СЕВЕРНЕЕ МАМАЕВА КУРГАНА

Поздно вечером десятого января меня вызвал к себе Панихин.

— Завтра мы должны сдать свой участок обороны и в течение ночи перебраться в район завода «Красный Октябрь». Вся дивизия переходит туда, — сообщил он мне о только что полученном приказе.

Перемещение дивизии, как мы узнали позже, было связано с весьма важными событиями, происшедшими в Сталинградской битве. Фашистское командование отказалось принять советское предложение о капитуляции.

…Военный совет фронта издал приказ о наступлении. Советские войска приступили к ликвидации окруженной группировки врага.

Сдав участок обороны другой части, полк вечером 10 января, соблюдая тишину и светомаскировку, стал продвигаться к новому месту дислокации. Переход был небольшим, но трудным, не один раз перерытая и исковерканная снарядами и бомбами земля обледенела. Было очень скользко. А в придачу к этому на нашем пути то там, то здесь методично рвались вражеские снаряды.

Где-то на подходе к инструментальному заводу, разбитому до основания, увидели «мертвую зону»: ни одной воронки, ни одного черного пятна на снегу, словно кто волшебной палочкой отвел все бомбы и снаряды.

— Странно! Будто и войны здесь не было, — заметил Мудряк, шедший рядом со мной.

Вскоре загадка раскрылась: пройдя еще несколько метров, мы увидели сотни заснеженных заводских станков, прессов, электромоторов. Они сиротливо стояли рядами вдоль железнодорожного полотна, приготовленные к эвакуации. Обнаружив с воздуха это ценное оборудование, фашисты не дали нашим его вывезти и не стали портить. Видимо, надеялись сами использовать его после захвата Сталинграда.

Утром 11 января полк занял оборону в районе завода «Красный Октябрь» по улице Промысловой. Именно отсюда нам и предстояло наступать, чтобы встретиться с частями Донского фронта и окончательно уничтожить раненого, но еще недобитого фашистского зверя.

Ночное перемещение и сосредоточение нашей дивизии на новом участке обороны фашисты прозевали. Зато весь следующий день они старались отомстить нам за свою оплошность — яростно и методично били из тяжелой артиллерии и минометов.

Готовясь к большим наступательным боям, полк в то же время продолжал совершенствовать оборону занятого им участка, вел разведку, принимал пополнение. В основном к нам прибывали бойцы, как говорится, уже обстрелянные, но человек пятнадцать попало и новичков.

— Что с такими бойцами делать будем? — спросил я командира полка.

— Отбери их в одну группу и направь в первый батальон.

Так я и сделал.

— Принимай пополнение, Григорий Афанасьевич, — сказал я капитану Кулаеву… — Только имей в виду, что ни один из них еще не держал винтовки в руках.

— Пустяки, товарищ майор. К вечеру все будут вояками, — оптимистически ответил комбат.

К концу второго дня я зашел в этот батальон.

— Как учеба? — спросил я бойцов.

— Какая там учеба? Мы теперь сами можем быть инструкторами стрелкового дела, — смеясь, говорили они. — Разрешите показать?

— Давайте.

Пулеметчик взял диск, набил его патронами, зарядил пулемет. Отошел метров на пятьдесят, положил на бугорок немецкую каску, возвратился и прилег к пулемету. Дал по каске очередь и изрешетил ее всю.

Честно скажу, я был в изумлении.

— Если все бойцы так же хорошо овладели и другим видом оружия, вы — кудесник, Григорий Афанасьевич, да и только!

— А что здесь особенного, товарищ майор? Сколько раз в месяц приходилось стрелять и разбирать бойцу пулемет в мирное время? В среднем не больше двух раз. А здесь за эти два дня они разбирали и стреляли из него не меньше, чем по пятьдесят раз. Вот и считайте, что они прошли двухгодичную программу.

Пополнение прибывало. Обучение продолжалось. Тем временем советские войска, нанося удары по окруженной группировке Паулюса, успешно продвигались к Сталинграду. Чтобы не допустить переброску вражеских частей из города на запад, с утра 17 января части 62-й армии перешли в наступление.

В нашей 13-й гвардейской дивизии первым вступил в бой 34-й полк. Всю ночь он готовился к атаке и к рассвету занял исходное положение в непосредственной близости от вражеских позиций.

Накануне наступления офицеры управления полка разошлись по подразделениям. Я оказался в батальоне Кулаева. Он наступал на вражеский гарнизон, укрепившийся в развалине небольшого домика, от которого тянулся ход сообщения к дзотам, расположенным по северо-восточному склону Мамаева кургана.

Начало штурма намечалось на 10.00. Сидя в укрытии, капитан Кулаев с присущей ему нетерпеливостью без конца посматривал на часы и, нервно причмокивая языком, повторял:

— Вах, вах, кто выдумал эту пытку: с рассвета до десяти сидеть без дела под самым носом у фрицев?!

— Не горячись, Григорий Афанасьевич, успеем, — успокаивал я и, чтобы отвлечь его, спросил — Зачем вы сняли медаль «За отвагу»?

— С этой медалью целая история вышла. Иду я вчера по траншее, гляжу: на утоптанном снегу медаль лежит. Вот, думаю, растяпа какой-то потерял награду. Поднял ее, положил в карман. Вечером, когда пришел в блиндаж, снял китель. О! А где же моя медаль? Тут я вспомнил про ту, которую нашел. Посмотрел на номер и выругался— медаль-то оказалась моя. Игла приколки сломалась, понимаете… Нитками пришью сейчас…

Ровно в 10.00 за Волгой раздались залпы артиллерии. Несколько снарядов и мин разорвалось на склоне горы и в глубине обороны противника. Кулаев поднял людей. Гвардейцы — сталинградец Николай Филатов и Зарылкан Нордубаев из Восточного Казахстана — подобрались к развалинам дома, забросали его гранатами. Пэтээровцы били по амбразурам дома.

