ИЗДАВАЛСЯ ДАЖЕ НА ЯЗЫКЕ ЭСПЕРАНТО

Его имя было одним из самых популярных среди советских журналистов. Уже в 1925 г. под заглавием «Дела и люди» увидел свет двухтомник его очерков, статей и фельетонов, почти каждодневно печатавшихся в «Правде». А через два года под тем же общим заглавием вышли третья и четвертая книги. Каждый том имел свое название: том первый «Рассея», второй – «Лед прошел», третья – «Люди нового времени», четвертый – «Лешегоны и лешегонство».

Произведения публициста переводились на иностранные языки, а одна из книг была издана на языке эсперанто, да еще с иллюстрациями[106]. Его фельетоны были включены и в весьма оригинальную книгу «Сатирический чтец-декламатор», изданную в 1928 г. Это издание было первой попыткой представить произведения советских авторов, выступавших на поприще сатиры и юмора в первые годы революции, таких как Михаил Зощенко, Демьян Бедный, Владимир Маяковский и других известных сатириков. Имя этого публициста Лев Семенович Сосновский, творческий путь которого – одна из самых ярких страниц в истории советской журналистики. Его публицистика могла бы составить многие тома, но при жизни автора из написанного им было издано далеко не все, да и то, что увидело свет, попало в спецхраны и в течение более пятидесяти лет не было доступно читателям.

Лев Семенович Сосновский родился в 1886 г. в Оренбурге. Его отец, отставной николаевский солдат, познал горькую долю кантониста и 25 лет солдатчины. Человек он был малограмотный, но адвокатствовал, заставляя своего девятилетнего сына переписывать начисто прошения и жалобы для своих клиентов. В революционном движении Лев Семенович с 1903 г., в РСДРП с 1904 г. Принимал активное участие в первой российской революции. В 1905–1912 гг. участвовал в организации профсоюзов в Ташкенте, Баку, Москве. В это же время начинается и его журналистская деятельность: выступал в московских большевистских изданиях «Рабочее дело» (1908), «Вестник труда» (1909), а затем в «Правде». Самое активное участие принимал в организации и редактировании журнала «Вопросы страхования». Оказавшись в годы Первой мировой войны в Екатеринбурге, сотрудничал в газете «Уральская жизнь».

Исключительно интенсивной стала журналистская деятельность Л.С. Сосновского в послеоктябрьский период. В первый год Советской власти ему вместе с В. Володарским довелось создавать в Петрограде «Красную газету». «Володарский, – свидетельствует Л.С. Сосновский, – был больше меня занят партийной (преимущественно агитаторской) работой и появлялся в редакции только к ночи, чтобы написать боевую передовую статью на острую тему дня. Я же проводил целые дни в редакции, подбирал сотрудников для нового типа газеты и просматривал весь материал»[107].

С весны 1918 г. Л.С. Сосновский вместе с В.А. Карпинским возглавил газету «Беднота» и более шести лет оставался ее неизменным редактором. Работа в «Бедноте», чтение крестьянских и солдатских писем сблизили с жизнью села, ставшей одной из ведущих тем его публицистики. Нельзя не отметить заслуг Л.С. Сосновского и в становлении газеты «Гудок» – массового издания железнодорожников, которую в первые месяцы издания он также редактировал.

^{Лев Семенович Сосновский}

Но основной, самой главной стала для него работа в «Правде». «С весны 1918 года, – пишет он в автобиографии, – я был постоянным работником “Правды”, совмещал эту работу с разными другими, но не одной другой не отдавал столько сил, сколько “Правде”. Мне пришлось протаптывать дорогу советскому фельетону. Первые месяцы и годы революции, кроме меня и Демьяна Бедного, фельетонов почти не писал никто. Потом появился В. Князев, за ним другие. Некоторые фельетоны были изданы в двух томах под названием “Дела и люди” (первый том “Рассея”, второй – “Лед прошел”). Кроме того, вышли небольшие книжечки статей в разных издательствах: “Советская новь”, “О музыке и о прочем”, “Больные вопросы”, “Дымовка”, “О культуре и мещанстве” и др.[108]

Подводя некоторые итоги своей публицистической деятельности в начале 1920-х годов, Л.С. Сосновский отмечал, что ее содержание можно охарактеризовать так: сначала были боевые статьи против белогвардейщины, затем появляются фельетоны, отражающие действительность – нечто «вроде бытописательства», далее открывается фронт внутренний – проблемы развития советской экономики, борьба с бюрократизмом, критика различных недостатков. Особое место занимают выступления на тему о сельском хозяйстве – о животноводстве, о культуре корнеплодов, о различных сортах пшеницы, о новой культуре – кенафе и т. д.

