ЗАДАЧА НОМЕР ОДИН

Несколько дней я провел в подразделениях. Знакомился с солдатами и офицерами, интересовался их фронтовым опытом и политико-моральным состоянием.

У всех воинов было одно стремление, одно желание — быстрее победить врага.

В одном из блиндажей, в роте старшего лейтенанта Наливайко, мне показали только что выпущенный «боевой листок». В нем было помещено незатейливое стихотворение солдата. Начиналось оно так:

Гитлер двинул в Сталинград,

Мы набили ему зад.

Скоро нами будет бита

Рожа фюрера-бандита.

— Обязательно будет бита. Иначе и быть не может, — сказал я.

Наливайко почесал затылок, вопросительно посмотрел на меня.

— Что вы, товарищ старший лейтенант?

— Пополнение будет? Людей у нас не густо. На сегодняшний день у меня в роте всего двенадцать активных штыков.

Такое положение было и в других ротах. Пополнение в те дни прибывало, действительно, туго. Поэтому комбаты опирались на военную смекалку бойцов и свой опыт, днем и ночью совершенствовали оборону: рыли дополнительные ходы сообщения, строили ложные огневые позиции, из которых, для видимости, периодически стреляли.

Знакомясь с личным составом, я одновременно изучал систему обороны, передовую линию полка.

Передовая проходила по резко пересеченной местности, линия ее была сильно изломана. На правом фланге, у нефтесиндиката, немцы вклинивались в нашу оборону. В районе Крутого оврага, напротив, подразделения полка вклинивались во вражескую оборону метров на сто пятьдесят. На левом фланге наши огневые точки располагались прямо на прибрежном обрыве Волги.

К тому же на всем участке обороны полка не было ни одного кирпичного строения, где можно создать хотя бы один опорный пункт. Стоявшие здесь до войны деревянные частные дома после первых бомбежек сгорели и превратились в хаотическое нагромождение, которое совершенно закрывало местность перед нашими окопами.

Гитлеровцы же располагались против левого фланга полка в шестиэтажном доме. Это давало им огромные преимущества: отсюда они пулеметным и автоматным огнем не давали нам поднять головы и под непрерывным обстрелом держали большой участок переправы.

Словом, это был один из самых худших и опасных участков обороны дивизии. И, видимо, потому именно здесь гитлеровцам удалось сделать впоследствии прорыв.

Основательно познакомившись с состоянием обороны, я доложил командиру полка:

— Не нравится мне наша оборона. Особенно опасен овраг Безымянный, который подходит почти вплотную к Г-образному дому. Используя его, гитлеровцы в любое время могут отрезать второй батальон.

— А что делать? Нельзя же ради выравнивания передовой оставить этот полуостров?

— Может, попросим фрицев, чтобы они отошли подальше, освободили этот дом? — пошутил начальник штаба.

— Просили уже не раз, да дорого обошлись нам эти просьбы, — иронически заметил Данилов.

Говоря это, он имел в виду, что этот дом уже несколько раз штурмовали, но ничего не получилось.

— И все-таки мириться с тем, чтобы немцы висели над нашими головами, нельзя, — решительно сказал командир полка. — Надо искать какой-то способ выбить их оттуда.

— Значит, снова штурмовать? Рисковать последними людьми? Нет, хватит, — возразил Сочнее. — К тому же мы убедились, что без тяжелой артиллерии его не взять. А ее-то использовать здесь нельзя — можно поразить своих.

— Что же, выходит, будем ждать у моря погоды? — горячился я.

— Пораскиньте умом, товарищ майор, может, что придумаете и без артиллерии. Но имейте в виду, что взять этот дом — Для нас задача номер один, — заметил Панихин.

— Кстати, это и будет твоим первым академическим заданием. А овладеем домом — страна, как говорится, будет знать своих героев, — то ли в шутку, то ли всерьез сказал Данилов.

На том мы и закончили разговор. Разошлись по своим блиндажам.

В пасмурном небе белым пятном выделялась луна.

На покрытую шершавым льдом Волгу, завихряясь, сыпался колючий снег. Надвигалась суровая зима.

А война шла своим чередом. На восточном берегу ухала артиллерия, из центра города ей отвечал шестиствольный немецкий миномет, где-то заливисто стучали пулеметы, били зенитки. У шестиэтажного дома взвивались ракеты, освещая нашу оборону.

По утоптанной скользкой тропинке я поднялся на крутой взгорок, юркнул в свою землянку. В ней было тепло и почти уютно: стояли «душегрейки», столик и шикарная никелированная кровать.

Не раздеваясь, завалился в постель. При этом приказал ординарцу не будить, пока не проснусь сам. Но уснуть не удалось: вспомнилась «задача номер один», и тысячи мыслей зароились в голове.

Как только стало светать, я переговорил по телефону с командиром полка и позвонил в батальоны, попросил комбатов немедленно прибыть на КП командира 7-й роты и сам отправился туда же.

Когда я добрался к назначенному месту, все уже были в сборе. Не теряя времени, попросил лейтенанта Юрченко провести нас в один из блиндажей, ближе к шестиэтажному дому.

Глубокая, вьющаяся, как змея, траншея привела нас на правый склон оврага Безымянного и уперлась во вход пулеметного дзота. В нем было жарко: бойцы ухитрились сделать в стене этого сооружения печь и с наступлением вечерних сумерек топили ее дровами, толом и всем, что попадало под руку. Нагревалась большая часть стены, и это тепло могло сохраняться до двух суток.

Весь этот дзот был под землей, только его бойница черным оком смотрела из откоса оврага на шестиэтажный дом.

Приятно обогревшись, мы стали через бойницу рассматривать злополучный дом. Он находился метрах в восьмидесяти от нас и в сером тумане выглядел волшебным замком. Это фантастическое впечатление создавали разбитые стены, напоминавшие причудливые шпили. Между ними зияли огромные пробоины, сквозь которые виднелись лестничные марши, куски перекрытий полов, потолков, неизвестно каким чудом державшихся.

Дом стоял внутренним углом к оврагу. Одно его крыло тянулось в целый квартал на запад, другое — на север. На топографической карте он значился как большая буква «Г», отсюда и получил у нас название Г-образного дома. С южной его стороны возвышался почти неповрежденный трехэтажный дом железнодорожников. Проходившая между этими домами Пензенская улица разделяла стыки флангов наших подразделений и соседа слева — 42-й гвардейский полк.

Вокруг Г-образного дома, и особенно во внутреннем его углу, обращенном к оврагу, чернели многочисленные воронки и завалы, валялись сотни трупов — следы недавних жестоких сражений.

— Что же вы не убрали их? — спросил я командира 1-го батальона капитана Григория Афанасьевича Кулаева.

— Пытались не один раз, но гитлеровцы это место так обстреливают, что ни днем, ни ночью там и мышь не проскочит.

— Откуда же они стреляют?

— Изо всего дома.

— А вы еще не составили карту их огневых точек?

— Для чего ее составлять, товарищ гвардии майор? И так все ясно. Палят они изо всех окон, со всех этажей. Черт знает, чего у них только нет. Иногда, кроме пулеметов и автоматов, оттуда бьют даже пушки и минометы. А вон, видите ряд столбов впереди дома? Это проволочные заграждения в два кола. Перед ними — минное поле.

— Какие, по-вашему, там сосредоточены силы?

— Это, пожалуй, только одному аллаху известно. Прячутся они там, как сурки в норах. Воюют бандитскими методами — из-за угла, — капитан смерил меня взглядом с ног до головы, улыбнулся в свою черную, как смоль, бороду. — Вот если бы драться с ними на кулаки, по-честному, тогда бы они знали, как воевать. Мы бы с вами вдвоем, пожалуй, справились со взводом паршивых фрицев, — при этом Кулаев сжал кулаки и потряс ими.

— Кто вы по национальности, товарищ Кулаев?

— Осетин, товарищ майор.

— Кадровый?

— Нет. В начале войны был призван. Прошел офицерскую подготовку да вот и воюю. А что?

— Да так, в порядке знакомства. А насчет единоборства с фрицами скажу так: может, еще справимся и с ротой, только к этому надо серьезно готовиться. Сейчас воюют умением и техникой, а не кулаками.

— Понятно, товарищ майор, — смутившись, ответил капитан.

— Так вот, если понятно, займитесь изучением подступов к дому, характера укрепления, составьте точную карту расположения огневых средств противника. Имея эти данные, можно будет судить о причинах наших неудач. Не зная броду, не суйся в воду — гласит русская пословица. На все это даю вам трое суток. С командиром полка согласовано.

— Будет выполнено, товарищ майор.

Не больше, чем Кулаев, рассказал мне об этом доме и командир 3-го батальона капитан Егор Владимирович Гущин.

— Неужели снова думают штурмовать? — насторожился он.

— Пока ничего неизвестно. Просто хочу все подробно изучить, — успокоил я его.

— Как теперь штурмовать, товарищ гвардии майор? Мы же этот дом дважды пытались взять отборными силами двух полков и учебным батальоном, когда еще были полнокровными, но ничего не вышло. А сейчас…

— Чем же вы объясняете эти неудачи?

— Кто ее знает! То ли там действительно скопилась большая сила фашистов, то ли необдуманно мы действовали. Но с точки зрения тактики все, вроде, делалось правильно. Судите сами… — Гущин развернул карту: — Вот этот дом. Крутой овраг начинается от берега Волги и проходит метрах в восьмидесяти вдоль восточного крыла и почти вплотную подходит к северному крылу дома. Овраг позволяет скрытно накопить в нем не один батальон и нанести внезапный удар во внутренний угол дома. Так мы и делали. Вспомогательный удар наносили в торцевую стену восточного крыла. Она отстоит от Волги в два раза дальше, чем само это крыло от оврага. Одновременно с нами 42-й гвардейский полк штурмовал дом железнодорожников. И что получалось? Каждый раз, как только мы достигали минного заграждения, на нас обрушивался свинцовый дождь: огонь был в три-четыре яруса. Стреляли в нас и с тыла через овраг, со стороны нефтебаков.

— А другие планы штурма никто не разрабатывал?

Капитан пожал плечами:

— Пожалуй, нет… А что здесь можно еще предложить?

— С ходу трудно судить, — заметил я и в свою очередь спросил: — Как случилось, что полк оказался в таком тяжелом положении?

— Это, пожалуй, долго придется рассказывать.

— Да нам-то сейчас спешить некуда, а фрицы по своему расписанию будут отдыхать еще часа полтора-два, рассказывайте.

— Разрешите мне? — попросил пригревшийся у стенки Кулаев.

— Пожалуйста, Григорий Афанасьевич.

