И КИНОКАМЕРА «СТРЕЛЯЕТ»

Вечером того же дня я подробно описал бой в донесении и отправил его в политотдел дивизии.

Утром звонок. Говорил Марченко:

— Политотдел направил к вам кинооператора. Постарайтесь создать ему все условия для съемки героев вчерашнего боя. При этом обеспечьте полную безопасность, а то он еще новичок на фронте.

— Когда он вышел? — спросил я.

— Часов в шесть утра. Скоро должен быть.

— Все будет сделано, товарищ «седьмой», — ответил я. Положил трубку, и вдруг слышу:

— Разрешите войти?

Я обернулся. В проходе в блиндаж стоял худощавый, невысокого роста, молодой человек в штатском.

— Фронтовой кинооператор Валентин Иванович Орлянкин, — представился он. Изложив цель своего прихода, спросил: — Не могли бы вы, товарищ комиссар, выделить мне сейчас человека, который проводит меня к сержанту Родичеву?

— Не могу…

Орлянкин опустил глаза, пожал плечами и скорее себе, чем мне, бросил:

— А как же мне быть?

— Сначала позавтракать, помыться в нашей бане, получить обмундирование, а потом уже браться за дело. Нельзя же на передовой быть в штатском. К тому же и не по сезону ваша одежда.

— Это верно, — добродушно согласился Валентин, оглядывая свой старенький костюм. И в то же время, вероятно, подумал: «Шутит комиссар. Какая может быть баня в этих руинах?».

— Паша!

— Слушаю, товарищ комиссар, — отозвался писарь.

— Накормите гостя, сведите в баню и передайте распоряжение хозяйственникам полностью обмундировать его.

— Слушаюсь, товарищ комиссар! Пошли, товарищ Орлов.

— Не Орлов я, а Орлянкин, Валентин Иванович, — поправил Гусева кинооператор.

— Виноват, ослышался. Пошли в другой блиндаж, это рядом. У нас там есть гороховый суп и немного шрапнели.

— Шрапнели? — усмехнулся кинооператор.

— Да, это так называют у нас перловую кашу.

Позавтракав, Гусев и Орлянкин спустились к берегу, под кручу, подошли к нише, занавешенной серым немецким одеялом.

— Вот это и есть наша баня, — пояснил Гусев, приподнимая одеяло. Они вошли в подземелье, освещаемое все теми же коптилками из гильзы.

В бане балагур Гусев, как искусный экскурсовод, стал рассказывать:

— Это сооружение построено в конце сентября 1942 года по проекту нашего командования и состоит из трех отделений: предбанника, в котором мы находимся, банного зала и душегубки, то есть помещения для уничтожения насекомых с помощью высокой температуры.

А теперь, Валентин Иванович, раздевайтесь, мойтесь. А я подброшу вот это вещество в топку.

— А что это за вещество? — поинтересовался Орлянкин.

— Обыкновенный тол, которым взрывают мосты.

— Как тол?

— Не волнуйтесь, Валентин Иванович. У нас он не взрывается, а горит и выделяет много килокалорий. Как раз то, что нам нужно.

При этом Гусев бросил несколько небольших серых кусочков взрывчатки в топку.

Кинооператор с любопытством посмотрел, как они загорелись.

Подобрать одежду по росту кинооператора оказалось делом нелегким. При штабе батальона было всего с десяток комплектов обмундирования, и только больших размеров. Валентин перебрал все и остановился на последнем.

— Ну, как я выгляжу, товарищ комиссар? — задорно подняв голову, спросил Валентин.

В непомерно большой шинели и такой же шапке, он показался мне мальчиком в одежде с чужого, взрослого плеча.

— Гвардеец хоть куда! — подбодрил я его.

Вторую половину дня Орлянкин провел у Родичева. Вечером он вернулся уставший, но довольный.

— Как успехи? Было что снять? — поинтересовался я.

— Еще бы! Сколько вы их там навалили, этих фрицев!

— Поди уже целый фильм сняли? — сказал замкомбата.

— Фильм, не фильм, а метров пятьдесят полезных будет.