Анализируя публицистическое наследие Л.С. Сосновского, нельзя не вспомнить его очерка-некролога о Л.М. Рейснер, в котором он подчеркивал: «После нас, через много лет, если люди захотят почувствовать дыхание революции, великого восемнадцатого года, они многое получат в работах Рейснер. Подумайте сами, много ли красочной, художественной литературы вы найдете о восемнадцатом годе, такой, которая сравнилась бы с очерками Ларисы Рейснер? Я лично, сколько не пытаюсь вспомнить что-нибудь подобное, не знаю ничего»[109].

Эти слова с полным правом можно отнести и к публицистике Льва Семеновича, которую отличает также яркое правдивое воспроизведение действительности. Вот как начинается, например, очерк «Рассея»: "Мы, граждане села Розы Люксембург, Интернациональной волости. Калужского уезда, той же губернии, шлем привет Коммунистическому Интернационалу" и т. д. Прошу не считать выдумкой. Такая волость и такое село есть. И такая резолюция была напечатана в газете. Вообще в Калужской губернии улицы, волости, села переименовывали очень решительно. Село "Розы Люксембург" звучит странно и неудобопроизносимо. Но чем лучше прежнее название деревни Декабристов – деревня "Язва"»[110].

Живые приметы тех лет находим в очерке «Национализация». Высмеивая неумное рвение местных властей, задавшихся целью немедленно ввести в своей местности социализм и немедленно по этому поводу заколотивших все частные лавчонки («социализм, так социализм, черт побери!») и, впав в полное уныние от такого «социализма» («самого пустяшного пустяка нельзя никаким манером достать»), публицист мастерски воссоздает картину введения такого «социализма» в городе Быхове Могилевской губернии: «Для этого, само собой, требовалось создать соответствующие органы управления магазинами, – ну, скажем, экономический отдел с подотделами или маленький совнархоз, что ли. Однако здесь встретились с маленьким препятствием. В городе не оказалось той бумаги, на которой пишут отношения, постановления, удостоверения, разрешения – словом, простой писчей бумаги. Нет ни листочка – и шабаш. Стали ждать, пока пришлет бумаги Могилев. А в Могилеве своя бумажная трагедия. Мало того, что бумаги нет, так и приобрести ее адски трудно»[111].

Высмеивая быховцев и подобных им, не способных без бумаги распечатать злополучные лавчонки, фельетонист заключает, что скоропалительная национализация, не прибавляя нам ни одного друга, поставляет кучу новых врагов, делает обиход среднего обывателя нестерпимым, заставляет его вздыхать даже о только что изгнанных немцах, при которых не было «бестолочи с заколачиванием лавочек».

Критика проявляющейся в те годы «бестолковости» и подлинная радость от каждого успеха нередко переплетались в одном и том же произведении. Ярко это проявилось в очерке «Дома». Автор взволнованно передает, какие радостные чувства испытывает любой, возвращаясь через «маргариновую Европу» на родину, в Россию, когда, прильнув к окну, вслух или про себя с гордостью повторяет: «Это – наше». И в этом же очерке звучат многие горькие вопросы: почему так нищенски, жалко одет направляющийся к вагонам красноармеец, почему на нем шинелишка «болтается, как на чучеле», почему словно кому-то на потеху российская граница отмечена каким-то ужасным курятником, на крыше которого – «рыжий изорванный сапог», почему, чем дальше от Берлина на восток, тем проезд становится «дороже и грязнее?»[112].

Стремление к отображению в своих статьях, очерках, фельетонах подлинной действительности позволило Л.С. Сосновскому откровенно заявить: «когда-нибудь величайшие художники сумеют соединить кусочки зарисовок современности в величественную картину. Может быть, они воспользуются, как материалом, и этими непритязательными очерками. Их единственное достоинство – правдивость»[113]. С позиций подлинной правды написаны лучшие в его публицистическом наследии очерки «В гостях у советского „робинзона“», «Тяжелые дни Волховстроя», «Лед прошел» и другие.

Первый из названных очерков появился в «Правде» 7 ноября 1923 г. с необычным вступлением: «Обществу хозяйственной разведки» вольного хозразведчика Л. Сосновского. Рапорт № 1. Обращение ряда предприятий ко всем журналистам создать «Общество хозяйственной разведки», задача которого находить, всячески поддерживать и помогать тем, кто ведет борьбу с хаосом, рутиной, со всем, что мешает строительству нового, было восторженно встречено Л. Сосновским. В ответ на это обращение в своем «Рапорте № 1» публицист, выражая уверенность, что «Общество хозяйственной разведки» станет центром притяжения всех честных тружеников, всех пионеров производства, заявлял: «Я с вами, товарищи, мои глаза, уши, мое перо в вашем распоряжении. Кончается кустарный период всех разведок и начинается индустриальный. Вхожу в общество и думаю, что буду для начала едва ли не самым богатым пайщиком»[114].