— Эта тяжелая обстановка, товарищ майор, начала складываться для нас с переправы. Вам должно быть известно, что наш полк предполагалось переправить одновременно с 42-м полком в ночь на 15 сентября. Но по каким-то причинам переправа была перенесена в ночь на 16, а потом, как видно, положение наших войск в Сталинграде настолько изменилось, что командование дивизии решило переправить нас днем, полагаясь на непроглядную завесу дыма, висевшую над Волгой. Утром 1-й и 2-й батальоны погрузили в две большие самоходные баржи. К одной из них, а именно в которой разместился мой батальон, прицепили огромную безмоторную лодку. В нее погрузили полковую батарею 76-миллиметровых пушек. Двинулись в путь. Вначале все шло хорошо, и Панихин, наблюдая в бинокль за удаляющимися судами, потирал руки. Но когда суденышки прошли более трети реки, вокруг них стали вспыхивать огненные вихри горящей нефти. С каждой секундой вражеские мины сыпались все чаще и гуще. Разрывы приближались к нашей барже. Увидев это, капитан резким рывком повернул штурвал. Баржа сильно накренилась и, развернувшись на месте, пошла вниз по течению. Это спасло нас от прямого попадания мины. Она взорвалась по правому борту, сзади. Но ее осколки повредили нашу баржу так, что ей пришлось повернуть обратно. Перебили также буксирный трос лодки и вывели из строя ее рулевое управление. Туго пришлось ребятам. На лодке не оказалось ни весел, ни шестов. Кто-то сказал: «Давайте вырвем пару досок из верхней части борта, а потом их заделаем». Вырвали, сколотили, связали их. Получился неудобный, но довольно длинный шест. Попробовали: до воды достает. Сделали еще такой же. И с большим трудом стали изменять направление движения лодки.

Поздно вечером кое-как подошли к острову Голодному, и тут набежавшей волной лодку выбросило на песок так, что она легла на борт, и все, что было в ней, полетело в воду. Трое суток сидели наши артиллеристы на этом острове. А нашему батальону пришлось вернуться обратно. К вечеру речники закончили ремонт лодки, и мы вместе с 3-м батальоном к утру 16-го переправились сюда. Так что днем 16-го переправился только один 2-й батальон. В жестокой схватке он отбил у фашистов небольшой плацдарм, на который мы высадились. И прямо в бой. Он был жаркий. Гитлеровцы не только не отступали, а наоборот, пополняя свои силы, непрерывно атаковали и контратаковали. Удалось отбить у них всего квартала два. С тех пор на этом крошечном плацдарме шли ожесточенные бои. Недоедая, недосыпая, гвардейцы отражали по восемь-десять атак в сутки.

— Особенно тяжелые дни наступили с 27 сентября, — сказал командир 2-го батальона капитан Мудряк. — В эти дни с раннего утра и до позднего вечера перед нами громыхали танки, била тяжелая артиллерия. Пехота же ползла, как саранча, по всем оврагам.

— В этот день в овраге Безымянном наши пулеметчики уложили около двухсот врагов, а пэтээровцы подожгли два танка. В целом полк истребил до шестисот фашистов, уничтожил шесть танков и два бронетранспортера, — сообщил командир 7-й роты Юрченко.

Рассказ продолжил Гущин:

— Полк понес большие потери и вынужден был отойти на вторую позицию. Здесь особенно стало заметно, как поредели наши боевые ряды, как ослабли мы. А поддержки ждать было неоткуда, так как другие наши полки находились в таком же положении, как и мы. Не было надежды и на приличное пополнение. Оставалось одно: стоять насмерть, держаться до последнего. Политработники обошли все траншеи, окопы, встретились, можно сказать, с каждым бойцом. Надо было воодушевить людей на подвиг. Бойцы поняли, каждый стал драться с удесятеренной энергией. Особенно отличился взвод полковой разведки под командованием лейтенанта Сорокина. Ночами воины ходили на разведку, а днем находились на самых ответственных участках обороны, отражая по нескольку атак пехоты и танков. Это были сталинградцы: и сам командир взвода, и боец Вячеслав Белов, и сержант Иван Глазков, и другие. Под стать им были сибиряки Алексей Бурба, Михаил Бабанских, сержант Алексей Донченко, дальневосточник Владимир Ругаль.

— К концу дня 29 сентября ценою больших потерь фашистам удалось оттеснить наши 1-й и 3-й батальоны на самый обрыв Волги. С тех пор мы и находимся в таком дурацком положении: с одной стороны, кажется, висим на обрыве, с другой — сидим, как в яме. Мы просматриваем и простреливаем перед собою местами не более 30–40 метров. Гитлеровцы же из этого проклятого дома не дают нам поднять головы и держат под обстрелом Волгу. Захватить этот дом — наша задача номер один, — как бы подвел итог разговора командир 2-го батальона.

— Спасибо за рассказ, товарищи. А теперь нам пора расходиться по своим местам.

Знакомясь с расположением дома, с планами предыдущих штурмов, я все больше и больше начинал понимать причины их неудач и загорался огромным желанием во что бы то ни стало найти ключ к решению этой сложнейшей задачи.

Идея захвата дома в те дни волновала, конечно, не одного меня, а всех в полку. В течение суток можно было услышать десятки различных вариантов боя не только от офицеров, но и от солдат. Однако все они, в том числе и идея подкопа и взрыва дома, никак не подходили.

Однажды я обходил позиции полка и поздно вечером усталый возвратился на КП. Вошел в штабной блиндаж, а навстречу — Панихин.

— Вот хорошо, что ты пришел. Только что звонил «хозяин» — командир дивизии. Интересовался, что у нас делается по подготовке штурма Г-образного дома. Торопил с предложениями. Докладывай, что нового тебе удалось узнать или придумать за эти сутки?

— Пока ничего, товарищ подполковник…

— Гм… Маловато…

Но тут позвонили из батальона: немцы стали проявлять подозрительную активность по оврагу и в Г-образном доме.

Оборвав разговор, мы разошлись по участкам, заранее распределенным между нами на случай опасности. Поднимаясь на пригорок, начальник артиллерии полка спросил:

— Ты хорошо уже изучил нашу оборону?

— Да как тебе сказать?.. Облазил все окопы, осмотрел минные поля…

— А в «гнезде аиста» был?

— В каком еще «гнезде»?

— В заводской трубе на наблюдательном пункте артиллеристов.

— А что там?

— Оттуда виден весь мир. Рекомендую побывать там обязательно.

На бруствере траншеи, прямо у нас над головами, рванула мина, за ней — другая. Рой осколков пропел разными голосами. Посыпались куски мерзлой земли. Зашумело и зазвенело в ушах.

— Ты жив? — спросил я Мачуляна, прочищая пальцем ухо.

— Жив. Мне теперь туда, — он указал на черневший развилок в ходе сообщения.

— Будь здоров, Василий Игнатович.

— Желаю удачи. В «гнезде» побывай обязательно, не пожалеешь.

— Что здесь происходит? — спросил я капитана Кулаева, добравшись до его блиндажа.

— Человека задержали, товарищ майор. Он то, наверное, и взбудоражил немцев. Обойдется. Постреляют и перестанут.

Задержанный оказался рослым парнем в лохмотьях, обросший бородой и худой до невозможности. Я спросил:

— Кто вы?

— Рядовой из 10-й дивизии войск НКВД, товарищ майор. Застопорили нас фашисты в центре города еще в сентябре, и с тех пор пробираюсь оттуда. В конце этого оврага живет старуха с дочерью. Так они-то, спасибо им, и помогли мне добраться сюда…

Этот человек рассказал нам, что перед подходом немцев к Сталинграду он бывал в Г-образном доме. Что каждый этаж дома разделен по всей длине коридором и под всем зданием есть подвальное помещение. Эти сведения оказались очень ценными при составлении нового плана штурма.

Утром, петляя по извилистым траншеям, я за несколько минут добрался до трубы, спустился в подземный дымоход-боров и, пройдя по нему метров двенадцать, оказался внутри трубы. Здесь тускло мерцали коптилки, и их тощий оранжевый свет, дрожа, золотил стены и лица бойцов — это были наши разведчики, связисты, наблюдатели, артиллеристы не только нашего полка, но и других частей дивизии.

Беседуя с гвардейцами, осведомился:

— Какая высота этого сооружения?

— Более тридцати метров.

— Как поднимаетесь к амбразуре?

— А вон по тем скобам…

Я осмотрел стену, она была совершенно чистая, так как труба еще не эксплуатировалась. Стальные скобы, вделанные в нее, убегали вверх, в черную бездну. Не раздумывая, я снял шинель и, уцепившись за скобу, хотел подниматься. Но чья-то сильная рука опустилась мне на плечо.

— Подождите, товарищ гвардии майор, — сказал боец с артиллерийской эмблемой на петлицах.

— В чем дело?

— А вы уверены в своих силах?

— На турнике-то хорошо подтягиваетесь? — спросил еще кто-то.

На миг меня охватило чувство какой-то глупой амбиции, и я резко сказал:

— Хорошо, посмотрите! — и тут же, ухватившись за скобу, раз семь-восемь подтянулся на руках.

— Ну, ладно, теперь передохните малость, товарищ майор, и попробуйте подняться. Только смотрите, если почувствуете головокружение или слабость — остановитесь, передохните и спускайтесь вниз.

Ох, как они были правы. В этом я убедился, когда добрался до половины трубы и там, ухватившись за одну из скоб, вдруг почувствовал, что она качнулась, и мне показалось, будто я полетел вниз. До сих пор не могу понять, как я не сорвался. Придя в себя, полез выше (самолюбие не позволило сдаться) и минуты через полторы оказался на прочном помосте среди двух наблюдателей.

Отдышавшись, я глянул в пробоину трубы. Предо мной открылась панорама города, над которым словно только что бушевал страшной силы тайфун. Всюду, насколько хватал взор, простирались серые, желтые, обугленные развалины строений, среди которых, как святой среди грешников, стоял совершенно целый Дом сержанта Павлова. Сохранился он, видимо, потому, что вклинивался в оборону немцев, и они боялись бомбить его, чтобы не поразить осколками своих.

От Дома Павлова, ближе к Волге, виднелась разбитая паровая мельница. Рядом с ней, словно огарок свечи, торчал остаток ее кирпичной трубы. А еще ближе ко мне, от берега реки на запад, черными лентами тянулись овраги Крутой и Безымянный. За ними серой горой поднимались руины Г-образного дома. Присматриваясь к нему, я заметил, что от него через всю улицу, в направлении здания 38-й школы, тянулась траншея. Она разветвлялась на два рукава — один из них шел на юг, другой — на запад.

Где-то в центре города и на его окраинах изредка мелькали автомашины, мелкие группы людей и одиночные пешеходы.