Объект был взят без особых трудностей. Но дальнейшее продвижение приостановилось.

За развалинами дома лежала ровная полянка, обстреливаемая пулеметами противника. Пройти через нее было невозможно. Попытка использовать ход сообщения, идущий от дома к вражеским огневым точкам, также оказалась безуспешной.

Бронебойщики открыли огонь по пулемету, и вскоре он заглох. Но как только один из бойцов опустился в траншею, огневая точка снова ожила. Атака сорвалась.

В течение дня полк продвинулся местами метров на шестьдесят-восемьдесят, подавил несколько огневых точек и полностью уничтожил два дзота противника.

Конечно, восемьдесят метров — продвижение не такое уж значительное. Однако оно высоко подняло дух гвардейцев: ведь это было первое продвижение на запад.

На второй день полк своим левым флангом достиг юго-западной окраины поселка Красный Октябрь, занял улицы Черноморскую и Техническую.

Батальон Кулаева целый день упорно штурмовал дзоты, но овладеть ими так и не смог.

Вечером в распоряжение комбата Панихин прислал два 45-миллиметровых орудия и несколько ящиков гранат. Кроме того, пообещал утром дополнительно обработать вражеские дзоты полковой артиллерией.

— Теперь мы им устроим сабантуй, — грозился Кулаев.

Этот самый «сабантуй» начался около девяти часов утра. Дивизионный артиллерийский полк открыл огонь по дальним вражеским минометным позициям, расположенным по северо-западным склонам Мамаева кургана. Минометы и орудия полка ударили по дзотам и траншеям. Штурмовые группы батальона поднялись, стремительно бросились за огневым валом. В их боевых порядках двигались сорокапятки.

И вот вражеские дзоты совсем рядом. Рвавшиеся над ними наши мины и снаряды стали угрожать бойцам батальона. Кулаев попросил артиллеристов полка перенести огонь в глубь обороны противника. По дзотам стали бить орудия из боевых порядков штурмовых групп. Бойцы пустили в дело автоматы и приготовили гранаты.

Как только наши солдаты снова попали в зону поражения осколками своих снарядов, сорока-пятки прекратили огонь. В действие вступила «карманная артиллерия»: в траншеи и амбразуры дзотов полетели ручные гранаты.

Когда бой утих, Панихин спросил по телефону:

— Как ваши успехи?

— Отлично. Только вот, товарищ подполковник, фрицы на нас в обиде. Говорят, мы им огнем артиллерии не дали не только стрелять, но даже и рук поднять, чтобы сдаться в плен.

К вечеру полк пробил брешь в обороне противника на северо-восточных склонах Мамаева кургана, захватил несколько дзотов, четыре пулемета и два орудия, стал развивать удар в направлении поселка Тир. Продвинулись в этот день и другие части дивизии.

В последующие дни в этом районе в стане врага было как в растревоженном муравейнике. Днем и ночью на машинах и пешком немцы двигались то в сторону поселка Красный Октябрь, то обратно к высотам 112,0 и 107,5. Их артиллерия заметно ослабела, почти совсем не появлялись самолеты. Только изредка по ночам на парашютах им сбрасывали контейнеры с боеприпасами и продовольствием. Но это уже не могло изменить ход развернувшихся событий: кольцо огненного вала, замкнувшееся на Дону, неудержимо сужалось.

Сбрасываемые на парашютах продукты и боеприпасы для трехсоттысячной армии были, как говорится, каплей в море. Окруженное войско голодало, мерзло, к тому же у него появился такой грозный внутренний «противник», как сыпной тиф…

Чтобы легче было ликвидировать окруженную группировку врага, советское командование решило расколоть ее на две части.

С утра 22 января после артиллерийской и авиационной подготовки войска 21-й армии, ломая сопротивление противника, взяли направление на поселок Красный Октябрь. В то же время с востока усилила натиск 62-я армия.

В ночь на 26 января батальон Кулаева готовился к штурму Мамаева кургана с северо-западной стороны. У последнего вагона сгоревшего товарного состава, стоявшего на изгибе железной дороги, опоясывавшей курган, под насыпью был сооружен НП. Когда я добрался до него, уже перевалило за полночь.

— Где комбат? — спросил я телефониста.

— Размещает штурмовые группы. С ним установлена связь. Хотите поговорить?

— Давайте.

— Я сейчас подойду к вам, товарищ майор, — отозвался Кулаев на другом конце провода.

Спустя несколько минут капитан появился у вагона. Шинель, шапка-ушанка и черная борода его были покрыты инеем. Он был похож на деда-мороза.

— Все готово к штурму, товарищ майор. Но боюсь, что без движения наши люди могут окоченеть к утру. Чертовский мороз, да еще этот «северянин» проклятый прямо насквозь пронизывает, — комбат зябко поежился, тихо крякнул и посмотрел в небо.

— К утру, наверное, будет еще холоднее. Видите, как ясно светят звезды?.. Ого, что это?

Мы прислушались. С запада донеслась отчетливая канонада.

— Что бы это значило? Неужели наши приближаются? — сказал капитан.

Да, сомнений не было — работала наша родная «катюша». Я доложил об этом командиру полка, а тот, в свою очередь, комдиву.

Капитан оживился и побежал в батальон.