Пайщиком «Общества» Л.С. Сосновский действительно оказался богатым: очередным его рапортом стал не только очерк «В гостях у советского "робинзона"», но и опубликованные в «Правде» 9 ноября 1923 г. материалы «В деревне», «В волости», «Самородок-садовод», «Контрреволюционеры выпуска 1923 г.». Все эти материалы созвучны по содержанию: честные труженики на собственной земле, преодолевающие неимоверные трудности, возрождают пришедшую в упадок деревню, всю нашу экономику на основе политики НЭПа.

На таких, как Красильников (герой очерка «В гостях у советского "робинзона"»), сегодня наша надежда, пишет Л.С. Сосновский, воссоздавая историю человека труднейшей судьбы. Мать жила милостыней и умерла в полной нищете. Сам в годы революции был на самой разной работе, а в последний период гражданской войны – комиссаром дивизии. Семья этого советского генерала бедствовала так, что герою очерка приходилось продавать последнюю одежду, чтобы выжить. И он все-таки сумел наладить свое хозяйство, точно робинзон на острове среди моря мужицкого недоброжелательства. Всем очерком публицист на примере Красильникова утверждает, что его путь к благополучной жизни, к достатку доступен всякому, даже инвалидам.

Немало поучительного и в последующих публикациях, появившихся под общим заглавием «Обществу хозяйственной разведки». Опытному «хозразведчику» удалось и в самой старомодной деревне Мамонихе найти свидетельства, что и эта деревушка «сдвинулась с трехпольного видения» (зарисовка «В деревне»). С толковейшим человеком, со страстью фанатика многие годы занимающимся культурным садоводством и огородничеством, знакомит нас публицист в корреспонденции «Самородок-садовод». Показывая человека, который «с каждым деревом знаком лучше, чем мы со своими детьми», который работает не ради собственного обогащения, а над приспособлением разных пород к местным условиям, заслужил, резюмирует автор очерка, чтобы его сад взял под свое попечительство уездный замотдел как питомник-рассадник для всего района.

Особенно актуальна и в наше время заключительная корреспонденция цикла материалов «Обществу хозяйственной разведки» – «Контрреволюционеры выпуска 1923 г.». Во время своих поездок публицист натолкнулся на своеобразных «контрреволюционеров» образца 1923 г. – «жалобщиков» и «законников», как их называют уездные власти. И вот перед нами предстают люди, не боящиеся открыто критиковать мастеров «городить пустое», давать абсолютно невыполнимые обещания. Эти люди – самые культурные хозяева-крестьяне, и если таких «контриков» «впрячь в советскую телегу», говорится в корреспонденции, «повезли бы они по совести». В корреспонденции делается вывод, что далеко не все работники укомов знают настоящих хозяев – крестьян своего уезда, и «Обществу хозяйственной разведки» следует воздействовать на общественное мнение в этом духе.

Не обходил Л.С. Сосновский таких негативных явлений действительности, как расточительство, хищничество, бесхозяйственность, бюрократизм, волокита. «Сколько тупого, бесстыдного бюрократизма вокруг нас», – писал он в фельетоне «Советская казна дыбом, или Как у нас советскую копейку берегут», рассказав о длившейся с декабря 1922 г. по январь 1924 г. истории о взыскании штрафа в сумме, на которую в то время не то что коробку спичек, но даже одной спички нельзя было приобрести. И сколько таких дел по всей республике, с горечью восклицает публицист и заключает: «Если потрясти эту рухлядь, эту разорительную канцелярщину, сколько мы найдем средств на полезные культурные дела, порой гибнущие из-за отсутствия незначительных сумм»[115].

Непримирим был Л.С. Сосновский к безответственности, бесконтрольности, приводившим нередко к хищениям в особо крупных размерах. Как в трудовой республике существуют штатные должности бездельников, откуда есть пошла на Советской Руси новая буржуазия, как в карман некоего Карманова в результате лишь одной махинации попало сто тысяч рублей золотом, – обо всем этом прочитали миллионы читателей в фельетоне «Севастьян Карманов и его хождение по НЭПу (истинная повесть в трех частях с судебным эпилогом)», обнародованном в «Правде» 19 декабря 1923 г.

Объектами критики публициста были также саботажники, волокитчики, волынщики, бракоделы. «О хищениях бескорыстных» – так был озаглавлен фельетон, показывавший, что Мосшвея поставляет изделия, которые «лучше всякой эсеровской прокламации агитируют против Советской власти»[116]. Аналогичное воздействие оказывали, как показано в фельетоне «Подкладочка», изделия обувной фабрики, подкладочка которых «не прочнее паутины». Развеять атмосферу безнаказанности призывает фельетонист и в других выступлениях.