В пробоину хлынула резкая струя холодного воздуха, завывание приближающегося снаряда и взрыв — все это отозвалось страшным стоном на дне ствола трубы. Прислушиваясь, я глянул в верхнее отверстие трубы. Там виднелся кусок осеннего неба, по нему плыли густые облака. Но мне показалось, что они стоят на месте, а наше гнездо медленно летит к земле. Я глянул на наблюдателей. Их лица были совершенно спокойны.

— Часто бывает так?

— Как? — переспросил меня артиллерист помоложе.

— Да вот, такая музыка.

— А мы не замечаем ее.

«Привыкли или, может, нервы у вас стальные», — подумал я, и мне стало неловко за самого себя. Потом я еще раз оглядел Г-образный дом, пожелал наблюдателям успеха, стал спускаться вниз.

— Ну и как вам понравилась панорама? — спросили меня внизу.

— Другого такого места для НП не найти на территории нашего полка, да и, пожалуй, всей дивизии. Правда, место очень опасное, но игра стоит свеч. Кому это в голову пришло использовать эту трубу под НП?

— Кому?.. А вот этому герою, — сказал разведчик Анышкин, указав на юнца.

— Гвардии рядовой разведчик Вячеслав Белов, — козырнув, представился тот.

В то время Вячеславу было всего 15 лет. Родился он, в Сталинграде, учился в школе. Когда фашисты подошли к городу, эвакуировался за Волгу. Там, в одном из поселков, случайно встретил товарища своего старшего брата — лейтенанта Сорокина, которому было поручено комплектовать взвод разведчиков. Трое суток парнишка ходил по пятам Сорокина, со слезами на глазах донимая его своими просьбами взять в разведчики.

Наконец тот сказал:

— Ладно, поговорю с начальством.

Вскоре он объявил:

— Ну, Славка, идем получать обмундирование.

Вскоре взвод лейтенанта Сорокина влился в состав 34-го стрелкового полка, и Вячеслав Белов стал гвардии рядовым разведчиком. 16 сентября он принял боевое крещение.

В тот день Белов находился на НП. К нему подошел Сорокин.

— Ну, что тут видно? — спросил он и в бинокль стал рассматривать город.

— Ничего особенного, — ответил Белов.

— Ничего, говоришь? На-ка, посмотри получше, — лейтенант дал Славке бинокль. Славка посмотрел в него и увидел многое из того, чего не видел обычно. Чугунный мост через овраг Крутой был словно рядом. По мосту проскочил грузовик с фашистскими автоматчиками, промелькнуло несколько пешеходов.

«Вот, гады, хозяйничают, как у себя дома. А ведь по этому мосту мы ходили на Мамаев курган за цветами», — подумал он и почувствовал щемящую боль в сердце. Ему стало обидно за все: за мост, за Мамаев курган, за родной дом, который был рядом, за город. У Славки сверкнули алмазные искорки в глазах, он громко шмыгнул носом.

— Ты что, Слава?

— Бить их надо, паразитов, и я буду бить их, пока жив!

— Правильно Славик. Все мы должны бить их до победного конца.

Это была своеобразная клятва юного воина и бывалого командира, которую они потом свято выполняли, — Сорокин до героической смерти на Орловско-Курской дуге, а Славка до полной победы над фашистами.

В конце сентября гитлеровцы потеснили полк на прибрежный обрыв. Командир полка Панихин приказал найти новое подходящее место для НП. Сорокин с Беловым обошли всю территорию обороны полка, но ничего подходящего не нашли. Тогда-то Вячеслав сказал лейтенанту:

— А что если приспособить вон ту заводскую трубу?

Это предложение показалось Сорокину несерьезным, и он возразил:

— Обследовать трубу, конечно, можно, но как ее использовать? Кто согласится туда лезть?

— Давайте сначала обследуем, а потом будем решать, кто полезет туда. Думаю, охотники найдутся, — не сдавался Славка.

И они отправились к трубе, обошли ее вокруг, но лаза не обнаружили. Разочарованные, собрались было уходить, но тут метрах в пятнадцати от трубы заметили небольшой провал в земле. Это был подземный боров-дымоход, заваленный невзорвавшимся крупнокалиберным снарядом.

Преодолев завал, разведчики оказались внутри трубы. Проверили надежность скоб, поднялись по ним до пробоины. А когда посмотрели в нее — замерли. Перед ними, как на ладони, были видны не только вражеская передовая, но и далекие тылы.

О своем открытии поспешили доложить командиру полка.

— Вам что, жить надоело? — сказал Панихин, выслушав их. — Ведь это же артиллерийский репер фашистов. Они сшибут вас оттуда в два счета. Нет, нет! Ищите другое место.

Но другого места не было.

Надвигался вечер. Фашисты, набесновавшись за день, утихомирились и всю ночь не беспокоили. Однако ранним утром по всему участку обороны полка пошли в атаку. От снарядов дрогнул обрыв, белыми бурунами поднялась Волга. Где-то рядом, почти над головами, зарокотали танковые моторы, затрещали пулеметы и автоматы. Но гвардейцы сидели в своих окопах, словно с завязанными глазами, лишенные возможности поражать врага на дальнем расстоянии.

И снова встал вопрос о НП. Тут на глаза Панихину попался вездесущий Славка.

— Подыскали что-нибудь? — спросил его командир полка.

— Нет, товарищ подполковник, кроме трубы ничего нет.

— Опять труба… — Панихин отпустил свое излюбленное словцо. Но потом все-таки согласился и отдал распоряжение саперам обследовать ее и, в случае надежности, оборудовать сиденье для наблюдателей.

Сорокин с командиром роты связи подобрали добровольцев-наблюдателей, их нашлось немало. Однако при первой же попытке подняться по скобам к пробоине многие не выдержали испытания. Поэтому в первые дни на новом НП больше всего пришлось дежурить самому Славке, а потом к нему присоединились разведчик Анышкин и другие.

Дежурили по два-три часа, больше не выдерживали из-за сильного сквозняка, пронизывающего до костей.

— С первого же дежурства мы убедились, что пробоина в трубе, — рассказывал Славка, — не дает нам полного обзора вражеской обороны. Поэтому саперам пришлось пробить дополнительные амбразуры. Их гитлеровцы сразу заметили и выставили против них снайпера. Снайпер стрелял отлично, но тут он оказался бессильным причинить нам существенный урон, потому что труба была высокая, а толщина ее стен вверху доходила до полутора метров. Выпущенные им пули входили в амбразуру под острым углом, ударялись в их верхнюю стенку и шлепались, а до нас долетали только мелкие осколки кирпича.

Много еще рассказывал Белов интересных случаев, связанных с трубой. В некоторые было трудно даже поверить. Вот один из них.

— Однажды мы со своим напарником — связистом Николаем Качуриным сидели на перекладине у амбразур, наблюдали за траншеями противника, — говорил Славка. — Они были так близко, что мы хорошо видели лица фашистов. Они суетились, устанавливали миномет, присматривались к трубе. «Что они хотят делать?» Вскоре поняли: намереваются бить по трубе. На всякий случай я посоветовал Николаю быстро спуститься вниз, а сам стал наблюдать дальше. Взяв крутую траекторию, гитлеровцы и впрямь стали стрелять по трубе. И не просто стрелять. Они могли бы разрушить ее снарядами. Но им хотелось попасть в отверстие трубы, чтобы уничтожить все, что в ней находится, а трубу сохранить как репер. Поняв это, я крикнул вниз: «Всем уйти в канал борова!» — а сам вынул из упоров перекладину, на которой сидел, и привязал ее кабелем к скобе — на всякий случай: если мина попадет в трубу, то не взорвется рядом со мной. Сам же, ухватившись за скобу, прижался к стене и стал смотреть в амбразуру, считая мины, выпущенные фашистами. Несколько их просвистело над трубой, а, кажется, девятая с грохотом разорвалась над ее верхушкой, и на меня посыпались куски кирпича. Силы мои инстинктивно удесятерились, держась за скобу, я глубоко всунул голову в амбразуру, полностью закрыв плечами отверстие. Еще не успел прийти в себя, как за моей спиной свистнуло так, что больно резануло в ушах, и в тот же миг на дне трубы раздался страшный грохот взрыва. Замкнутая трубой взрывная волна устремилась вверх с необыкновенным шумом и свистом и чуть было не сорвала меня. Если бы я не успел всунута голову в амбразуру и не закрыл ее плечами, то, наверное, задохнулся и был бы выброшен в верхнее отверстие трубы. Но коль не случилось этого, я собрался с духом и продолжил наблюдение. Увидел, как фашистские минометчики, торжествуя, убирали миномет. В то же время до меня донеслись крики «ура» и аплодисменты. Но атакующих не было видно. Когда в трубе осела пыль, я, спустившись вниз, узнал, что «ура» кричали гвардейцы учебного батальона, занимавшие оборону у трубы. Оказалось, что они, заметив выходившую из трубы пыль, приняли ее за дым и подумали, что завод возобновил работу…

Я отправился на левый фланг обороны полка. По пути заскочил в медпункт, который располагался у берега в полуподвальном помещении полуразрушенного дома. Из операционной показался худенький молодой человек в белом халате:

— Начсанслужбы полка гвардии капитан медицинской службы Комелев Николай Кириллович.

Поскольку это была первая наша встреча, я тоже представился.

Устало вытирая пот со лба, Комелев сказал:

— Черт знает, что за день выдался сегодня. Вроде бы и боя нет, а раненые все поступают и поступают.

— Снайперов, наверное, подбросили на наш участок.

— Да, да! Представьте себе, все с пулевыми ранениями. А у этого, которого только что оперировали, два ранения навылет в плечо и одно слепое в шею. Сложнейшая операция была.

— Будет жив?

— Не знаю, сам главный хирург полка Каранадзе оперировал. Рука у него легкая.

С Иосифом Георгиевичем Каранадзе я тогда не был знаком, но как о специалисте-хирурге слышал много. Рассказывали, что он даже в темноте, на ощупь, извлекает у раненых пули, осколки и «штопает» рану. Позже я убедился, что хвалили его не напрасно. Это был хирург высшего класса и благороднейшей души человек. Сотням воинов спас он тогда жизнь.

— Ну и душно здесь, — сказал вдруг Николай Кириллович и предложил выйти на улицу. Молча мы поднялись по ступенькам и тут же, при входе уселись на кирпичи под стенкой. Мимо нас по траншее юркнула девушка с двумя кубиками в петлицах и медицинской сумкой на боку.

— Привет! — кокетливо крикнула она и помахала рукой.

— Кто она?

— Командир санитарного взвода 1-го батальона Оля Гонтарева.