— А что значит эти пятьдесят полезных метров?

— Это значит, что зрители будут смотреть на экране эту пленку около минуты, — пояснил кинооператор.

— Хо, хо! Полдня снимать, а около минуты смотреть! — удивился Плетухин.

— Прыткий вы, товарищ замкомбата, — улыбнулся Орлянкин.

— Да что ты пристал к нему? Человек первый день на передовой, устал, — заметил комбат своему заместителю.

Плетухин заметно смутился и умолк.

Поужинав и пользуясь временным затишьем между боями, мы улеглись спать в штабном блиндаже. Быстро уснули. Уже за полночь кто-то обнаружил, что кинооператора нет. Мы обшарили все вокруг штаба и на берегу реки, но так и не нашли его.

…Ранним утром следующего дня нас взбудоражила вражеская артиллерия. Она яростно гвоздила один из домов, занятых нашими бойцами.

— Что там происходит? — спросил я по телефону политрука 1-й роты Ивана Андреевича Пчелкина.

— Ночью занесло кинооператора на пятый этаж одного из наших домов. Там этот киношник установил красное знамя.

— Знамя? А сам он где находится?

— Да там же где-то лазит, черт его забери. Вот и садят туда немцы из пушек, как очумелые…

Артиллерийский огонь был страшный, но как ни старались фашисты, а сбить знамя им не удалось. Набесновавшись досыта, они, наконец, прекратили огонь, и мы увидели, как по маршевой лестнице стремительно стали спускаться два человека. Один из них был Орлянкин. Прижимая к себе кинокамеру, он не прыгал, а летел по ступенькам.

Вот они на третьем этаже. Гитлеровцы заметили и опять открыли по ним огонь. Снова дом заволокло пылью и дымом.

На сей раз вражеские артиллеристы свирепствовали так, что вскоре поперечные стены дома начали светиться насквозь. Конечно, трудно было поверить тому, чтобы там уцелели герои.

Но вот прекратился обстрел. И тут же в доме раздалось: «Ура!»

— Что там? Уж не штурмуют ли фрицы дом? — тревожно воскликнул комбат Харитонов и начал звонить в роту.

— Все в порядке, это пулеметчики приветствовали кинооператора. Он в полном благополучии спустился на нижний этаж! — сообщил Пчелкин.

В штаб Орлянкин явился поздно вечером и до предела возбужденный. Сокрушаясь, он все время чертыхался.

— Что с вами, Валентин Иванович? — участливо спросил я.

— Да как же, товарищ комиссар? В жизни не было, чтобы меня подвела кинокамера. А тут надо же ей, проклятой, в такой момент испортиться, — ответил Орлянкин, копаясь при тусклом свете коптилки в своем стареньком «Аймо».

Повозившись с аппаратом, он воскликнул:

— Тьфу, дьявол! А аппарат-то исправный, только чуть-чуть пусковая кнопка заела…

— На войне, браток, всякое бывает. Помню, у некоторых бойцов в первых боях автоматы заедало, а потом, когда люди пообвыкли, оружие стреляло безотказно.

— Это все так, товарищ комиссар. Но упустить такой кадр!.. Ведь там через флаг весь Сталинград виден. Во что бы ни стало я должен снять его и им разоблачить брехню Геббельса, который раструбил на весь мир, будто гитлеровцы заняли весь город.

— Да, такой кадр нужен, — согласился Харитонов, — только вы туда больше не полезете снимать. Ваша жизнь дороже этого кадра, к тому же мы за нее в ответе…

Орлянкин умоляюще смотрел то на меня, то на майора.

— Не падайте духом, что-нибудь придумаем, — сказал я.

Утром у Валентина сработала камера. И на пленке был запечатлен гордо развевающийся красный флаг над истерзанным, но непокоренным городом. В этом помогли кинооператору гвардейцы роты, соорудившие ему надежное «гнездо».

Правда, после съемки Валентину пришлось пробыть в этом «гнезде» до позднего вечера. Но он нисколько не пожалел об этом. Наоборот, появился в нашем блиндаже радостный от того, что ему удалось выполнить особое задание политического управления РККА.