Всевозможные проявления бюрократизма – также одна из постоянных тем выступлений Л.С. Сосновского. В этой связи можно выделить фельетоны «Потоп» и «Некрещеный паровоз». Какой вред экономике страны наносит бесконечный поток всевозможных бумаг, наглядно показано в фельетоне «Некрещеный паровоз». Многими днями, а то и неделями простаивают новенькие, мощные паровозы только потому, что у них не те еще номера, которые не удосужилось сообщить вовремя Центральное правление заводов тяжелой индустрии (ЦЕПТИ). Публицист призывает задуматься, что нас ждет с нашими хозяйственными планами при таких порядках. Нужно сосчитать, подчеркивается в фельетоне, сколько пудоверст потеряла республика из-за простоя мощных паровозов, а потом на соответствующее количество месяцев или хотя бы дней посадить в Бутырки виновников этого преступления.

Высмеивал публицист и бесчисленные нелепые комиссии по всевозможным заготовкам, деятельность которых он определял одним словом – «бестолковщина». С убийственной иронией эта бестолковщина изобличалась во многих материалах, в том числе в фельетоне «Проделки Скапена, или Классическая комедия». Живописуя деятельность комиссии по заготовке валенок и лаптей – «ЧЕКВАЛАП», Л.С. Сосновский писал: «В нашей хозяйственной деятельности много "чеквалапства". "Почеквалапили" три года – и довольно. Пора вырасти»[117].

Освещая наши успехи, публицист многократно убеждался в том, что достижения советских людей были бы несравненно более значительными, если бы не сдерживались чудовищной силой бюрократического государственного аппарата. В очерке «Тяжелые дни Волховстроя» он без обиняков заявляет, что когда эта электростанция будет достроена и даст энергию Питеру – это будет чудо! Да, чудо, потому что стройка будет завершена не благодаря, а вопреки стараниям почти всего государственного аппарата сорвать строительство. И горше всего то, замечает публицист, что во враждебной нам механике бюрократии далеко не последнюю роль играют и коммунисты, занимающие ведомственные посты.

Показывая тяжелые дни Волховстроя, то, как десять тысяч человек взнуздывают стихию, а главный инженер строительства Графтио, как щепка, носится по волнам бюрократической стихии, которую унять бессильны «даже Ленин, даже компартия», публицист резюмирует: по вопросу, который так мучил товарища Ленина – об улучшении государственного аппарата – история Волховстроя дает печальный ответ. «Речь, – читаем в очерке, – идет о том, насколько удается нам спасать наши начинания из-под губительного действия бюрократии, а вовсе не о том, насколько мы подчинили себе бюрократию»[118].

Наглядным воплощением бюрократизма, полной трагедией для строительства ГЭС стали бесконечные комиссии РКИ, десятки раз обследовавшие волховские работы. Последняя из таких комиссий, сообщается в очерке, усердно трудилась целых 67 дней, было задано в письменном виде 1555 вопросов, составление ответов на которые потребовало 1500 рабочих человекодней, а представленные ответы истребовали около трех пудов бумаги.

Главная цель очерка, как ее определил сам публицист, уменьшить трудности и препоны на пути Волхов-строя. К этой же цели – «уменьшить трудности и препоны» – стремился он и во многих других выступлениях: «Русская галоша и русская лампочка», «Около галоши», «О ламповой концессии», «О тормозах», появившихся в «Правде» в январе – апреле 1923 г. Во всех этих материалах Л.С. Сосновскому пришлось выдержать настоящий бой с теми, кто готов был по любому поводу приглашать американских, голландских, немецких концессионеров, не прилагая особых усилий для развития нашей отечественной промышленности. Нелегко было публицисту убеждать министров и их замов отказаться от услуг всех, настойчиво стремившихся «облагодетельствовать» нас новыми и новыми концессиями. В корреспонденции «Русская галоша и русская лампочка» он свидетельствует: «Один заместитель наркома писал в партийное учреждение: "Что мне делать с Сосновским? Не заглянув в святцы, бухает в отвратительные колокола. Он гадит нам всю нашу концессионную политику". Другой нарком писал мне: "…впредь, прежде чем писать подобные вещи, прошу вас запрашивать меня"»[119]. Но, вопреки всем трудностям, репортер добивался поставленной цели: не без его усилий налажен был выпуск лампочек, галош и некоторых других изделий. «В результате галоша стала советской, и даже заграничные буржуа, – с удовлетворением сообщает репортер, – кое-где носят галошу с советским гербом, причем некоторым утешением им может служить то, что они наступают ногами на ненавистный герб и, так сказать, попирают его»[120].