— Гонтарева? Позволь, рассказывали, что в первые дни боев в Сталинграде ее привалило кирпичами в подвале, потом еле откопали.

— Точно она, товарищ майор, — оживился начсанслужбы, — это было 29 сентября, когда фашисты пытались столкнуть нас в Волгу. Беспрерывно бомбили с воздуха и били из артиллерии, то и дело бросались в атаки. Ольга со своей помощницей — санинструктором Дусей — нашли подвальное помещение, организовали в нем медпункт и начали обрабатывать раненых. Однако гитлеровцы порой нажимали так, что им приходилось откладывать бинты и браться за винтовки, а отбив атаку, ползти за ранеными.

Потом от взрыва снаряда случился обвал. Отбивая атаки, гвардейцы одновременно стали откапывать подвал. Мало кто остался там в живых. Ольга была без сознания, и ее отправили в госпиталь. К счастью, там она быстро поправилась и вот, как видите, воюет вместе с нами.

Уже после войны я узнал, что Ольга Ивановна стала женой Николая Кирилловича.

Простившись, я отправился на левый фланг обороны полка. Там вновь осмотрел Г-образный дом и дом железнодорожников. Установил, что оба они связаны между собой траншеей. Это еще раз подтверждало наше предположение о том, что Г-образный дом — крупный опорный пункт гитлеровцев, и к нему, в случае необходимости, они могут в любое время дня и ночи перебросить живую силу из любого района города. Я увидел с этого места, что правый угол восточной стены закрывал собой часть северного крыла здания.

Размышляя над этим открытием, я быстро вычертил план дома на клочке бумаги и тут же определил точку своего нахождения по отношению к этому объекту. Затем, анализируя чертеж, перенес на нем точку своего стояния несколько ближе к дому. Потом провел от нее линию. Она прошла угол восточной стены и, на этот раз, миновав все северное крыло, устремилась дальше. Глядя на только что сделанную схему, я обрадовался и чуть было не закричал «ура».

Обрадоваться было чему: все предыдущие планы штурма Г-образного дома строились на той основе, что торцовая стена северного крыла дома находилась в шести метрах от края оврага Безымянного. В овраге можно было незаметно от врага накопить силы больше полка. Затем стремительно продвинуться до торцовой стены и, бросив гранаты в окна, ворваться в дом. Одновременно наносился удар во внутренний угол дома и вспомогательный, отвлекающий, удар — на торцовую стену его восточного крыла. Последняя находилась, примерно, в ста метрах от обрыва Волги.

При этом всегда получалось так, что, как рассказывали комбаты, противник встречал атакующих внутренний угол дома многоярусным перекрестным огнем пулеметов, автоматов и мелкокалиберных пушек, а атакующих торцовую стену северного крыла отсекал пулеметами из здания 38-й школы, стоявшей через улицу, за Г-образным домом.

Вычерченная мной схема открывала перед нами новую идею штурма.

Вечером я доложил Панихину о своих наблюдениях. Вручил ему и карту огневых точек противника в Г-образном доме, составленную комбатом Кулаевым в результате разведки боем.

На карте значились два противотанковых орудия, размещенных в нижнем этаже северного крыла, и двадцать одна пулеметная точка. Из них, что особенно важно, только два пулемета находились на восточной стене. Остальные же — по стенам дома, обращенным к оврагу.

Слушая меня и разглядывая карту, Панихин молча тянул свою трубку.

— Выходит, что у них на участке в восемьдесят метров стоят два орудия и девятнадцать пулеметов, которые имеют четырех-, пятиярусный перекрестный огонь. И мы против такого огневого кулака бросали свои главные силы. А там, где действуют лишь два пулемета, делали вспомогательный удар. Дела-а, — закончил он.

— Да, именно так обстояло…

— Значит, ты предлагаешь в новом штурме главный удар нанести по восточной стене, против двух пулеметов? Так я понял?

— Так точно, товарищ подполковник. Считаю, что и эти два пулемета можно будет обезвредить и, таким образом, оставить немцев ни с чем. А ворвемся в дом — там станем хозяевами.

— Твои доводы верны, — согласился Дмитрий Иванович. — Немедленно приступай к разработке плана нового штурма. Только, пожалуйста, не пори горячку, обдумывай каждую деталь. А всю подготовку держи в секрете.

— Одному мне трудно будет провести всю эту работу, товарищ подполковник.

— Понимаю. Но кого бы тебе подключить?.. Сочнева? Пожалуй, лучше его не трогать. Он сейчас противник не только штурма, но и разговора об этом. Комбатов тоже нельзя отвлекать от обороны. — Панихин снова затянулся. — Да, я совсем забыл! Дмитриев у нас сейчас без войск. Бери его и действуй!

Гвардии лейтенанту Владимиру Дмитриеву было лет двадцать пять. В полку его так же, как и меня, считали «новым», хотя он до моего прихода уже командовал взводом связи и несколько дней — батальоном.

В предложенную работу Дмитриев включился с большой охотой и оказался полезным помощником.

Подготовка штурма началась с точного определения размеров дома и расстояния от него до обрыва. Это мудреное вычисление мы провели по методу определения расстояния на недоступных местностях. Здесь впервые в своей жизни я с пользой применил знаменитую теорему Пифагора.

По старательно сделанному чертежу мы установили, что от крутого обрыва берега Волги до дома — 113 метров. А точка, где должна сосредоточиться штурмовая группа для решающего броска, то есть то место, которое не просматривалось из окон и амбразур северного крыла дома, оказалась всего в тридцати метрах от восточной стены, как раз у проволочного заграждения противника. Этот подсчет вызвал большую дискуссию у штабистов.

— Все это хорошо рассматривать и определять теоретически, на бумаге, — высказался Сочнее. — А как практически вы накопите свои силы под носом врага и бросите их на штурм? Ведь от обрыва до этой вашей заветной точки, по крайней мере, около ста метров, как вы их преодолеете? Что ж, по-вашему, противник будет ждать, пока вы там накопитесь?

Конечно, начальник штаба во многом был прав. Однако Дмитрий Иванович возразил ему:

— Хорошо, допустим, это голая идея. А что ты можешь предложить?

Сочнев промолчал. Панихин вопросительно взглянул на меня. Не дожидаясь его вопроса, я ответил:

— Думаю рыть открытую траншею к дому, товарищ подполковник.

— Какая длина ее? — осведомился Панихин.

— Восемьдесят три метра. А если пробивать тоннель хотя бы только до восточной стены, то сто тридцать, — дал я справку.

— Ни черта себе! Этот тоннель при наличии такой техники и такого количества людей, какое имеем сейчас в полку, мы будем пробивать до конца войны. К тому же эти подкопы и взрывы не оправдали себя здесь. В этом мы убедились на примере полка Елина.

Говоря это, Панихин имел в виду подкоп под дом железнодорожников, где на глубине пяти метров более двух недель саперы рыли туннель около 40 метров длиной, и на взрыв израсходовали свыше трех тонн взрывчатых веществ, а результат оказался незначительным, так как при этом разрушилась лишь только небольшая часть дома.

В уцелевшей же его части сразу ожили огневые точки врага. Кроме того, и это, пожалуй, главное, подгруппа захвата, которой предстояло вступить в бой через две минуты после взрыва, не двинулась с места. «Случилось то, чего все опасались — наших бойцов оглушило взрывной волной», — писал впоследствии А. И. Родимцев.

Пользуясь этим, враг, усилив освещение переднего края ракетами, обнаружил лежавших бойцов и стал забрасывать их гранатами. В результате группа, понеся большие потери, отошла в исходное положение.

Панихин умолк, стал задумчиво постукивать карандашом по столу. Мне уже казалось, что командир колеблется и сейчас отвергнет предложенный мною план. Но тут он решительно стукнул ладонью по столу, поднялся и сказал свое решающее слово:

— Будем рыть траншею.

В тот же вечер командир полка доложил о всех наших соображениях командиру дивизии. Тот одобрил план и тут же поторопил:

— Немедленно приступайте!..

Работа по прокладке траншеи вначале велась только ночью. И все равно мы не смогли сохранить ее в тайне. Противник заподозрил неладное: без конца стал освещать ракетами и обстреливать минометами то место, где мы начали углубляться в землю. Вскоре огонь врага достиг такой плотности, что невозможно стало работать.

По-разному восприняли в полку эту неудачу. Однако все сочувственно отнеслись ко мне. И лишь Сочнев с иронией доказывал:

— Я же говорил, что ничего не получится из вашей затеи. Нужно немедленно прекратить эту бессмыслицу.

Панихин слушал, слушал и вдруг сказал:

— Вот что, товарищ майор, ройте траншею днем!

Это было дерзкое и рискованное решение, но, к нашему удивлению, оно оправдало себя: гитлеровцы днем совершенно не обстреливали минометами место работы, наверное, потому, что не видели перед собой никакой опасности.

Траншея рылась «тихой сапой». Люди работали стоя на дне рва, отрытого почти в полный профиль, и откопанную землю не выбрасывали на бруствер, а оставляли на дне траншеи до наступления ночи, а потом потихоньку выносили мешками под кручу.

Одновременно с прокладкой хода сообщения, которая длилась больше недели, готовились расчеты штурмовой группы. Чтобы точно определить количество людей в этой группе, нам пришлось решать задачу со многими неизвестными. Дом имел шесть этажей. В какой степени сохранились эти этажи, где там засели немцы, чем они нас встретят? Словом, вопросов, на которые, казалось, невозможно ответить, возникло немало.

Мы рассуждали так: все этажи имеют коридорную систему, значит, в каждой части этажа придется вести бой отдельной небольшой группой. Исходя из этого, мы решили создать штурмовую группу из двенадцати подгрупп — от трех до пяти человек в каждой. Вооружить их винтовками, автоматами, бутылками «КС», ножами, ломами, кирками и топорами.

Всего в штурмовую группу, по нашим расчетам, должно было входить шестьдесят четыре человека, не считая резерва. Он состоял из десяти человек: саперов, артиллеристов и пэтээровцев.

Кроме того, предусматривалось создание небольшой группы закрепления, в которую входили три автоматчика, пулеметчики с двумя станковыми пулеметами и четыре бронебойщика с двумя противотанковыми ружьями. В обязанности группы закрепления входило обеспечить безопасность штурмовой группы с флангов, а в ходе ее продвижения — закреплять очищенный от врага участок дома.

В сталинградских боях отмечены отдельные случаи, когда бойцы врывались в здания, занятые врагом, но достаточно было выйти из строя старшему группы, как у них падала боеспособность, и они покидали захваченный объект.