Казалось, теперь-то кинооператор удовлетворен. Но не тут-то было. Он высказал свое новое желание:

— Теперь бы мне подснять еще хоть один боевой эпизод, и тогда у меня был бы полный сюжет о героических делах вашего батальона.

— Ничего, подснимете, — успокоили мы Валентина.

Такого случая ему долго ждать не пришлось. На второй день на правом фланге нашей обороны, как гром средь белого дня, раздались взрывы вражеских снарядов, заскрежетали гусеницы танков, а за ними двинулись автоматчики.

Это было на перекрестке улиц Пензенской и Солнечной, на стыке флангов 39-го полка и нашего батальона. Враг продвигался стремительно. Один из его танков подходил к угловому дому НКВД, где оборону держал пулеметный расчет коммуниста сержанта Стародубцева. В расчет входили коммунисты ефрейтор Желтков, рядовой Мартынов и беспартийные Савельев и Обухов.

В это время в расчете Стародубцева совершенно случайно находился кинооператор. Заметив приближавшийся танк и следовавших за ним до взвода автоматчиков, Стародубцев приник к пулемету. Не теряя удобного случая, Валентин поспешно вытянул кинокамеру из чехла, взял наступающего противника на «прицел» аппарата. Но что это? В аппарате проходит один, три, пять метров пленки… За стеной ревет мотор, громыхают гусеницы, дрожат стены… А Стародубцев все еще лежит, как застывший, не открывает огня…

Вот танк прет уже прямо на амбразуру. Как при съемке наездом, в кадре кинокамеры увеличился и расплылся его лобовой черный крест.

— Врешь, не раздавишь, сволочь! — крикнул Стародубцев и только теперь нажал на гашетку. Пулемет затарахтел во всю свою мощь.

Орлянкин продолжал снимать, и ему показалось, будто вдруг стала стрелять его камера, покрывая броню танка черными оспинами. Рядом с Валентином в стену ударила пуля и, скользнув рикошетом, задела ухо Желткова. Грянуло бронебойное ружье. Танк скрипнул и остановился. Стальное чудовище сделало несколько огневых плевков из орудия по дому и вдруг задымило, покатило вспять. Без прикрытия автоматчики не посмели броситься в атаку.

Пулеметчики оказали первую медицинскую помощь ефрейтору и предложили отправиться в медпункт полка.

— Да что вы, братцы, я совсем здоров, а что ухо пробило, так это вроде клейма, чтобы не потерялся, — пошутил Желтков и с огневой точки не ушел.

После боя, осматривая перекресток улиц через амбразуру, кинооператор насчитал десятка полтора трупов захватчиков. Они валялись не более чем в двадцати метрах от дома, и Валентину страшно захотелось снять их. В его воображении четко вырисовывались кадры, в которых просматривались бы не только трупы, но и следы гусениц, воронки, пробоины в стене от снарядов, стреляющие пулеметчики. И все это снять со стороны противника.

Кинооператор осмотрел помещение, увидел в стенке пробоину, в которую можно свободно пролезть, и решил…

— Глянь, что он, с ума сошел? — воскликнул Желтков, увидев кинооператора, подползающего к трупам.

— Товарищ кинооператор, вернитесь! Вернитесь, вас там убьют! — взволнованно взвыл Стародубцев.

Но Валентин молча полз, то по-пластунски, выставляя кинокамеру вперед себя, то на четвереньках, а когда достиг намеченного места, поднялся на колени, стал снимать. И тут произошло то, что и должно было произойти: гитлеровцы открыли по нему огонь из минометов.

Уцелев от первых взрывов мин, Валентин скатился в соседнюю воронку. Фашисты дали по нему еще несколько мин и перенесли огонь на пулеметчиков. Наши бойцы в свою очередь открыли огонь из пулеметов. Перестрелка возобновилась. Валентин откашлялся, отдышался и опять стал снимать.

Вскоре перестрелка прекратилась, но кинооператор какое-то время лежал в воронке, не подавая признаков жизни.