Признали правоту публициста и те, которые громогласно заявляли, что он «бухает в отвратительные колокола», что «портит им всю концессионную политику». В очерке «Русская галоша и русская лампочка» приводится выступление на Всероссийском съезде химиков председателя ВСНХ Богданова, подчеркнувшего, что резиновая промышленность, изжив внутренние организационные трения, сделала громадный скачок и может существовать своими средствами без привлечения иностранного капитала. Подобные свидетельства были чрезвычайно важны, так как борьба за самостоятельное развитие важнейших отраслей промышленности продолжалась.

Многие выступления публициста получали самый широкий читательский отклик. В этой связи нельзя обойти вниманием статью «О культуре и мещанстве», опубликованную в «Правде» 27 ноября 1925 г. В ней автор хотел ограничиться, по его собственной оценке, лишь постановкой на обсуждение нескольких вопросов для читающей молодежи. Однако на статью поступило такое обилие откликов, что в рамках газетной статьи ответить на них не представлялось никакой возможности. Пришлось написать целую объемистую брошюру, которая и увидела свет спустя год после публикации статьи в «Правде». Да и в брошюре была использована только часть откликов. Проблема, поднятая в статье, оказалась так велика и значительна, отмечалось в предисловии к брошюре, что над ее разрешением еще долго и напряженно будет работать коллективная мысль партийно-советской общественности. Проблемы, затронутые в статье, вызвали острую полемику и в среде журналистов. С резкой критикой отстаиваемых Л.С. Сосновским идей выступил Абрам Аграновский. «Две ошибки Сосновского (Обед или галстук? Западноевропейский коммунизм)» – так озаглавил он свой ответ, в котором заявлял: «Тов. Сосновский, хваля немцев за культуру, не заметил, что он невольно перехвалил и их строй и всю капиталистическую Европу, которая справедливо выставлялась до сих пор нами как "гибнущий антагонист коммунистического рая"». И эту ошибку тов. Сосновский собственноручно исправит»[121]. Понятно, такой «ошибки» публицист не признал, как не признал и того, что он проповедует культуру «буржуазную» и что там, за границей, уже коммунизм. Зато, задавшись целью обстоятельнейшим образом разобраться в чрезвычайно важном для нас вопросе, что такое подлинная культура, он обстоятельно анализирует статью А. Аграновского, которая в несколько ином виде появилась еще раньше в харьковской газете «Коммунист» под заглавием «Культ галстука и культура классовая». Мол, по словам Сосновского, размышляет в своих публикациях А. Аграновский, на Западе все сыты, все счастливы, все довольны, значит там – коммунизм. «Нет, – парирует Л. Сосновский, этого еще не получается. Зато получается впечатление недостаточно чистоплотного, недостаточно культурного собеседника т. Аграновского. Я ему говорю, что в Дании на всех шоссе стоят без призора бидоны с молоком и никто их не ворует. В Париже и Женеве по утрам у дверей квартир спокойно кладут белые булки, молоко и прочее. А у нас на московских улицах даже урны-плевательницы цепями прикованы, чтоб никто не украл. Аграновский же „ловит“ меня на слове: „Значит, в Европе уже коммунизм? Значит, там нет воров, нет болезней (!!!)“». Нет, не значит… Нужно только более добросовестно относиться к спору и больше ничего»[122].

Борьба против нашей ужасающей бескультурности должна вестись по всем направлениям – такова главная мысль брошюры Л.С. Сосновского. Иные полагают, отмечает он, покуда мы бедны, следует и на пол плевать, и на чужие кровати с ногами забираться, и «девчат лапать». Нет, утверждает публицист, не пассивное ожидание, что вместе с ростом материального благополучия придет к нам и культура, а самая активная борьба за новую культуру. Именно борьба, подчеркивает он, и эта борьба немыслима без понимания того, чему следует учиться у Запада и чему не следует. И разъясняет: «Следует учиться всему, что способствует успеху в нашем народном хозяйстве, заимствовать и овладевать машинной техникой, и умелую организацию кооперативов и многое другое. Датская молочная кооперация вывозит из страны 7 млн пудов масла, насчитывая в своем центральном союзе всего десяток-другой служащих. У нас Маслоцентр вывозит всего 2 млн пудов, а служащие насчитываются сотнями»[123]. Приводя множество таких обидных для нас параллелей, подчеркивая, что «гнилой Запад» не знает ни наших сплошных неурожаев, ни регулярного планомерного выгорания деревень, настойчиво втолковывая, что все это и есть культура, публицист заключает: «Нужна ли нам такая культура, чтобы поля давали вместо 50 пудов – целых 100 и больше, чтобы корова давала втрое больше молока, чтобы неурожаи отошли в область преданий и легенд, чтобы эпидемии прекратились, и прочее, и тому подобное? Ну, разумеется!..Мы будем учиться у Запада всему, чему можно научиться, и отнюдь не будем фыркать на западные порядки только потому, что там буржуазный строй»[124].