К утру мороз усилился, но гвардейцы не замечали его — их согревала близость победы.

Над вершиной Мамаева кургана медленно занимался рассвет. А снизу, от Волги, тянуло густым туманом. Я позвонил Кулаеву.

— Как себя чувствуете?

— Все в порядке! Бойцы с нетерпением ждут, когда заговорит наша артиллерия. Противник ведет себя спокойно. Не подозревает о наших планах. Перед нами лежит черное, изрытое минами и снарядами поле. Минуточку, товарищ майор… — Капитан оборвал разговор.

— Что там случилось? — спросил я комбата, когда он снова заговорил.

— Понимаете… Я даже не знаю, как вам коротко объяснить. Вдруг мне доложили, что левее нас какое-то подразделение штурмует немецкое проволочное заграждение. Я присмотрелся и сквозь туман действительно увидел 45-миллиметровое орудие, у которого наводчик припал к окуляру. В нескольких метрах от него станковый пулемет с пулеметчиком, а в стороне, стоя на коленях, боец изготовился метнуть гранату. Двое лежат у самой проволочной паутины… — капитан на секунду умолк.

— А дальше что? — нетерпеливо спросил я.

— А дальше, сколько я ни смотрел, они так и продолжали лежать без движения, припорошенные снегом.

— Ну что ж, Григорий Афанасьевич, что не успели сделать те воины, сделаем мы. Будьте готовы, через три минуты заговорят «тульские самовары» (так бойцы называли минометы)…

Ровно в назначенное время в небе появились темно-зеленые «илы» и серебристые бомбардировщики. От их бомб и залпов тысяч орудий и минометов с левобережья дрогнул утренний воздух, а склоны высот и оврагов, занятые врагом, покрылись черными пятнами. Всюду слышалось «ура». Все войска действовали по строго согласованному плану в направлении Городища, откуда все отчетливее и слышнее доносился неумолкаемый грохот артиллерии наступающей 21-й армии Донского фронта.

Батальон Кулаева двинулся на вражеские проволочные заграждения, опоясывавшие Мамаев курган.

Вначале казалось, что гитлеровцы без боя решили оставить эту «злополучную» высоту, за которую положили не одну тысячу своих солдат и офицеров. Без единого выстрела они подпустили батальон к проволочному заграждению, а потом уже открыли огонь.

Два солдата были ранены. Любимица батальона санинструктор Наташа — маленькая хрупкая девушка (фамилии ее не помню) — стащила раненых в воронку, перевязала. Одного из них положила на волокушу, потащила под гору.

— Куда ты, Наташа, ложись! — крикнули ей.

Но было уже поздно. Мина разорвала в клочья волокушу, а девушку швырнула в воронку.

— Наташу убили! — разнеслось по батальону.

Два бойца бросились к девушке.

— Наташа, Наташа! — окликнули они разом.

— Я здесь! Кого-то перевязать надо? Я сейчас… — отозвалась девушка ослабевшим голосом, пытаясь подняться, и упала лицом на землю. На ее шинели, под правой лопаткой, быстро увеличивалось алое пятно.

— Давай скорей бинт! — сказал гвардеец постарше, обросший рыжей бородой, прижимая ладонями липкую шинель на плече и груди девушки.

— Есть бинты..

— Теперь сними с нее шинель, да так, чтобы ей не было больно. Лучше разрежь…

— Так она же замерзнет потом без шинели.

— Свою отдам, — возразил старший, глядя на побледневшее лицо девушки, и сам принялся резать на ней одежду.

— Ух, как тебя угостили, Наташенька. Ну, ничего, доченька, крепись, до свадьбы заживет…

Широко раскрыв голубые глаза, девушка молча смотрела в небо.

Гвардейцы перевязали ее бинтами, окутали своими шинелями. Рыжий сказал:

— Ты оставайся с ней, а я к ребятам, — и пополз к товарищам.

Тем временем на НП поднесли раненого. Весь в бинтах, он тяжело стонал.

— Кого принесли? — спросил я.

— Разведчика. Славку Белова.

— Славку?! — вырвалось у меня, и я бросился к нему. — Дорогой мой, как это ты не уберег себя?

— Осколком мины, товарищ майор, — дрожащим голосом ответил Белов, и глаза его наполнились слезами.

— Крепись, Слава, в госпитале поправишься, и мы еще повоюем.

— Это верно, да только убывать отсюда, когда наши подходят с запада… Обидно… — Славка всхлипнул.

— Несите его, ребята, — приказал я, обняв худенькие Славкины плечи и крепко поцеловав его в обескровленную щеку.

А солдаты, преодолев проволочные заграждения, уже завязали бой в траншеях врага. За траншеями, совсем рядом, круто поднималась выпуклая вершина Мамаева кургана. Из-за нее взошло солнце. Оно осветило заснеженную приволжскую равнину. По ней, развернувшись широким фронтом, с запада шли советские танки и боевые порядки пехоты.

— Наши! Ура! Наши идут! — загудело по всему склону горы. В воздухе замелькали шапки и рукавицы.

Гитлеровцам явно не по душе пришелся наш восторг. Они усилили артиллерийский и минометный огонь, оказывали бешеное сопротивление в траншеях. Но наши воины с удесятеренной энергией штурмовали их окопы и дзоты.

2-й и 3-й батальоны решительными ударами выбили гитлеровцев из ряда траншей у Тира, за железной дорогой и, оставив там небольшое прикрытие, двинулись навстречу приближающейся группе воинов Донского фронта.

После короткого знакомства наши комбаты и представитель политотдела майор Л. П. Корень вручили встретившемуся подразделению Красное знамя.