Чтобы предупредить это, мы назначили в каждой подгруппе не только старших, но и их заместителей. Так, если в группе насчитывалось четыре человека — два, а если же пять — три заместителя. Во главе общей штурмовой группы был поставлен старший лейтенант Василий Иванович Сидельников. Это был среднего роста, энергичный, смелый, лет двадцати пяти русоволосый сибиряк. Его заместителем назначался комсомолец лейтенант Алексей Григорьевич Исаев. Этому юркому, находчивому белокурому пареньку, пожалуй, не было еще и двадцати.

Почти всю штурмовую группу мы сформировали из добровольцев. Первыми на наш призыв откликнулись коммунист гвардии старшина Иван Павлович Корцан, родом с Черниговщины, комсомольцы гвардии рядовые Николай Степанович Логинов — из города Малая Тавда, Аширбек Ашманов — из Казахстана, беспартийные гвардии рядовые Федор Иванович Дроздов — бывший рабочий Сталинградского тракторного завода, кубанец Иван Филиппович Фисун и многие другие бойцы.

Короче говоря, желающих идти на штурм оказалось больше, чем их требовалось для формирования группы. Этот боевой порыв у людей был вызван двумя причинами: желанием как можно быстрей вышвырнуть фашистов из дома, чтобы они не висели над полком, и радостной вестью о том, что советские войска, перейдя в наступление 19 ноября на Дону, на пятые сутки своих действий замкнули кольцо. В окружении оказались двадцать две гитлеровские дивизии, сто пятьдесят отдельных частей, в которых насчитывалось более трехсот тысяч солдат и офицеров.

— Задача войск 62-й армии заключается теперь в том, чтобы активными действиями с востока способствовать успешной ликвидации окруженной вражеской группировки в этом котле, — разъясняли тогда офицеры штаба и политотдела дивизии.

И, конечно, каждый из нас понимал, что штурм Г-образного дома как раз и является одним из проявлений той активности, которая так необходима для нашей победы.

Время начала штурма мы выбрали с таким расчетом, чтобы ворваться в дом под прикрытием темноты, а бой внутри этих сложных лабиринтов вести уже при дневном свете. Начало накопления группы назначалось на четыре часа утра.

Больше всего нам пришлось ломать головы над тем, как перед началом штурма подавить вражеские пулеметы на восточной стороне дома: ведь попасть в амбразуру в темноте на расстоянии тридцати метров было трудно даже такому прославленному снайперу, каким был у нас в полку Вернигора. Мы решили тогда применить для этого ручные огнеметы, которые бьют на пятьдесят-шестьдесят метров, а диаметр огненной струи на этом расстоянии достигает трех-четырех метров.

Но в полку не было огнеметов, и Панихин связался со штабом дивизии. На второй день в мое распоряжение поступили два огнеметчика. Оба они оказались молодцеватыми парнями-казахами. Одному из них было лет восемнадцать, другой — несколько постарше. Фамилии их я не помню, к сожалению. Беседуя с ними, я установил, что оба они еще не участвовали в боях. Это насторожило меня: выполнят ли они столь ответственное задание, от которого зависел успех нашей операции?

«Надо проверить, умеют ли они обращаться со своим оружием?» — подумал я и пригласил их под волжскую кручу. Нарисовал там амбразуру и отмерил от нее тридцать метров.

— А ну, хлопцы, показывайте свое мастерство, — распорядился я.

Задача была выполнена отлично.

— Рахмет жолдастар, жахсы атасын (спасибо, товарищи, хорошо бьете), — похвалил я их. И вот тут-то у меня и родилась новая мысль — провести генеральную репетицию со всем составом штурмовой группы. Я доложил об этом командиру полка.

— Штурм назначен на первое декабря. В твоем распоряжении еще больше суток. Вполне можешь провести, — сказал Панихин.

В тот же день мы отыскали на берегу Волги полуразрушенное сооружение, похожее на восточную стену нижнего этажа Г-образного дома. Пробили в нем две амбразуры. Отойдя от стены на тридцать метров, то есть на такое расстояние, где группа должна накапливаться для штурма, протрассировали копию траншеи, идущей к Г-образному дому. В следующий день отрыли ее глубиною в колено, а перед стеной установили нечто подобное немецкому проволочному заграждению.

Во второй половине дня всем составом группы провели первую репетицию, познакомили участников с порядком накопления и действиями в начале штурма, с особенностями траншеи, проволочного заграждения и с местом каждого человека на исходном рубеже.

Вторую репетицию провели уже вечером, в условиях полной темноты. Она подсказала нам необходимость иметь в каждой группе ракеты с определенным набором цветов, которые могли бы служить средством опознавания.

Между второй репетицией и началом накопления группы оставалось немногим более четырех часов. Я приказал всем участникам штурма отдыхать. Но едва ли кто из них вздремнул хоть минутку. Каждый был занят последними приготовлениями к решительной схватке. Многие писали домой письма. Я с комбатами еще долго путешествовал по траншеям батальона, проверял готовность подразделений поддержать группу огнем станковых пулеметов и противотанковых орудий.

А время тянулось так медленно, что порой казалось, будто оно остановилось совсем. Наконец перевалило за полночь.

— Смотрите, товарищ майор, и природа способствует нам сегодня, — сказал Кулаев, указав в сторону Мамаева кургана, откуда легкий ветерок гнал густой туман.

Мы вышли к исходному рубежу. Здесь, на крутом склоне, соблюдая строжайшую тишину и светомаскировку, расположились гвардейцы. Они тихо переговаривались.

— Так ты, говоришь, третий раз идешь этот дом брать? — донеслось до нас со стороны обособленно сидевших двух бойцов.

Мы прислушались.

— Представь себе, третий, — отозвался второй.

— А ты?

— Я вообще первый раз иду в бой… Тебе страшно?

— Те два раза было страшно, а теперь нет.

— Почему же теперь не страшно? Привык, что ли?

— Нет, к смерти не привыкают. Просто верю в успех. Уж больно здорово подготовились этот раз. Похоже на то, как Суворов готовил солдат к взятию Измаила. Я уверен, что наши огнеметы, как клопов, изжарят немецких пулеметчиков, и мы без задержки войдем в дом. А там все будет зависеть от нас самих. Понял?

— Понял.

— Спасибо тебе, солдат, за добрую философию, — сказал я, подходя к поднявшимся с земли бойцам.

— Бронебойщик рядовой Роман Иванович Павлов, — четко представился гвардеец.

— Молодец! — похвалил я его и обратился к парторгу полка Николаю Васильевичу Фомину:

— Может, скажешь напутственное слово?

— Обязательно.

И он начал:

— Дорогие товарищи гвардейцы! Сегодня командование полка ставит перед нами одну из самых сложных задач — штурм Г-образного дома. И надеется, что задача будет выполнена по-гвардейски. Какое значение имеет захват этого дома, объяснять вам нечего. Каждый из вас был обстрелян из него не один раз. Друзья! Все мы слыхали об успехах Донского и Юго-Западного фронтов, которые замкнули кольцо окружения врага и блестяще громят его. Так

«…Теперь ли нам дремать в покое,

России славные сыны?

Пойдем, сомкнемся в ратном строе,

Пойдем и в ужасах войны

Друзьям, Отечеству, народу

Отыщем славу и свободу…»

Это не мои слова. Их написал Федор Николаевич Глинка — участник Отечественной войны 1812 года. И привел я их здесь, чтобы напомнить в этот решающий час, что отстоять свободу своей Родины во все времена было нелегко. Но наши предки, не щадя своей жизни, отстаивали ее. Россия никогда не была под пятой у чужеземцев. Отстоим и мы свою социалистическую Родину от фашистских поработителей. В этом не может быть никакого сомнения. Смерть фашистским захватчикам!

После этого я спросил:

— Есть такие, кто по болезни или по другим причинам не могут идти в бой?

— Нет! — ответили все в один голос.

— Вопросы будут?

— Будут, — сразу отозвалось несколько человек. — Просим принять заявление о приеме нас в партию.

Фомин собрал десятка полтора заявлений. Они были написаны предельно лаконично и почти по шаблону: «Прошу принять меня в партию большевиков. Обязуюсь бить врага до полной победы. А в случае погибну, считайте меня коммунистом».

К тому времени командир 2-го батальона капитан Мудряк разведал траншеи и места накопления группы. Результаты были обнадеживающие. Мы приступили к действию: отделили часть группы и поднялись с ней на пригорок, залегли у начала траншеи.

Затаив дыхание, несколько минут всматривались в ту сторону, где зловеще вырисовывался силуэт дома, прислушивались к малейшим шорохам. Лежавший рядом Кулаев тронул меня локтем.

— Слышите? — прошептал он.

Я напряг до предела слух, но ничего не услыхал.

— Что вы уловили, Григорий Афанасьевич?

— Да, ничего. Просто думал, что вы слышите, как бьется мое сердце.

— Тьфу, ну вас к дьяволу, капитан. Оно сейчас у всех так бьется.

— Я готов к отправлению, товарищ майор, — доложил Исаев.

— Даю сигнал, — ответил я и пустил в небо зеленую ракету.

Пользуясь наступившей после угасания ракеты темнотой, лейтенант Исаев с разведчиками Иваном Глазковым, Вячеславом Яковлевым, Владимиром Мищенко, Вячеславом Беловым и связистом Алексеем Войтенко отправились к месту накопления.

Восемь минут показались мне вечностью. Наконец в телефонной трубке пропищали три коротких сигнала, возвестивших о том, что разведчики заняли исходное положение.

Со второй группой отправился Сидельников. А дальше все пошло своим чередом: после каждой серии телефонных гудков давалась ракета, Посылалась очередная группа гвардейцев.

Накопление группы было законченно на несколько минут раньше запланированного времени.

— Прошу дать сигнал о начале штурма, — чуть слышно прозвучал в телефонной трубке голос Сидельникова.

Волнуясь, я нажал на спусковой крючок. Взвилась зеленая ракета. В ту же секунду два шара оранжево-красного пламени, вырвавшегося из минометов, озарили стену дома. Одновременно из оврага по южному и восточному крыльям дома ударили наши станковые пулеметы, противотанковые ружья и орудия, им стали отвечать огнеточки противника. Штурм начался.

Первыми в пролом стены бросились коммунист Корцан, комсомольцы автоматчики Дмитрий Малашенко, Иван Лобанов, командир отделения разведки старший сержант Алексей Донченко со своим отделением, а за ними — вся группа.

— Как там у нас? — поинтересовался я.

— Хорошо. Огнеметчики блестяще выполнили задачу. Немцы не успели и шелохнуться. Без единого выстрела мы ворвались в первое помещение. Продвигаемся дальше, — ответил Сидельников.

В это время в помещении раздался взрыв, и яркое пламя на секунду осветило руины.

— Что случилось? — спросил я.