Многие приведенные в брошюре отклики читателей свидетельствовали, что статья Л.С. Сосновского заинтересованно обсуждалась на собраниях читателей, получала их единодушную поддержку. «Пользуюсь случаем сказать, – говорилось в письме рабкора из Твери А. Максимова, – что статья ваша «О культуре и мещанстве» имела громадный успех среди рабочих. Этот номер газеты переходил из рук в руки и зачитывался, что называется, до дыр. Особенно ею довольны рабкоры «Пролетарки». По выходе этого номера газеты рабкоры при встрече задавали вопрос: а вы читали в «Правде» статью т. Сосновского? Эта ваша статья многих и на многое заставила переменить взгляды. Она является для нас моральной базой»[125].

Немало статей и очерков Л.С. Сосновского объединено в его книгах общим заглавием «Люди революции».

Из них следует выделить такие статьи и очерки, как «Смагин», «Мастер Клюев», «Красная директорша тов. Чекмизова», «К делу Кузнецова», «Памяти смелого изобретателя» и другие, посвященные энтузиастам труда и порядка, обладающим золотыми руками и настойчивым характером, тем, которые только и могут вытащить Россию из нищеты. Один из таких тружеников – самородок-изобретатель Смагин, скромный, бескорыстный, настойчивый искатель лучших путей для развития хозяйства страны. Для него главное, чтобы дело спорилось, а для этого, как он считает, необходимо на любом производстве иметь продуманные инструкции, помогающие даже новичкам трудиться с наибольшей производительностью. Без инструкций, решительно утверждает он, не пойдет Россия. Инструкции нужны и для истопника, и для тех, кто хлеб печет, и кто кожи выделывает.

Читаешь очерк, и все зримее предстает образ подвижного, резко жестикулирующего «длинными неуклюжими руками» Смагина, настойчиво убеждающего: «Уговорите тов. Ленина, чтобы он с Бухариным, Троцким и еще с какими-нибудь большевиками устроили ячейку, куда всякий Смагин может прийти со своими предложениями или изобретениями. Знаете, нас Смагиных много, только кликните клич»[126]. Всем содержанием очерка публицист страстно призывает находить, всемерно поддерживать таких как Смагин. «Над могилой этого славного чудесного пролетария хочется крикнуть партии: „Товарищи, берегите Смагиных! Это – лучшее, что есть в народных массах, ее мятущиеся души, ее праведники. Берегите Смагиных, пока они живы. Внимательнее к ним относитесь, окружайте их заботой и поддержкой, хотя бы и с нарушением всяких формальностей. Берегите Смагиных, не проглядите их вокруг себя“»[127].

Вопиющая нелепость, что такие, как Смагин, остаются неизвестными, а порой и гонимыми, с горечью писал Л.С. Сосновский. Именно таким гонимым оказался талантливейший, не получивший никакого образования, но сумевший сделать пропеллер лучше иностранного, лучше самого профессора Жуковского, основателя школы советской авиации, самоучка-изобретатель Кузнецов. Но его не только не признали автором винта, работающего на тысячах самолетов, но еще и лишили зарплаты и выселили из «казенной» квартиры. «На днях, – пишет публицист, – Кузнецов сказал мне: "О Смагине, когда он умер, вы написали хорошо и справедливо. Неужели и мне нужно удавиться, чтобы Советская Россия признала мои права и заслуги"»[128]. Я принял это, как пощечину, признается автор очерка. Как могло получиться, что ни журналисты, ни Советская власть не защитили изобретателя, не помогли закрепить за ним право на винт «системы Кузнецова», не помогли получить ему положенное вознаграждение. Если в недельный срок этого не сделают, кому полагается, пусть вмешается пролетарский суд. «Пусть трибунал, – говорится в заключение очерка, – станет на защиту преданных делу тружеников как от заговора дипломированной касты, так и от мертвого формализма бездушных главкистов»[129].

Аналогичными мотивами пронизан и очерк о мастере Клюеве. Рассказывая об этом виртуозе литейного дела, который год за годом льет металл для паровозов который достоин самого высокого вознаграждения и о котором тоже забыли, публицист не может не сказать: «Грустно, когда такие даровитые пролетарии, как Клюев, после 52 лет труда продают с себя пиджак, чтобы поддержать свое существование»[130].