Встреча превратилась в немноголюдный, но бурный митинг. Незнакомые солдаты, пропахшие пороховым дымом и потом, крепко обнимались, хлопали друг друга по плечам. В их глазах сверкали слезы. Слышались возгласы: «Привет гвардейцам Родимцева!», «Смерть фашистским оккупантам!», «Да здравствует наша победа!»

Наблюдая со своего НП, я докладывал обо всем этом Панихину. А спустя какое-то время он сообщил мне, что соединились с частями Донского фронта и воины 39-го и 42-го полков, и попросил меня спуститься на КП полка.

Соединившиеся у Мамаева кургана войска Донского фронта и 62-й армии разрезали окруженную фашистскую группировку на две части. Одна из них оказалась южнее Мамаева кургана, в центре города, со своим главнокомандующим Паулюсом; другая — севернее кургана. Ее-то, другую, нам и предстояло добивать.

Сразу же после встречи с войсками Донского фронта 34-й полк перебросили под южный склон высоты 112,0, которую опоясали три яруса вражеских дзотов и траншей. Система огня у них была построена так, что нижняя группа дзотов защищалась перекрестным огнем пулеметов, расположенных в среднем и верхнем поясах. Целый день полк штурмовал курган, но безуспешно.

Наступил морозный и темный вечер. Капитан Кулаев подошел к командиру полка.

— Разрешите мне, товарищ подполковник, попробовать ночью захватить один из вражеских дзотов? Я возьму с собой не больше трех солдат.

Панихин подумал и разрешил.

Всю ночь капитан ползал в снежных сугробах в обороне противника, а на рассвете явился с фашистом чуть ли не двухметрового роста.

— Какой там был интересный момент, — рассказывал Кулаев. — Мы вошли в их дзот с тыла по траншее. Этот верзила, — комбат указал на гитлеровца, — сидел у пулемета, уткнув рыло в амбразуру. Другой подбрасывал чурки в «душегрейку». В темноте принял нас за своих, стал докладывать мне. А этот обернулся да как заорет на него. По-видимому, сказал: «Дурак, кому ты докладываешь?» Тот сразу выхватил из ножен кинжал, а я как засветил ему пистолетом в висок, он и отдал концы. Тем временем два гвардейца справились с другими пятью гитлеровцами, лежавшими на нарах. Ну, а у этого потом и язык отнялся, стоит и икает. А я думаю: икай себе, только не кричи, для надежности дал ему подзатыльник и повел сюда.

— А где же ваши бойцы? — озабоченно спросил комбата командир полка.

— Как где? Там, в блиндаже. Мы его переоборудовали… Я туда послал еще людей, — спокойно ответил капитан.

Захваченный Кулаевым вражеский блиндаж дал возможность нашим бойцам проникнуть в ходы сообщения не только первого, но и второго и третьего поясов обороны противника. И это решило исход боя за овладение мощным узлом сопротивления врага.

С высоты 112,0 полк перешел к заводу «Баррикады». Здесь он с ходу очистил от фашистов улицы Красноармейскую и Центральную.

К вечеру того же дня полк выбыл в распоряжение командующего 62-й армией и получил задачу овладеть опорным пунктом врага, расположенным в районе хлебозавода по улице Стальной.

Подтянув вплотную к заводу батальон, Мудряк тщательно произвел разведку. Он установил, что главный опорный пункт гитлеровцев находится не на хлебозаводе, а несколько дальше от него — в трех домах из красного кирпича, стоящих рядом, окна и двери которых укреплены, а подходы к ним — заминированы.

Получив такие сведения, Панихин сказал:

— Кажется, это будет последний серьезный штурм.

— Разрешите мне туда отправиться? — попросил я.

— Об этом и речь идет, — усмехнулся подполковник.

В течение всего дня мы изучали эти дома и подступы к ним и пришли к заключению, что овладеть этим опорным пунктом без артиллерии невозможно. Доложили об этом командиру полка.

— Будет артиллерия, — коротко ответил Панихин.

Поздно вечером полковые артиллеристы прикатили в батальон два орудия и установили их против домов — в развалинах через улицу. Прибыло пополнение — человек тридцать пехотинцев.

Штурм назначался на рассвете. И тут нам, как говорится, чертовски повезло: около четырех часов утра на КП батальона неожиданно появился майор-танкист. В его распоряжении было что-то около двенадцати или шестнадцати танков. Шли они на выполнение какого-то особого задания.

— Помогите нам, товарищ майор, ликвидировать это фашистское гнездо, — попросили мы танкиста.

Вначале майор и слушать не хотел. Потом переговорил с кем-то по рации и согласился поддержать нас двумя танками.

У нас было все готово к штурму. Солдаты с нетерпением ждали сигнала. А гитлеровцы вели себя так тихо, будто их уже не было в этих домах.

«Чтобы не разрушать напрасно дома, надо проверить», — смекнул Мудряк и приказал одновременно из разных мест дать очереди из автоматов по окнам и выходам из подвалов. В тот же момент изо всех домов последовал ответный огонь.

— Ага, значит, вы никуда не удрали, — сказал комбат и пустил в небо зеленую ракету.

Грохнули полковые орудия. Их поддержали танки. Гитлеровцы снова умолкли.

— Сдавайтесь! — крикнул кто-то из бойцов.

Фашисты не отвечали.

— Удрали, черти! — сказал солдат и поднялся над развалинами.

Тут же в морозном воздухе сухо протрещала пулеметная очередь. Над головой солдата просвистели пули.

— Ожили, сволочи! Дать по ним еще огонька из орудий! — распорядился Мудряк.