— Взорвался «сюрприз», заложенный немцами в груде кирпичей. Три гвардейца выбыли из строя. Но, удивительно, фрицы все еще не оказывают активного сопротивления.

— Окажите помощь раненым. Продвигайтесь дальше, — приказал я.

Запищал второй телефон.

— Как дела? — спрашивал меня Кулаев, наблюдавший за штурмом из своего блиндажа.

— Отлично!

— А у нас, видите, что делается?

Из моего блиндажа хорошо просматривались восточная стена и все северное крыло дома. Там из черных прогалин стен, словно из множества наждачных точил, вылетали длинные искры. А в конце северного крыла часто мигали огни орудийных выстрелов.

— По-моему, товарищ майор, там пулеметов намного больше, чем мы определили разведкой. А бьют они в цель все-таки по нашему заказу! — с восхищением сказал комбат.

— Спасибо вам, Григорий Афанасьевич! — поблагодарил я его за хорошую выдумку. Речь шла о том, что Кулаев накануне штурма предложил создать у немцев ложное впечатление, будто мы и на этот раз наступаем из оврага. И сам осуществил эту идею. Темной ночью он с двумя солдатами пробрался к проволочному заграждению противника. Собрал куски громыхающей жести и в разных местах прикрепил ее к колючей проволоке. Затем к этому хламу комбат привязал один конец провода, прихваченного с собою, и протянул его в свой блиндаж.

А когда начался штурм, капитан стал непрерывно дергать провод. Загромыхали связки жести, заскрипело проволочное заграждение. А тут еще из оврага ударили наши пулеметы и сорокапятки. В двух местах ложные группы дружно прокричали «ура». И дело было сделано. Гитлеровцы, как очумелые, открыли страшный огонь по оврагу, территории у внутреннего угла дома, не подозревая, что главный удар мы направили на восточную стену.

Снова зуммер.

— Застопорились, товарищ майор, — докладывал Сидельников. — Немцы заложили проходы, пробили железобетонные перекрытия пола, спустились в подвал и забаррикадировались там…

Задержка группы на этом участке до рассвета означала срыв штурма. Я приказал Сидельникову немедленно пробивать проход.

— Разрешите мне туда отправиться? — обратился ко мне Дмитриев.

— А проберетесь? Светает ведь…

— Проберусь… — и лейтенант шагнул в траншею.

Однако пробраться ему в дом не удалось. У самого входа в дом его подкараулил немецкий снайпер.

Долго пришлось гвардейцам таранить заложенный проход. Но вот еще один, другой удары ломом, зашатался кирпич и выпал из стены. В какое-то мгновение в образовавшееся отверстие фашист сунул гранату. Взрыв. Упали два гвардейца, выронили ломы, остальные отпрянули от стены. Лейтенант Исаев, находившийся поблизости, презирая опасность, пригнулся к пролому, бросил в него ответную противотанковую гранату. Гитлеровцы притихли. Гвардейцы снова взялись за работу. Еще несколько усилий, и им удалось проложить проход, протиснуться. В следующем помещении двери тоже оказались замурованными.

— На этот раз будьте умнее, — предупредил я Сидельникова. — Как только начнет шататься кирпич, опередите гитлеровцев, вместе с кирпичом толкайте туда гранаты, бутылки с горючей смесью…

Так и было сделано. Преодолев препятствие, гвардейцы, наконец, ворвались в обширное помещение.

Красноармеец Павел Соколов метнул гранату и устремился по узкому коридору, заваленному кирпичом, обломками столов и стульев. Он пробежал метров десять. И вдруг что-то тяжелое обрушилось на его голову. Все кругом поплыло, засвистело. Потом через несколько секунд, как сквозь крепкий сон, он услышал у самого уха какой-то странный звук, словно змея прошипела «шнель, шнель!», и ударило в нос отвратительным спиртным перегаром. Соколов тут же сообразил: «Немцы. Ух, гады! Они меня в плен живым тащат». Гвардеец собрал все свои силы, попытался вырваться, но три гитлеровца сжимали ему руки и ноги, продолжали тащить.

«Вот и конец», — подумал гвардеец. И тут откуда ни возьмись старшина Иван Николаевич Кочетков. В его руках блеснул нож, и два гитлеровца один за другим свалились замертво, а третий отскочил в сторону, схватился за автомат. Но выстрелить не успел. Соколов ударил его под колено, навалился на него.

Тем временем комсомольцы Иван Лобанов и Петр Дергачев бросали гранаты и бутылки с горючей жидкостью в тылу гитлеровцев — на втором этаже.

Растерянные фашисты, отстреливаясь, кинулись к лестнице, пытаясь закрепиться на ее площадке. Преследуя их огнем автоматов и гранатами, красноармейцы буквально по трупам поднимались с площадки на площадку и вскоре оказались на самом верхнем этаже, полностью отрезав часть гитлеровцев от их основной группы.

Руины дома наполнились страшным грохотом, а из оконных проемов, пробоин повалили клубы дыма и пыли. Казалось, будто там проснулся и заклокотал вулкан.

Сержант Глазков, оказавшись на пятом этаже, заглянул в первую попавшуюся комнату. Там в панике суетились солдаты и унтер-офицер.

— Хенде хох! — крикнул Иван, держа над головой гранату.

Солдаты подняли руки. Однако унтер схватился за автомат. Тогда Глазков швырнул ему под ноги гранату и отпрянул от дверного проема. Унтер и два солдата устремились за ним. Но как только они переступили порог в коридор, Глазков дал по ним очередь из автомата. В ту же секунду в комнате раздался взрыв.

Унтер согнулся, схватился за живот и упал на глыбы кирпича. За ним попадали и солдаты.

Глазков снова заглянул в комнату и в оконных просветах увидел мелькнувшие спины гитлеровцев.

Три фашиста лежали недвижимо, четвертый спешил перезарядить автомат.

Сержант нажал на спусковой крючок автомата, но выстрела не произошло. Раздумывать было некогда. И он прыгнул к фашисту, пинком выбил из его рук оружие. Гитлеровец свернулся, как еж, и вдруг сильно ударил сапогом по ноге сержанта. Выдержав боль, сержант рванулся к врагу и ударил его в грудь кинжалом.

В Сталинграде успех боя порой измерялся захватом не только какого-либо здания, но даже отдельной глыбы кирпича или воронки. А мы к полному рассвету заняли почти четвертую часть восточного крыла дома. Чтобы удержаться, постарались ввести туда группу закрепления.

Это было сделано вовремя. Фашисты, израсходовав в темноте десятки тысяч патронов и сотни снарядов, стреляя впустую по погремушкам, подготовленным капитаном Кулаевым, утром поняли, что их одурачили. Пришли в неописуемую ярость: стали поспешно стягивать живую силу и технику в восточное крыло здания.

Сражение с каждым часом становилось сложнее и напряженнее. Появилась опасность просачивания врага в наш тыл из подвалов через люки. Мы ввели в дело свой резерв.

На всех этажах разгоралась стремительная схватка. Бронебойщики держали под обстрелом коридоры и другие проходы, били по вражеским амбразурам. Автоматчики уничтожали фашистов на лестничных клетках, потолочных перекрытиях. Саперы пробивали подполье, бросали туда гранаты, бутылки «КС» и термитные шарики, которые при горении давали температуру до трех тысяч градусов. Группа закрепления била по дому железнодорожников и северному крылу Г-образного здания.

Целый день длился жаркий бой. Лишь под вечер он стал несколько ослабевать.

Наконец, Сидельников позвонил:

— Отходят, паразиты!

— Преследуйте их по пятам, не давайте закрепиться, — приказал я и доложил обстановку Панихину. Дмитрий Иванович был очень обрадован.

Однако наша радость оказалась преждевременной. Гитлеровцы и не думали уходить. Они лишь заняли более выгодную позицию. Засели там, где авиабомба, пробив все этажи, взорвалась на дне подвала и тем самым как бы отрубила одну треть восточного крыла дома от остальных его помещений.

В жизни не обходится без парадоксов. Так случилось и здесь. Приняв решение об использовании этого более выгодного рубежа, противник и не подозревал, что именно этим он положил начало своего полного разгрома в Г-образном доме и, в конечном счете, потере этого крупнейшего опорного узла.

Прежде чем перейти на новую позицию, фашистам пришлось оставить дом железнодорожников, иначе создавалась бы угроза захода нашей группы в тыл этому зданию по траншее, непредусмотрительно прорытой к нему от Г-образного, — дома — восточнее пролома от бомбы. Оставляя дом железнодорожников, как менее важный объект в системе этого опорного узла, враг рассчитывал за счет гарнизона, располагавшегося в нем, усилить оборону Г-образного дома и, таким образом, во что бы то ни стало удержать господствующий объект.

Под прикрытием темноты гитлеровцы оставили дом железнодорожников, и гвардейцы 42-го полка заняли его без боя.

За Г-образный дом враг держался очень цепко.

Используя образовавшийся разрыв в доме, они забаррикадировались на всех этажах и в подвальном помещении. Огнем автоматов и пулеметов не давали нам подойти к этой пробоине.

В грохоте боя к Сидельникову обратился Исаев:

— Усильте огонь на этажах, а я в это время с бойцами забросаю гранатами подполье. Попытаемся спуститься в подвал, проскочить на ту сторону пробоины.

— Это очень рискованно, но попытаться нужно, — согласился Сидельников.

Бросив гранаты в подвал, первый смельчак прыгнул туда и сам. В тот же час раздалась глухая автоматная очередь, и гвардеец, сделав несколько шагов по полу подвала, упал.

— Отставить! — крикнул Сидельников бойцу, приготовившемуся прыгнуть вслед за первым. — Там, в подвале, их чертова гибель собралась.

— Как же их выбить оттуда? — беспокойно размышлял Исаев.

В конце северного крыла вспыхнула ракета. Исаев успел глянуть в оконный проем, и его осенила мысль: «А что, если?.. Если выскочить в окно и обойти пробоину снаружи?»

Задумано — сделано. С одним из солдат он выскочил в окно. И только они успели пройти метра три вдоль стены, как на одном из этажей северного крыла дома мигнули огоньки и, будто град, застучали по стене пули.

— Ох! — вскрикнул боец и, хватаясь за стену, медленно опустился на землю.

— Ты что? — шепнул Исаев.

— Ноги… ноги, товарищ лейтенант, — проговорил боец.

— Проклятье! — выругался офицер. — Обнимай скорее меня за шею, — и он поднял солдата на руки, как малое дитя, и понес обратно.

Один за другим выбывали из строя бойцы. Требовалась помощь. Я обратился к командиру полка.

Панихин собрал человек двенадцать и строго предупредил:

— Это все, что можно снять с обороны. Больше не ждите ни одного человека.