— Неужели погиб? — заволновался кто-то из красноармейцев.

— Жаль, такого парня потеряли, да еще и нагоняй получим за него, — огорченно сказал Мартынов.

— Да что ты, «потеряли», такие не погибают. Вон он из воронки рукой машет.

— Валентин Иванович, вы ранены? — окликнул Стародубцев.

— Нет, — глухо донеслось в ответ.

— Лежите там дотемна, не шевелитесь и не кричите.

Вечером ребята крепко пожурили кинооператора и в то же время сказали:

— А все-таки, наверное, так и надо снимать. Молодец, Валентин Иванович!

Когда рассказали об этом мне, я подумал: «Все это хорошо, правдиво, колоритно, как говорят кинематографисты. Просматривая эти сюжеты, кинозритель не только увидит войну, но и почувствует ее запах. Только поймет ли этот зритель, что, снимая боевые кадры, кинооператор рисковал своей жизнью больше, чем герои, которых он снимал».

После этого случая, гитлеровцы еще не раз штурмовали дом Стародубцева. Похоже было, что они проявляли к нему какой-то особый интерес. То ли потому, что он имел особое важное значение в нашей обороне (захватив его, можно было легче пойти к берегу), то ли им были известны боевые качества чапаевского пулеметчика, и они охотились за ним. Во всяком случае Харитонов приказал командиру пулеметного взвода гвардии лейтенанту Джеваге чаще бывать в доме НКВД.

Не забывал Джевага и про второй свой пулеметный расчет, который занимал оборону в здании военторга и площади 9-го Января (им командовал гвардии старший сержант Зуйков).

Однажды лейтенант спустился в подвал этого магазина и увидел на стенке велосипедную камеру. Он взял ее, повертел в руках, попробовал на крепость. Постоял, подумал и, разыскав оконную раму, натянул на нее резину, а потом к резине прикрепил шматок голенища. Получилась мощная рогатка. Лейтенант вложил в нее кусок кирпича и швырнул в сторону противника. «Далеко летит!» — отметил, усмехнувшись, Джевага и предложил бойцам бросить во врага вместо кирпича «лимонку». Но как быть с чекой? До броска ее вытаскивать опасно. Чуть промешкаешь с закладкой в рогатку, и граната ударит по своим. Поразмыслив, Джевага нашел способ выдергивания чеки гранаты в момент броска из рогатки. И вот граната, описывая высокую траекторию, летит к врагу и взрывается над его позицией, словно шрапнельный снаряд.

— Отлично! — обрадовались наблюдавшие за действиями командира пулеметчики.

С этих пор они каждую ночь беспокоили противника взрывами «лимонок». Гитлеровцы проводили ночь без сна и тупели, теряли боеспособность.

Хорошо использовал Василий Джевага и снайперскую винтовку. Более тридцати гитлеровцев уложил он из нее за время обороны Сталинграда.

…В начале ноября, ранним утром, гитлеровцы вдруг стали обстреливать из тяжелых орудий дом Стародубцева. Первые снаряды легли вокруг дома, не причинив вреда.

— Плохо что-то они сегодня стреляют, — заметил боец Савельев.

— А тебе, наверное, скучно, если они не попадают в наш дом? — улыбнулся Обухов.

— Приготовиться к бою! — подал команду лейтенант.

Стародубцев открыл амбразуру, стал осматривать сектор обстрела. Ни пехоты, ни танков противника не увидел. У самого дома проходила траншея. Сержант осмотрел ее и только хотел закрыть амбразуру, как в траншее разорвался снаряд. Взрывная волна отбросила Стародубцева в сторону и осколками кирпича размозжила ему лицо и голову. Так не стало нашего чапаевца. Одновременно сильно контузило лейтенанта Джевагу и исковеркало станковый пулемет.

За стеной появились фашисты. Оставшиеся в живых пулеметчики стали бросать гранаты. Обухов кинулся к ручному пулемету, предусмотрительно принесенному командиром взвода. Атака гитлеровцев была отбита.