака (2 на спине, 1 на груди), т.к. пожилые женщины с трудом поднимали сами себя в гору. Мне же пришлось тащить ещё и канистру с водой, отобрав её у одного из мужчин, который в ходе подъема для облегчения отливал столь необходимую нам воду.

Дальше стало проще. Ночевало большинство членов группы в охотничьих заимках, ленясь разбивать палатки. Меня поразила честность алтайцев: встречающиеся охотничьи заимки и домики пастухов всегда стояли открытыми. Никаких замков и запоров. Встречающиеся люди всегда были готовы оказать помощь. От вознаграждения отказывались, но с огромным удовольствием принимали в подарок индийский чай со слоном.Когда я роздал лишние рюкзаки и смог оглядеться, то оказалось что вокруг растет необъятное количество шампиньонов. Перед ночлегом за какие-то 10-15 минут я набрал ведро грибов, но есть их взамен опостылевшей мне ещё со времен интерната каши никто не согласился: поганки. Тогда, выклянчив немного масла, вместо тушенки я натушил эти грибы и съел всю готовку один, дав попробовать только 2 нашедшимся рискнуть желающим. На следующий день нас было уже 6 человек. Дальше, как я уже описывал раньше, выпал снег и грибы пропали.

Наконец стоянка на берегу реки Катунь недалеко от села. Можно помыться, постираться, сходить в магазин – купить для души чего-нибудь вкусненького. Многие местные жители курили очень интересные трубки, как оказалось типичные алтайские трубки, изготовленные из лиственницы окантованной латунью. Поскольку наш интернатский друг Гера Пугачев курил трубку, решил сделать ему подарок. Но, оказалось, что трубки эти нигде не продаются: их в этой местности делает один единственный старик-алтаец и только дарит друзьям и понравившимся ему людям. Узнаю, что его стойбище находится где-то в 6-7 км. от села. Договорившись с инструкторшей, взял пачку чая со слоном, пару пачек московских сигарет и компас и по описанным мне ориентирам достаточно быстро нашел нужное стойбище. Но!!! Никто мне не сказал, что старик не говорит по-русски. На прикрепленной к стене юрте иллюстрации с видом на Кремль стараюсь объяснить, что я из Москвы. По ошалевшему виду старика и его старухи вижу: поняли. Засуетились. Женщина принесла 3-литровую бутыль местного самогона из козьего молока, почти белую жидкость крепостью около 20 градусов, разожгла костер и поставила чай, достала какой-то чан с чем-то белым, похожим на творог. Набирая массу из чана отжимала её у себя на колене. Очень неаппетитно выглядело это отмытое колено на фоне в целом грязной ноги, но не подаю вида: надо им понравиться! Полученные лепешки-сырники женщина снаружи приклеивала к стоявшему на огне чугунку. Отклеились – на стол. Закуска готова. Мы со стариком в это время ведем дипломатический разговор: ни одного слова, одни жесты.

Он наливает самогон – выпиваем.

Я предлагаю московские сигареты – закуриваем.

Выпиваем – закусываем.

Он раскуривает трубку – курим по очереди.

Выпиваем – закусываем.

Я достаю Ирину фотографию и объясняю жестами, что жена. Вижу понравилась. По команде старика женщина лезет в сундук и показывает фотографию. Понимаю, что дети и внуки. Показываю большой палец – пронял.

Выпиваем – закусываем.

Дошли до чая. Оказалось меня потчуют алтайским чаем: очень крепкий черный чай (со слоном), заправленный козьим молоком и топленным медвежьим жиром, притом кусочки жира также присутствуют в чае и с трудом проходят в горло – но не подаю вида: надо им понравиться.

Выпиваем – закусываем.

Дед пытается понять, что я делаю здесь один вдали от жилья. В очередной раз, покуривая по кругу трубку, пытаюсь ему объяснить, что хотел бы такую. Дед не понимает. Выпиваем – закусываем. А дело идет к вечеру, мы сидим и разговариваем уже больше трех часов. Огнетушитель пустеет. Вдруг полог юрты поднимается и, ошалело оглядывая меня, входит мужчина лет 30-35. Оказалось хозяин соседнего стойбища, отслуживший армию и прилично говоривший по-русски. С его помощью быстро разбираемся, но оказалось, что у старика нет ни одной готовой трубки и, даже латунных заготовок и полуфабрикатов (гильз), чтобы можно было что-то изготовить. С сожалением развожу руками и за гостеприимство дарю старику сигареты и его жене – чай со слоном. Встаю попрощаться. Дед доливает самогон, лезет под свой матрац и протягивает мне сверток. Разворачиваю…! Потрясающая вещь: нож с рукояткой из рога марала, заправленный в обтянутые чьей-то шкуркой ножны, охваченные в несколько рядов латунными поясами, покрытыми мелкой чеканкой. К концу ножен прикреплена, как оказалось позже, кисточка от уха рыси! Я отказываюсь, дед настаивает. Выпиваем – закусываем. После каких-то слов старика его сосед сообщает, что он отвезет меня до села на своей лошади. На улице уже темно. Тепло прощаемся с хозяевами. Едем вдвоем верхом по темному лесу. У меня уже отбито, всё, что возможно. Вдруг мужчина останавливается – Отдай нож. Я его прошу у старика уже несколько лет, вожу ему продукты, а он его отдал какому-то заезжему бродяге. Не хочешь – выбирайся из леса сам. Пришлось, со слезами на глазах, расстаться с подарком. А село оказалось в 200 метрах. Дальнейший маршрут прошел без эксцессов.

На этом студенческая жизнь окончилась и началась новая взрослая жизнь.