С этим пополнением мы могли бы уверенно удерживать занятую нами часть дома. Но для дальнейшего продвижения его было явно недостаточно.

— Что делать? — задавали мы друг другу вопрос.

Снова нужно было придумывать какие-то хитрые мероприятия.

Как раз в это время генерал Родимцев разговаривал с Панихиным по телефону. В конце беседы он попросил соединить его со мной.

Я доложил обстановку.

— Что же вы предлагаете делать? — спросил комдив.

— Подорвать бы их в подвале, — неуверенно ответил я. — Но у нас нет такого количества взрывчатки.

— Попробуем, — одобрительно отозвался Александр Ильич.

А минут через сорок-пятьдесят в Г-образный дом потянулись по траншее дивизионные саперы с ящиками взрывчатки.

Подготовить и произвести взрыв оказалось довольно сложным делом.

Подрывая гитлеровцев, мы могли погубить там и своих людей. Вывести же их за пределы дома — означало сдать снова его без боя.

Казалось, и выхода никакого нет. Но не зря же говорится, что солдат найдет выход из любого положения. Разведчик Иван Григорьевич Глазков, родом из Сталинградской области, автоматчик Федор Сильвестрович Куреленко — харьковчанин, сержант Алексей Михайлович Афанасьев — москвич, заявили, что они готовы остаться втроем в доме и до конца охранять подготовку взрыва.

— А как же потом, когда шнур догорит? — спросил Сидельников.

— Постараемся укрыться в завалах. Их же здесь много.

— Ну-ну… Рискованно, конечно…

— Останемся в живых — счастье, погибнем сообщите родным, — настаивали воины.

Нашлись и среди саперов такие же отважные люди.

Мы взвесили все доводы «за» и «против», всесторонне обсудили предложение гвардейцев, готовых стоять насмерть. Обсудили и приняли его.

Приступив к закладке взрывчатки, мы по частям вывели штурмовую группу за пределы дома, на исходное положение. Объяснили воинам, что взрыв послужит сигналом для возобновления штурма.

Оставшиеся в доме герои меняли позиции, стреляли, бросали гранаты, и фашисты даже не подумали о том, что их всего трое. А саперы тем временем делали свое дело. Когда же задымил бикфордов шнур и голубой дымок, извиваясь змейкой, пополз к заряду, смельчаки укрылись кто где мог. К счастью, все они остались живы.

Ровно в четыре часа второго декабря над Г-образным домом раздался взрыв. Мой блиндаж качнуло так, что со стен посыпалась земля. И тут же понеслось:

— У-рр-а-а-а!..

Атака возобновилась.

Взрыв оказался удачным. Этажи и потолочные перекрытия подвала по обе стороны бомбовой воронки обрушились и соединились с полом, погребли под собой сотни фашистских вояк.

Подобрав обезумевших от взрыва солдат, гитлеровцы начали отходить. Они цеплялись за каждую груду кирпича, яростно отстреливались и бросали гранаты.

Охваченный героическим порывом, Сидельников вырвался вперед.

— За мной, товарищи! — крикнул он.

Перед ним разорвалась граната. Осколком ударило в живот. Офицер на какое-то время потерял сознание. А когда пришел в себя, бой уже гудел далеко от него. Сидельников прислушался и улыбнулся, радуясь тому, что ничто не могло остановить его воинов. Презирая смерть, они в кромешной темноте громили врага, продвигаясь вперед. Ими умело руководил лейтенант Исаев.

Около восьми часов Исаев позвонил:

— Группа полностью очистила от гитлеровцев восточное крыло дома. Готовимся к штурму северного крыла.

Я доложил об этом командиру полка. Он отдал распоряжение Мудряку, и тот ввел в дом часть своего батальона и там закрепился. Ближе к дому подтянул свою батарею 76-миллиметровых пушек и старший лейтенант Г. Т. Педорич.

Исаев тем временем произвел разведку и сообщил:

— Крупная авиабомба ударила в стык крыльев дома, завалила все проходы. А главное, немцы с трех сторон обстреливают это нагромождение. Пробраться через него невозможно.

— Что же вы предлагаете? — спросил я лейтенанта.

— Не знаю, что делать, товарищ майор. Видимо, нужно ждать ночи, чтобы под прикрытием темноты попытаться перемахнуть через завал…

— Что же вы думаете, фашисты до ночи будут сидеть сложа руки? Да они за это время закрепятся и встретят вас так, что и отползти не успеете… Нет, такой вариант не подходит.

— Это верно, — согласился Исаев и предложил — А что, если попробовать выскочить в углу дома в окно и с улицы проникнуть в дверь подвального помещения того крыла? Расстояние там от окна до входа метров пятнадцать будет.

— Правильно. А если перед броском метнуть в подвал еще парочку гранат, может, что и выйдет. Готовьтесь, а я подумаю, чем вам помочь.

Прежде чем послать людей на такое рискованное дело, я проинформировал об этом Панихина. Заручившись его согласием, передал распоряжение комбатам — открыть огонь из станковых пулеметов по всем амбразурам, окнам и подвальным выходам северного крыла, чтобы «ослепить» фашистов.

Начали работать наши пулеметы. Лейтенант Исаев, помощник командира взвода пешей разведки гвардии старшина Владимир Ругаль — бывший шахтер из Приморскоро края, сибиряки рядовые Алексей Бурба и Михаил Бабаевский забросали гранатами выход подвального помещения и, обстреливая его из автоматов на ходу, ворвались в подвал и завязали там гранатный бой. За ними бросились остальные гвардейцы.

Напуганные возможной изоляцией своих и пленением, фашисты стали поспешно отходить в конец северного крыла дома, а оттуда по траншее через улицу в 38-ю школу.

Бой закончился. Ровно в двенадцать часов по всему Г-образному дому прогремело громкое «ура», раздались дружные залпы. Это герои штурма салютовали в честь своей победы. Я доложил Панихину об окончательном очищении всего дома от врага.

— Сердечно поздравляю тебя и всех гвардейцев с замечательной победой! — кричал в микрофон Дмитрий Иванович и тут же отдал распоряжение Мудряку ввести в дом остатки своего батальона.

Через несколько минут ко мне в блиндаж пожаловал начальник штаба дивизии гвардии полковник Тихон Владимирович Бельский. Он подошел к амбразуре блиндажа и принялся рассматривать дом. А потом пристально взглянул в мое усталое и уже изрядно обросшее лицо, сказал:

— Что-то никого не видно в доме. Как убедиться в том, что он полностью находится в наших руках?

— Для этого лучше всего, товарищ полковник, пройти в дом, но это небезопасно. Фашисты все еще продолжают держать подходы к нему под сильным минометным обстрелом…

Тихон Владимирович задумался. А я тут же нашел выход: взял телефонную трубку и, когда услышал голос Мудряка, попросил его выслать на все этажи дома солдат, чтобы они помахали нам из окон и проломов шапками.

Так и было сделано. Доказательство оказалось убедительным. Полковник крепко пожал мне руку и поздравил с победой.

— Честно говоря, в штабе дивизии к сообщению полка о взятии дома отнеслись с недоверием.

Я молча пожал плечами.

— Ну, добро, — сказал Бельский и направился к выходу.

Я вышел проводить его. И мы еще долго разговаривали под крутым обрывом, наблюдая за открывшимся движением автомашин и обозов через Волгу.

Прощаясь со мной, начальник штаба сказал:

— Теперь ваша задача превратить этот дом в неприступную крепость.

— Постараемся, товарищ полковник. Мы уже начали это делать.

Вторую половину дня мы были заняты перестройкой обороны полка и подсчетом трофеев. Они оказались для уличных боев довольно солидными: два противотанковых орудия, шесть ротных минометов, двенадцать пулеметов, более пятидесяти винтовок и автоматов, два склада — вещевой и боеприпасов, два вражеских боевых знамени. Все это и более пятидесяти никелированных кроватей, обособленная кухня и столовая на такое же количество офицерского состава, находившиеся в подвальном помещении северного крыла, указывали на то, что здесь располагался довольно крупный фашистский гарнизон, поддерживаемый частями из других кварталов.

Сколько там было уничтожено живой силы, сказать трудно. Ведь основная часть гитлеровцев была привалена в подвале в результате взрыва, на этажах многие разорваны в клочья. Остальных — убитых и раненых — противник успел эвакуировать в 38-ю школу по траншее, которая была сплошь залита кровью.

Успешное завершение штурма явилось большим праздником полка. Из всех частей дивизии летели поздравления — и по телефону, и письменно. Самым дорогим для меня было поздравление командира дивизии. Он вызвал меня к себе и, как опытный полководец, лично испытавший горечь и радость в смертельных схватках с врагом, поблагодарил за смелую инициативу и вручил первую боевую награду — орден Красной Звезды, к которой я был представлен еще будучи комиссаром минометного дивизиона.

В то время орден Красной Звезды считался высокой боевой наградой. И я его был удостоен за бои весной 1942 года. Мы тогда отступали с тяжелыми боями от Харькова. Где-то под Кантемировкой обстановка сложилась для нашей тринадцатой так, что минометный дивизион оказался отрезанным от нее. К тому же, как на грех, сильно заболел командир дивизиона Георгий Чичинадзе. Пришлось мне, комиссару, принимать командование и прорываться из вражеского окружения. 16 суток пробивались мы к Дону. На семнадцатые переправились через реку на подручных средствах. Почти весь личный состав, двенадцать 120-миллиметровых минометов и 176 лошадей были сохранены и приняли участие в дальнейших боях.

Штурм Г-образного дома, как писал потом в своей книге «На последнем рубеже» А. Родимцев, по определению командующего 62-й армией В. И. Чуйкова, явился лучшим образцом решения сложнейших тактических задач в уличных боях. Он так и подчеркнул, что «эта операция вошла в арсенал 62-й армии как одна из выдающихся».

Захват дома позволил полку за счет ликвидации клина по оврагу Крутому сократить свою линию обороны почти вдвое, а сам дом превратить в серьезный опорный пункт, оснащенный противотанковыми орудиями и станковыми пулеметами, где вся система огня строилась с учетом накопленного опыта в уличных боях.

На всех этажах этого огромного объекта мы установили всего два станковых пулемета и пять-шесть снайперских постов. Остальное оружие было перенесено в подвальные помещения.

В подвалах пробивали стены железобетонных фундаментов, рыли тоннели, в конце которых делали вертикальные выходы. Точка выхода определялась краем нагромождения кирпича от разрушенных стен. Это нагромождение было хорошей маскировкой и не закрывало впереди лежащего пространства.