Значительное место в публицистическом наследии Л.С. Сосновского занимают очерки о журналистах, и не только всеми признанных, но и рядовых этой труднейшей профессии. К числу самых проникновенных следует отнести очерк «Рыцарь пера» – о редакторе миргородской уездной газеты Рогозовском, одним из первых среди журналистов награжденным орденом Трудового Красного Знамени. «Истории угодно было улыбнуться и остановить свой выбор на журналисте из незабвенного гоголевского города Миргорода», – так начинается повествование о Рогозовском, который из простого наборщика превращается и в редактора, когда занимавший этот пост заболел. И вот, не покидая поста наборщика, сам стал писать статьи, сам их редактировать, сам печатать и распространять газету. Настойчиво отстаивая правду, выступал против местных властей, был заключен по их указанию в тюрьму, но ничто не смогло сломить мужественного журналиста, по достоинству награжденного за честное служение народу высокой правительственной наградой. «Братья-журналисты, – читаем в очерке, – склоните перья перед истинным рыцарем пера, в далекой глуши героически стоявшим на посту красного журналиста»[131].

Неизменно выступал Л.С. Сосновский в защиту рабкоров, судьба которых была наиболее трудной, так как немало находилось тех, кто непременно старался указать на якобы забытое ими «свое место». Рабкоров не только шельмовали, преследовали, но нередко и убивали.

Роковые выстрелы унесли немало рабочих и сельских корреспондентов: на Смоленщине селькора Тихонова из Рославльского уезда, в Москве рабкора «Правды» Спиридонова; на Украине в Дымковском поселке Николаевского округа Одесской губернии в 1924 г. был убит селькор Григорий Малиновский. Это убийство превратилось в громкое дело всесоюзного значения. Оно оставило заметный след и в журналистской деятельности Л.С. Сосновского: кроме статей в газете, он выпустил брошюру «Дымовка» по материалам судебного процесса, на котором выступал в качестве общественного обвинителя от «Правды».

Брошюра «Дымовка» – единственная в своем роде содержащая подробный, документальный рассказ о деле по убийству селькора. Григорий Малиновский не мог мириться с беззакониями, творимыми местными властями, и выступил с разоблачением некоторых из них в окружной газете «Красный Николаев» с заметками «Бравый председатель» и «Ряженый дурень». В первой изобличались проделки председателя комитета незаможних селян (бедных крестьян) Михаила Тулюпа, во второй – члена этого же комитета Журавского. Озлобленные выступлением селькора дымовские воротилы, боясь, что Григорий Малиновский изобличит их всех, незамедлительно стали готовить его убийство.

На роль исполнителя этого замысла они избрали родного брата Григория – Андрея Малиновского, которому стали наговаривать, что Григорий по своему недомыслию совершает враждебные честным людям действия и погубит не только их, но и его самого. Наговоры возымели действие, и 28 марта в переулке поселка Дымовского глухой ночью прозвучал выстрел, в упор сразивший селькора.

В газете «Красный Николаев» до июля не знали о гибели сельского корреспондента. Никто вообще не знал, от чьей руки пал селькор, до тех пор, пока Андрей Малиновский не явился с повинной и во всем не признался. Расправа с селькором всколыхнула всю страну. Судебный процесс продолжался с 7 по 23 октября 1924 г. Приговор суда по делу Григория Малиновского был приговором всем «рыцарям обреза», писал в своей брошюре Л.С. Сосновский, всех дымовок, рассеянных по СССР. Главные подстрекатели убийства Григория Малиновского Михаил Тулюпа и Константин Попандопуло были приговорены к расстрелу. Андрею Малиновскому, явившемуся с повинной и искренне раскаявшемуся в содеянном, расстрел заменили семилетним сроком тюремного заключения. Но главным приговором над всеми, поднимавшими руку на селькоров, явилась брошюра Л.С. Сосновского – пламенное слово в защиту рабочих и сельских корреспондентов.

С гордостью за таких, как Малиновский, он писал: «Селькора никто не назначает и никто не выбирает. Звание селькора не сулит никаких привилегий, а, как раз наоборот, навлекает на него гонения, притеснения, расправы – вплоть до убийства. При таком естественном отборе в селькоры тянутся только те, у которых сознание не мирится с неправдой, беззаконием, произволом. Тянутся люди, чуткие и отзывчивые к общему делу трудящихся»[132]. На защиту селькоров и рабкоров встали миллионы советских людей. Президиум ЦИК СССР поставил на обсуждение вопрос о государственном обеспечении семей селькоров, погибших за честное выполнение революционного долга.

О том, какое воздействие оказывала на читателей оперативно изданная брошюра Л.С. Сосновского, свидетельствуют письма в его адрес, в одном из которых сообщалось: «Будучи дома в селе, я захватил с собой вашу книжку "Дымовка". Читал я ее не только в частных небольших группах крестьян (не обходил и одиночек), но однажды почти всю брошюру прочитал на сельском сходе. Хоть после этого председатель Совета и немного косо посматривал на меня, но зато крестьяне просили меня передать автору брошюры признательность… Надо принять серьезные меры к продвижению подобных книжек в деревню. Они делают большое дело»[133].