Один миг, и над домами снова поднялась красная пыль. Когда она чуть рассеялась, из подвала левого дома показался фашист. Над его головой развевалась белая простыня. Подняв руки с полотенцами, робко стали выходить и другие вояки. Их было человек пятьдесят. Выйдя на улицу, они беспорядочно кучковались, не зная, куда идти.

— Ком сюда! — крикнул им гвардеец и махнул рукой.

Прижимаясь друг к другу и озираясь по сторонам, фашисты подошли к нам. Мы дали им одного сопровождающего автоматчика и отправили на сборный пункт пленных.

Из других домов фашисты не выходили. Но они и не стреляли.

— Сдавайтесь! — снова предложили гвардейцы.

Ответа не последовало.

— Сейчас они отзовутся, — сказал танкист и повернул башню танка так, что дуло орудия стало смотреть прямо в дверь подвала, и дал туда, один за другим, два выстрела.

— Ну, вот… Я так и знал, что этот язык для них будет понятнее, — улыбнулся танкист, заметив, как враги поспешно стали выбираться из подземелья. Их было человек семьдесят.

Самой трусливой оказалась группа в третьем доме. Сложив оружие в темном помещении, гитлеровцы жались друг к другу, боясь показаться на улицу. Пришлось нашим бойцам помочь им вылезти оттуда. А их было не меньше восьмидесяти.

Утром 1 февраля до нас дошла радостная весть о том, что 31 января полностью капитулировала вражеская группировка южнее Мамаева кургана и пленен сам командующий 6-й армией Паулюс, вдруг ставший фельдмаршалом.

2 февраля нам довелось быть свидетелями катастрофы громадной и сильной группировки вражеских войск.

На рассвете того дня Дмитрий Иванович сказал мне:

— Вам придется сейчас пойти в батальон Гущина, который находится на перекрестке железной и шоссейной дорог. Это очень ответственный район. Там не исключена возможность появления противника крупными подразделениями со стороны станции Гумрак.

Командный пункт Гущина помещался в подвале какого-то большого кирпичного здания. С высоты его разбитых стен хорошо просматривалась окрестность.

С рассвета бойцы батальона были заняты выискиванием немцев, прятавшихся в одиночку и группами в подвалах и развалинах. Они все еще на что-то надеялись или боялись сдаваться в плен.

Около десяти часов утра запищал телефон. С наблюдательного пункта докладывали:

— В стороне железнодорожной станции Гумрак на заснеженном поле замечена черная полоса. Она как будто движется в нашем направлении.

Мы с Гущиным поднялись на здание и в бинокли увидели длинную колонну, конца которой не было видно. Всматриваясь в нее, стали все отчетливее различать и фигуры людей, обмотанных тряпьем, с огромными скатками за плечами. Ясно было, что идут немцы. Оружия у них не видно.

— Сколько у вас человек? — спросил я комбата.

— Пятьдесят шесть.

— Что же мы будем делать с этой тучей? Ведь там, пожалуй, около двух тысяч.

— В плен будем брать, — задорно сказал комбат.

— Брать-то брать, но такая масса может раздавить нас и без оружия. Нужно остановить их подальше отсюда, а потом пропускать мелкими группами.

— Правильно, — согласился капитан.

Мы подобрали двух боевых гвардейцев и послали навстречу вражеской колонне. Обо всем этом доложил командиру полка. В свою очередь, он связался с генералом Родимцевым и сообщил нам, что решение наше правильное.

Тем временем наши парламентеры подошли к головной вражеской колонне, остановили ее и привели оттуда трех офицеров. Мы не стали интересоваться их званиями, номерами частей, так как это уже не имело для нас никакого значения.

— Сдаемся в плен, — сказал один из них, старший по возрасту.

— Сколько человек?

— Точно не знаю. Но тысяча с половиной, а то и больше будет.

Его продолговатое лицо с острым подбородком, обвислыми щеками и длинным горбатым носом обросло густой бородой. Замызганная, с потускневшей позолотой на погонах шинель воняла дымом и дустом. Он весь дрожал, точно его трясла тропическая лихорадка. Все это вызвало у меня отвращение, и я подумал: «Каким же ты жалким стал, завоеватель третьего рейха. Куда девалась твоя былая спесь, когда ты с огнем и мечом проходил по Европе, грабил и уничтожал города и села, вешал и убивал наших детей и стариков?»

И здесь в моей памяти воскрес случай, происшедший в 1941 году. 75-я стрелковая дивизия, в которой я был старшим инструктором политотдела, ночью с боями отошла от города Прилуки и километрах в четырех от него заняла оборону. Взошло солнце, и из боевого охранения доложили, что по шоссейной дороге из города едет мотоциклист.

— Пропустите его, — распорядился командир 28-го полка.

Вскоре мотоциклист оказался на КП полка. Он слез с мотоцикла, сделал несколько шагов, резко выбросил вперед кулак, выкрикнул:

— Хайль Гитлер! — Осмотревшись вокруг, с независимым видом спросил: — Кто здесь есть старший?

— Я, — ответил командир полка, удивленно глядя на странного гостя. — А в чем дело?

— Я тороплюсь нах Москва. Мне нужен проводник, хорошо знающий туда дорога. Надеюсь, у вас найдется такой человек?

— Конечно. А почему вы так спешите туда?_ улыбнулся командир полка.

— А разве вы не знайт, что не сегодня завтра наши войска возмут ваша столица и война будет окончена? — уверенно сказал фашист. Он не спеша достал из кармана кителя носовой платок, снял фуражку, вытер лоб. — И все, кто войдет в нее в первые два дня, будут иметь особый награда, в том числа и земля под Москвой. Я, гауптман немецкой армии, тоже хочу иметь такой награда, поэтому спешу. Если вы дает мне хороший проводник, я буду ходатай перед своим командованием награждать вас. Противный случай будем повесить.