Построенная таким образом оборона показала свои преимущества уже на второй день. Немцы, подтянув артиллерию, танки и автоматчиков, попытались возвратить дом. Весь огонь, все свое внимание они сосредоточили на наших огневых точках, расположенных на этажах. Вскоре, считая их подавленными, гитлеровцы смело бросили танки и пехоту к стенам дома.

Вот здесь-то, в прямом смысле этого слова, перед фашистами из-под земли ударили наши орудия и противотанковые ружья. Кинжальный пулеметный огонь встретил пехоту.

Шесть тяжелых атак отразил в тот день батальон Мудряка, а сержант адыгеец Меджид Тлий подбил из 45-миллиметрового орудия два танка.

Долго еще неистовствовали гитлеровцы. Но мы, отражая их атаки, продолжали закрепляться, совершенствовали подходы к дому от реки.

Вскоре к нам повалили гости. У нас часто стали бывать командиры и солдаты не только нашей, но и других дивизий.

Капитан Мудряк, закрепившийся со своим батальоном в доме, был хорошим начальником гарнизона — этого крупнейшего опорного пункта — и отличным экскурсоводом. А посетителей с каждым днем становилось все больше и больше.

Первыми пришли товарищи из пулеметного батальона. Это — комбат Плетухин, ставший к этому времени майором, Шарафутдинов и Люда Гумилина. Обойдя со мной дом, они горячо поздравили нас с боевым успехом.

— Ну, а вы как живете? — спросил я гостей.

— Да как? Все эти два дня, пока вы их тут молотили, мы ходили сами не свои, — призналась Люда.

— Раз пять я пытался звонить вам, но разве здесь было до меня, — добавил Плетухин.

— Спасибо вам, друзья, за доброе слово, — поблагодарил я товарищей. — Садитесь, дорогие, рассказывайте о своих делах. Как там новый замполит?

— Наши дела по-прежнему хороши, — примащиваясь поудобнее на кирпичах, начал Плетухин. — А насчет замполита… Что можно сказать? Бесстрашный, строгий и в то же время душевный, чуткий человек. После вашего ухода раза два еще немцы пытались прорваться по берегу. Но мы так же, как и при вас, всыпали им, и они притихли. Меньше стали осаждать пивоваренный завод.

— Пивоваренный… Кстати, как там чувствует себя Иван Сидорович?

— Жив-здоров. Только с командирами рот ему все-таки не везет. Третьего назначили. Полякова, помните? Вначале командиром взвода, а потом замкомроты был…

— Как же не помнить Алексея Ивановича? Боевой командир.

— Тот самый Поляков, что приходил к вам на меня жаловаться, — уточнила Люда.

— Смешная история была, — вспомнил я.

— А я что-то не слыхал. Расскажите, — попросил майор.

— Рассказывайте, Люда, — предложил я девушке.

— Было это во время сильного ледохода. У меня вышли все медикаменты, а у Полякова разболелся живот. Корчится, просит помощи. Я налила полмензурки реванола. Выпил он. Полегчало. Отлежался малость, ушел, а через несколько минут вернулся.

— Люда, ты чем меня напоила?

— Лекарством, — говорю.

— Лекарством-то лекарством. А каким?

— Обыкновенным.

Поляков подошел к столику, на котором стояла бутылка с желтой жидкостью, прочитал: «Наружное… Реванол».

— Ах, вот ты чем напоила меня! Какой же ты врач после этого? Этой дрянью раны промывают, а ты дала мне пить… — и кинулся на меня с кулаками. Я выскочила из блиндажа, он за мной. — Никуда ты от меня не убежишь. Я тебя проучу. Пошли к комиссару…

Ну, а дальше что было, пусть расскажет комиссар.

— А дальше Поляков все это мне и выложил. Потом попросил наказать Люду. Но вам-то полегчало? — спросил я его.

— Полегчало, товарищ комиссар. Только вот, как вспомню, что этой жидкостью раны промывают, так…

— Все пройдет, товарищ старший лейтенант. Можете идти.

Поляков козырнул и ушел. Я дал Людмиле нагоняй, чтоб она, применяя психотерапию, аккуратней хранила медицинскую тайну.

Когда я закончил рассказ, все от души посмеялись.

— Все это прошлое. Рассказывайте лучше о сегодняшних днях батальона.

— Что о них рассказывать?.. Стоим на месте, воюем. Снайпер Насретдинов на своем боевом счету уже более тридцати убитых фашистов имеет, — сообщил Плетухин.

— А как там сержант Родичев, жив, здоров?

— Это наша гордость. Вы помните курганчик, против Госбанка, который он отбил в первые дни?

— А как же, помню.

— Так вот этот курганчик Николай превратил в неприступный бастион. Сколько его фашисты штурмовали — взять не смогли. По неполным подсчетам, пулеметный расчет Родичева истребил около двухсот захватчиков.

— Молодец Николай! Передайте ему мой сердечный привет и пожелание бить так же фашистов и дальше до полной победы.

— Обязательно передам. Да вот еще. чуть не забыл.

Привет вам от Харитонова. Пишет, что занимается по десять-двенадцать часов в сутки. Программу усваивает хорошо. По окончании возвратится в дивизию. Полк, наверное, дадут ему?

— Возможно. Теперь-то он справится и с полком, — заключил я.

Плетухин посмотрел на часы и заторопился:

— Пожалуй, нам пора идти…

Проводив гостей, я вошел в штабной блиндаж. Здесь, как всегда, мерцала коптилка, пахло сыростью.

— Вот он, сам явился. А мы за тобой хотели посылать. Знакомьтесь. Военный корреспондент, — сказал Данилов.

Со стула поднялся капитан выше среднего роста, широкоплечий, несколько располневший.

— Каплер, Алексей Яковлевич, — подавая мне руку, представился капитан.

— Каплер? Что-то вроде знакомая фамилия, — улыбнулся я.

— Еще бы не знакомая! Кинофильм «Ленин в Октябре» видел? Так вот, он и есть автор сценария, — пояснил подполковник.

— Правда?! — вырвалось у меня.

— Представьте себе, правда, — улыбнулся Каплер.

— Чем могу быть полезен вам?

— Алексея Яковлевича интересует Г-образный дом, разумеется. Нужно показать ему все и рассказать подробно о штурме.

— Серьезно, хотите пройти туда? — спросил я журналиста.

— Очень даже… А почему вы так спрашиваете?

— Туда идти небезопасно.

— Но вы же ходите. А почему я не могу пройти вместе с вами?

— Мы не ходим, а ползаем.

— И я поползу…

— Прямо из Москвы? — перевел я разговор в другое русло.

— Да. Прямо из Москвы, — улыбнулся капитан.

«Прыткий. Ну, ничего, посмотрим, как ты поползешь. Это тебе не кино снимать», — подумал я с некоторым ехидным превосходством. А вслух сказал:

— Я готов. Можем идти.

Мы вышли из блиндажа. На дворе вечерело. Висел сырой туман.

Миновав Крутой овраг, узким ходом сообщения мы вползли в блиндаж, откуда я руководил штурмом.

Припав к амбразуре, Алексей Яковлевич долго рассматривал черный силуэт дома. При этом он без конца задавал вопросы. Его интересовало все: откуда стреляли немцы, откуда били наши пулеметы, сорокапятки, где кричали «ура» ложные группы, кто ими руководил, в чем заключался смысл штурма… Все он записывал в свой блокнот.

«Дотошный», — определил я и стал проникаться к нему уважением.

Из блиндажа мы поползли в Г-образный дом. Где-то на пол пути вдруг послышался нарастающий, с понижением тона свист. В тот же миг над нами ослепительно сверкнуло и грохнуло так, будто взорвался земной шар. В траншею обрушились комья мерзлой земли и снега.

— Хорошо рвануло, — усмехнулся корреспондент.

— Вам приходилось уже быть на передовой?

— Не раз. Даже в глубоком тылу врага у партизан…

«Ну, и ну! А я-то принял тебя за щелкопера», — думал я.

Из блиндажа мы без особых происшествий добрались до места. В Г-образном доме капитан не пропускал ни одного гвардейца, чтобы не расспросить его, что он чувствовал и что именно делал во время штурма, старался запомнить их лица, присматривался к их манерам. Потом попросил показать ему хотя бы одну огневую точку противника.

— Что вы, товарищ капитан! Это очень опасно, — предупредил Мудряк.

— Но вы же смотрите?

— Мы… Нам положено… — сбился комбат.

— А вы и мне положите…

Каплер добился своего. Через пулеметную амбразуру он увидел на той стороне улицы, в стене 38-й школы, не только черные дыры-бойницы, но и вражескую стрельбу из пулемета и остался с нами ночевать.

Утром появился кинооператор Орлянкин.

— Хочу доснять некоторые детали штурма и особо отличившихся героев боя. Ночью все это нельзя было снять.

— Это верно, — согласился я.

Съемки заняли у нас почти целый день и закончились тем, что Орлянкин предложил мне сняться крупным планом, отдающим распоряжения по телефону.

Когда было подобрано место и я уже сидел с микрофоном у рта, к нам подошел кто-то в черной каракулевой папахе. Кинооператор глянул и вдруг сказал:

— Стоп! А ну-ка, товарищ майор, наденьте эту шапку.

— Зачем, это же не по форме будет.

— Не по форме, зато здорово.

Чего не сделаешь перед объективом кинокамеры. Надел я эту папаху и лихо заломил ее верх назад.

— Ну вот видите, как настоящий Чапаев стали, — довольно улыбался Орлянкин.

Тихо протарахтела кинокамера, и съемка завершилась.

В конце дня гости собрались уходить. Я провел их по лабиринту руин на восточную стену дома. Здесь Каплер сказал:

— А знаете что, братцы? Давайте снимемся на фоне этой развалины.

— Идея! — подхватил Орлянкин.

Я поддержал их…

Шло время. И вот ровно через двадцать шесть лет я снова увидел Алексея Яковлевича… на экране своего телевизора. Он вел кинопанораму и в конце передачи показал четыре фотографии.

Среди них была и та, фронтовая, снятая у Г-образного дома. Конечно, я в тот же вечер написал Алексею Яковлевичу письмо и попросил выслать мне эту фотографию. Он выполнил мою просьбу. Теперь я храню эту фотографию как самую дорогую для меня реликвию.

После Каплера и Орлянкина в Г-образном доме побывали писатель Николай Вирта и многие журналисты.

По этому случаю Данилов как-то заметил:

— А что, товарищи, не думаете ли вы, что эти писатели, журналисты могут и перехвалить нас?

Однако его опасения оказались напрасными. Прошло немало времени, но никто из них не написал об этом штурме ни слова. И тогда замполит с грустью сказал:

— Что ж, видно, бывает, что и журналисты мимо стреляют.