В одном из лучших своих очерков «Комиссар Дмитрий Фурманов» Л.С. Сосновский писал: «Фурманову было что рассказать о революции. И он, бесспорно, рассказал бы о ней еще много достойного. Но он погиб от злосчастной болезни. Оборвалась жизнь такая яркая и содержательная. Только что начинавший свою литературную работу по-настоящему, он должен был дать стране очень многое»[134].

Многое дал и еще многое мог дать стране и Л.С. Сосновский, но и он слишком рано ушел из жизни. И не «злосчастная болезнь» оборвала его талантливую публицистическую деятельность, а причиной тому – судьба безвинных жертв сталинских репрессий. 1937 год оказался роковым и для Л.С. Сосновского, которому в то время едва исполнилось пятьдесят, и впереди еще могло быть немало интенсивной творческой деятельности.

Неизвестные страницы отечественной журналистики (М.: ИКАР, 2006. С. 29–51)

^{Через год – в школу. С отцом Василием Филипповичем,}

^{младшей сестрой Валей, мамой Анной Георгиевной}

^{и бабушкой Фетисьей Федоровной. 1931 г.}

^{Один из моих довоенных снимков:}

^{дед Кузнецов Филипп Никифорович с сестрой Валентиной.}

^1939 г.

^{В период боев за Смоленск}

^1943 г.

^{Витебск освобожден.}

^{Впереди Кенигсберг. 1945 г.}

^{Взят не только город-крепость Кенигсберг,}

^{но и преодолен Большой Хинган! Мы в Порт-Артуре!}

^{Пришлось заняться приведением в порядок сохранившегося}

^{с 1905 года фонда книг 71-го Сибирского стрелкового полка}

^{и поработать заведующим библиотекой 39-й армии.}

^{Еще в военной форме,}

^{но уже студент отделения журналистики}

^{филологического факультета МГУ.}

^{Сентябрь 1947 г.}

^{Счастливая пора студенчества.}

^{С первокурсником отделения журналистики филологического}

^{факультета Московского университета им. М.В. Ломоносова}

^{Сашей Копцевым. А я уже на третьем курсе. 1949 г.}

^{Повседневная факультетская работа: лекции, экзамены, зачеты.}

^{На экзамене по истории отечественной журналистики. 1989 г.}

^{Перед заседанием кафедры. Еще раз уточняется план}

^{научной работы на очередное полугодие. 1992 г.}

^{Нередко и после заседания кафедры дискуссии продолжались.}

^{С доцентом Александром Васильевичем Суяровым. 2005 г.}

^{На государственных экзаменах по журналистике}

^{во Львовском университете. С доцентом Львовского}

^{университета Юрием Владиславовичем Петрушко. 1984 г.}

^{На восьмидесятилетнем юбилее.}

^{Поздравление декана факультета журналистики,}

^{заслуженного профессора Московского университета}

^{Ясена Николаевича Засурского. 2004 г.}

^{С юбилеем поздравляют зслуженный профессор}

^{Московского университета Елена Леонидовна Вартанова}

^{(с 2008 г. – декан факультета) и доцент кафедры зарубежной}

^{журналистики и литературы Вячеслав Ефимович Аникеев. 2004 г.}

^{Поздравляет однокурсница, почетный выпускник факультета,}

^{заслуженный профессор Московского университета}

^{им. М.В. Ломоносова Виктория Васильевна Ученова. 2004 г.}

^{Слово благодарности за поздравления учителям, коллегам,}

^{всем присутствующим на юбилее. 2004 г.}

^{Хоть зеленоваты и невелики – зато свои! 2005 г.}

^{С таксой Бари – любимцем не только}

^{всей нашей семьи, но и соседей-дачников. 2005 г.}

^{С Ириной Филипповной в год золотой свадьбы. 2006 г.}

А вот и свадьба золотая

И юбилей наш золотой,

Но ты душою молодая

И я душою молодой.

^{И после свадьбы золотой. 2006 г.}

Быть может к нам еще в апреле

Придет весна и не одна

И как бы мы ни постарели

В душе весной – всегда весна!

^{Со старшим внуком Иваном. 2008 г.}

^{В первый раз младший внук Василий выиграл у деда. 2009 г.}

^{Дочь Наташа и сын Василий со своим красавцем Леном. 2009 г.}

^{С сыном Василием. 2009 г.}

^{В день 86-летия. 7 января 2010 г.}

^{Заведующий кафедрой истории отечественных СМИ,}

^{заслуженный профессор Московского университета,}

^{доктор исторических наук. 2005 г.}

^{С ректором Московского университета им. М.В. Ломоносова,}

^{академиком Виктором Антоновичем Садовничим. 2007 г.}