Стоявший в стороне лейтенант кивнул в сторону гитлеровца, покрутил указательным пальцем у своего виска, махнул рукой: дескать, рехнулся фашист.

— Взять мерзавца, — приказал командир полка.

Гитлеровец шатнулся в мою сторону От него пахнуло шнапсом.

Бойцы обезоружили гауптмана и спустили в погреб. Там он просидел часа три. Потом его снова доставили к командиру полка.

— Так куда ты спешишь? Рассказывай толком.

Немец повторил все то, что он уже говорил.

Значит, он был не пьян и совсем не умалишенный, как мы подумали, а просто наглый, как все фашисты в тот период войны, устрашавшие всех виселицами и расстрелами…

Теперь завоеватели стояли перед нами у разбитых стен Сталинграда и дрожали за свои шкуры…

Закончив опросы, я приказал этим офицерам отправиться к колонне и отделять от нее по 300–500 человек. На каждую такую группу мы выделяли по одному сопровождающему, и он отводил ее на Волгу. Здесь пленные собирались тысячами и без конвоя шли вверх по реке на сборный пункт.

Такого, наверное, в истории войн еще не было!

Шли они, медленно переставляя ноги, обмотанные в тряпье и обутые в огромные соломенные снегоступы, держась друг за друга, чтобы не упасть от бессилия.

Идя по толстому льду могучей русской реки, не одному из них, наверное, подумалось тогда: «Зачем я шел сюда? Что мне здесь было нужно?»— и проклинал самого себя и всех тех, кто толкнул его на эту гибель.

Во второй половине дня меня вызвал к себе Панихин. Отправляясь с ординарцем к Дмитрию Ивановичу, мы увидели на дороге спешившую куда-то группу бойцов. Дойдя до перекрестка, где стояли сгоревшие танки и автомашины, они вдруг остановились, сняли головные уборы и замерли. Потом надели шапки и поспешили дальше.

— Что они там увидели? — спросил ординарец.

— Пойдем, узнаем.

Между танками и автомашинами лежали трупы фашистов и советских воинов, видно, погибших в рукопашной схватке. А чуть дальше, словно живой, запрокинув голову и подняв над ней руку с гранатой, стоял на коленях застывший советский герой. Перед ним-то и снимали головные уборы гвардейцы. Мы тоже почтили его память.

Этот солдат и все виденное там запомнилось мне на всю жизнь. И теперь, когда я вижу памятник погибшим воинам, эта картина каждый раз оживает передо мной.

Выслушав мой доклад о пленении 3-м батальоном более тысячи шестисот солдат и офицеров противника, Дмитрий Иванович сказал:

— Сегодня сдались основные части северной группировки, но на территории завода «Баррикады» остались еще какие-то силы гитлеровцев. Вот от них-то нам и предстоит очистить завод.

Всю ночь мы подтягивали батальоны к заводу.

Утром фашисты встретили нас автоматным огнем, который они вели из недостроенного цеха.

Панихин распорядился дать по ним «огонька» полковой артиллерии. После этого два наших бойца ворвались туда и через несколько минут вывели группу немцев, человек в шестьдесят. Они были с ног до головы укутаны одеялами и разным тряпьем.

— Почему не хотели сдаваться? — спросил Панихин.

— Нэйн, нэйн, хотель! — залепетали они в один голос. — Это там один стрелял. Мы ему сами капут сделали.

— Ефрейтор капут, Гитлер капут, — добавил один из них и плутовато улыбнулся.

— Посмотреть на твой вид, так ты и сам давно уже капут, — сказал гвардеец.

— Нэйн, нэйн! Мне капут не надо! — испуганно закричал гитлеровец и упал на колени, показывая два пальца, бормоча:

— Мой цвай киндер, капут не надо! Цвай киндер…

— Ишь, вспомнил своих киндеров, а как наших товарищей убивал, так и не думал, что у них тоже есть киндеры… — сказал гвардеец сурово.

— Брось ты его к чертям, пусть своих догоняет, а то потом его одного туда придется вести, — сказал другой солдат.

— Ну, хватит, беги… Шнель, шнель отсюда! — крикнул гвардеец.

Пока мы разбирались с пленными, наши батальоны ворвались в расположение завода и растеклись по цехам. Всюду трещали пулеметы и автоматы, рвались гранаты, раздавались крики «ура». Все это в пустых разрушенных цехах повторялось и усиливалось эхом, отчего стоял сплошной гул, в котором ничего невозможно было понять.

Засевшие на заводе гитлеровцы не сопротивлялись открыто, но и не сдавались. Бой принял неопределенный и, вместе с тем, коварный характер. Какая-то часть немцев поднимала руки, а притаившиеся за углом стены или за станком один-два гитлеровца подкарауливали наших воинов и стреляли в них.

— Нужно через рупор разъяснить им о бессмысленном сопротивлении и кровопролитии, — предложил Данилов.

Взяв рупор, я с переводчиком отправился в 1-й батальон, который дрался в механическом цехе. Цех внутри был разделен на две половины проходом, метров в пять-шесть шириной. Под одной из его половин было большое железобетонное подвальное помещение. В нем и сгрудились немцы, предварительно забаррикадировав подступы.

— Солдаты и офицеры разбитой 6-й немецкой армии! 31 января сдался в плен советским войскам ее командующий фельдмаршал фон Паулюс, и безоговорочно капитулировали войска, действовавшие под его руководством в центре города. Вчера сдались в плен немецкие части севернее Мамаева кургана.

Гитлеровцы в ответ не стреляли. Я, ободренный, продолжал:

— Командование советских войск предлагает вам во избежание бессмысленного кровопролития и лишних жертв немедленно прекратить всякое сопротивление, сложить оружие и безоговорочно сдаться в плен. В противном случае оно будет вынуждено отдать приказ очистить от вас территорию, завода силой… Ответа ждем пять минут…

Не прошло и трех минут, как из разных закоулков стали выползать солдаты, за ними младшие чины, а потом уже, трусливо озираясь, потянулись и старшие офицеры. Подняв руки, они подходили к нам и твердили одно и то же: «Гитлер капут, Гитлер капут!»

Оказалось, что в этом подвале помещался штаб дивизии. И не случайно там скопилось более трехсот гитлеровцев. Самого командира дивизии не было. Штабные офицеры объяснили, что он якобы 25 января был вызван Паулюсом и не вернулся.

Отправив группу пленных на сборный пункт, мы спустились в подвал. Он состоял из трех или четырех довольно просторных помещений, соединенных между собой проходами.

В отсеке, где размещался штаб дивизии, была мощная радиостанция. В ней еще светились лампы, а в наушниках приемника посвистывала морзянка. Видно, радист передал последнюю радиограмму о катастрофе дивизии и, не дождавшись ответа, сдался в плен.

В помещении пахло дымом, валялись клочки каких-то документов. Все важное, наверное, было сожжено.

«Поэтому-то они и сопротивлялись, чтобы выиграть время для уничтожения документов», — сделал я вывод.

Гвардейцы привели рядового немца. По откормленному и выбритому лицу его не видно было, чтобы он переживал вместе со всеми голод.

— Где вы его нашли? — спросил я.

— В кладовой, под мешками.

— Кто ты?

— Офицерский повар.

Солдат заученно повторил, что уже было сказано другими об исчезновении командира дивизии.

— Рассказывай, чем кормил своих офицеров последние дни?

— Ничем. Все капут!

— Как капут? А вот сколько мяса, — сказал гвардеец и вытряхнул из мешка половину задней конской ноги с подкованным копытом.

— И это все? — спросил я.

— Все, все… — бормотал повар.

— Плохи были дела твоих офицеров, коль они доедали и копыта с подковами, — усмехнувшись, сказал Кулаев.

— Плохо, плохо дело…

В смежном подвале располагался медпункт. В нем лежало человек восемьдесят раненых и обмороженных солдат и офицеров.

Не задерживаясь около них, мы последовали за своими штурмовыми группами, которые не успевали направлять к нам пленных. Особенно много их оказалось в северо-западной части цеха.

Здесь произошел интересный случай. Появился румынский солдат. Он был без оружия, обут в огромные соломенные снегоступы, закутан в тряпье. Мимо него бежали гвардейцы, а он стоял с поднятыми руками, озирался кругом, недоуменно пожимал плечами.

— Приведите сюда этого вояку, — сказал я бойцам.

Из его мычания и жестов мы кое-как поняли, что он с самого утра хотел сдаться в плен, но гитлеровцы не давали ему возможности, а потом напугался, что русские пробегают мимо и не только не берут в плен, но и не замечают его.

— Пух, пух! — показал он на себя.

— Нейн, — сказал я.

Румын указательным пальцем провел по подбородку и показал на котелок.

— Нейн, — мотнул я головой.

Румын пожал плечами. Потом выяснилось, что гитлеровцы все время внушали союзникам, что советские войска попавших в плен не просто убивают, а сначала всячески издеваются, а потом или расстреливают или вешают.

— Ну и сволочи! — выругался кто-то.

— Когда и что ел? — спросил я.

Оказалось, недели две он уже не видел хлеба, а дня три тому назад фрицы дали ему кусок какого-то отвратительного мяса. Приходилось питаться мерзлой картошкой и свеклой.

— У кого найдется хлеб? — обратился я к гвардейцам.

Один из них достал из «сидора» (так называли вещмешки) краюху хлеба, подал румыну. Бедняга схватил ее дрожащими руками и поднес ко рту. Лицо его залилось слезами.

— Подкрепился малость, а теперь иди вон в ту группу пленных да плюнь в лицо тем, кто тебя обманывал и довел до такого состояния.

— Спасибо, — выговорил, поклонившись, румын и, уходя, назвал себя.

Он, очевидно, хотел, чтобы мы запомнили его имя.

Очистив всю территорию цеха, Кулаев подошел ко мне:

— Докладываю, товарищ гвардии майор! Поставленную задачу батальон выполнил. Цех полностью очищен от фашистской нечисти. Пленено еще более двухсот солдат и офицеров.

— Вижу, товарищ капитан. Поздравляю вас с успешным завершением разгрома врага.

К этому времени батальон Мудряка занял другой участок завода. Около двенадцати часов Панихин доложил Родимцеву:

— Поставленная перед полком задача по очищению завода «Баррикады» выполнена полностью. Взято в плен более полутора тысяч гитлеровцев, много техники.

— Замечаешь, Калиныч, как тихо стало? — спросил Данилов.

— Еще бы!

Тишина! Кто находился в этом пекле с первых до последних дней, отвык от нее. Странной какой-то она казалась в первую мирную ночь. Помнится, не один из нас вскакивал с постели и со сна спрашивал: «Почему так тихо?»

Другие, выбившиеся из сил, спали так крепко, что утром их и разбудить было невозможно. А днем они приводили себя в порядок: брились, умывались, ходили в баню, натирались снегом.

Над развалинами города зазвучали гармошки, веселые песни, смех. На лицах санитарок засветились улыбки, ярко зарделись губы, появились модные прически.

В этот день ко мне подошел помощник командира полка по хозяйственной части гвардии капитан М. С. Минакер, под руководством которого полк весь период обороны Сталинграда бесперебойно снабжался всем необходимым. Мы познакомились, и он пригласил меня на левый берег пообедать. Там с огромным удовольствием сходил в баню и по-человечески отоспался…

На городской митинг, посвященный завершению Сталинградской битвы, от полка было выделено человек двадцать рядовых и столько же командиров.

К Привокзальной площади мы шли по улицам разбитого города. Всюду, куда ни глянешь, виднелись руины, на каждом шагу стояли указатели: «Заминировано», «Минное поле», «Опасная зона». Повсюду — обгоревшие автомашины, танки.

— Отстоять этот город было трудно, а еще труднее будет восстановить его, — сказал Данилов.

— А я бы не стал его восстанавливать, оставил бы как музей. Пусть люди приезжают сюда со всех концов планеты и смотрят, что такое война, зорко берегут мир.

— Что ты, Калиныч! Обязательно восстановим. Лет через десять приедешь сюда и ничего не узнаешь. Здесь будет такой цветущий город, которого и во сне никто не видел, — заверил всех Данилов.

Да, пророческие слова Петра Васильевича сбылись. Только жаль, что ему, как и Дмитрию Ивановичу Панихину, не пришлось увидеть города. Они оба погибли на украинской земле.

…Вся площадь была забита войсками. Рядом с нами стоял отдельный гвардейский пулеметный батальон. Место наше оказалось против трибуны из составленных грузовых автомашин, и нам хорошо были видны лица собравшихся на ней прославленных полководцев: В. И. Чуйкова — командующего 62-й армией, К. А. Гурова — члена Военного совета этой армии, М. С. Шумилова — командующего 64-й армией, А. И. Родимцева и многих других. Были и руководители партийных и советских организаций города.

Стрелки часов подошли к цифре 12. В репродукторах послышались мягкие щелчки, и площадь охватила торжественная тишина, в которую изредка вплетался отдаленный грохот взрываемых саперами мин.

К микрофону подошел командующий 62-й армией. Он поздравил всех с великой победой на Волге. Отметил самоотверженный массовый героический подвиг гвардейцев и особо выделил нашу 13-ю гвардейскую дивизию.

За Чуйковым выступил Родимцев.

— Гвардейцы выстояли перед натиском численно превосходящего врага. Их упорство и стойкость не были сломлены ни бомбами, ни снарядами, ни яростными фашистскими атаками. В летописи великой битвы будут навечно записаны имена бойцов-гвардейцев — стойких защитников волжской твердыни. Наша дивизия сражалась здесь сто сорок один день. В первые же сутки мы отбросили врага, не дали ему распространиться в городе. Тогда же я заявил генералу Чуйкову: бойцы 13-й гвардейской скорее умрут, нежели оставят город. Гвардейцы стояли насмерть и, выстояв, победили. Нам тяжело смотреть на этот истерзанный город, в котором нет ни одного вершка земли, где бы не было жестоких следов войны. Здесь, среди развалин, мы клянемся бить врага и впредь по-гвардейски, — закончил он свою речь под гром аплодисментов.

И эти аплодисменты как-то особенно гулко отозвались в обугленных стенах огромного здания универмага, в котором несколько дней тому назад воины 38-й мотострелковой бригады взяли в плен командование гитлеровской 6-й армии во главе с фельдмаршалом Паулюсом.

Командующий 64-й армией генерал-лейтенант Шумилов рассказал о героических подвигах воинов их соединений, боровшихся с фашистскими захватчиками в южной части города.

— Мы клянемся нашей партии и Родине, что восстановим город, и его мощная индустрия вновь будет ковать победу над гитлеровцами, — закончил свою речь секретарь обкома партии А. С. Чуянов.

В конце дня у нас состоялся полковой митинг. На нем выступали передовые офицеры и рядовые гвардейцы. Рассказывал о своих боевых подвигах и подвигах товарищей гвардии лейтенант Пончин. Он закончил свою речь так:

— На городском митинге я видел, с какой благодарностью смотрели на нас жители Сталинграда. И мне думалось: сколько же еще таких советских людей ждет нас, ждет, пока мы освободим их! Так поклянемся же, что мы не пощадим ни своих сил, ни самой жизни в борьбе за освобождение советской земли от гитлеровских захватчиков. Дойдем до Берлина и добьем там фашистского зверя!

На трибуну вышел Данилов.

— Только что на имя командира дивизии получена телеграмма из Москвы. В ней говорится: «Родимцеву, Вавилову. Передайте доблестному личному составу гвардейцев вашей части, собравшему один миллион двести тысяч рублей на постройку танковой колонны, мой братский привет и благодарность Красной Армии. Сталин».

Последние слова Петра Васильевича заглушились громкостью аплодисментов и криками «ура».

Весь этот день мы писали наградные листы, письма в колхозы, на предприятия. Одновременно готовили фронтовой бал победы.

Бал состоялся. На нем было все необходимое, чтобы воины достойно отметили свою победу. Он завершился большим концертом и кинофильмом.

В конце пиршества мы с Даниловым вышли на обрыв. Перед нами Молчаливо лежала скованная льдами Волга. Вглядываясь в кручу берега, Данилов заметил:

— Удивляюсь, как нам удалось уцепиться за этот обрыв и продержаться столько времени против такой силы?