1.

Мне уже пришлось выше отметить, что самой характерной особенностью эволюции социально-политических идей Плеханова в ту эпоху была та раздвоенность, которую можно было заметить уже вскоре после его перехода на сторону меньшинства.

Ленин глубоко прав, когда в своей брошюре «Шаг вперед» пишет:

«Напрасно рассчитывает тов. Плеханов на невнимательного читателя, думая представить дело так, что большинство безусловно восставало против личной уступки насчет кооптации, а не против перехода с левого крыла партии на правое. Вовсе не в том суть, что тов. Плеханов, во избежание раскола, сделал личную уступку (это весьма похвально), а в том, что, вполне признавши необходимость спорить с непоследовательными ревизионистами и анархическими индивидуалистами, он предпочел спорить с большинством, с которым он разошелся из-за меры возможных практических уступок анархизму. Вовсе не в том суть, что тов. Плеханов изменил личный состав редакции, а в том, что он изменил своей позиции спора с ревизионизмом и анархизмом, перестал отстаивать эту позицию в ЦО Партии» [Л: 8, 362].

Этого простого обстоятельства Плеханов никак не мог усвоить еще долгое время, а когда, наконец, усвоил, то стал искать объяснения этому странному факту в якобы бонапартистских тенденциях большинства!

Все теоретические разногласия, относящиеся будто бы к той поре, сплошные безделицы. Факт совершенно несомненный, что первым принципиальным вопросом, из-за которого он разошелся с большинством, был вопрос о том, будет ли кооптация «переходом на правое крыло» или нет. Отсюда в известной мере предопределялось и ближайшее направление дискуссии: ему надлежало доказать, что сторона, куда он переместился – не правая сторона. И как ни нелепа была защита подобного рода положения, Плеханов с блеском, достойным лучшего применения, отстаивал его.

В процессе этой борьбы тщетны оказались все попытки Плеханова найти существенные принципиальные разногласия теоретического характера и, по существу говоря, все его блестящие статьи только и делали, что прикрывали подлинно оппортунистическую практику меньшевиков.

Напротив, в эту эпоху, когда непосредственная политическая борьба велась на страницах ЦО враждебно большевикам и Ленину было невозможно высказаться по вопросам текущей политики, Плеханову приходилось писать по вопросам тактики и теории, и он развивал последовательную линию революционной социал-демократии. Но эта последовательность была уже с трещинкой. На самом деле, на его «Чего не делать» последовал ответ «Освобождения», который видел в его статье признак поворота направо, на путь «реалистической» политики – это было правильно, и Ленин несомненно прав, когда пишет:

«Восторги г. Струве были совершенно естественны: ему не было дела до тех „хороших“ целей (kill with kindness), которые преследовал (но мог и не достигнуть) тов. Плеханов; г. Струве приветствовал и не мог не приветствовать тот поворот в сторону оппортунистического крыла нашей партии, который начался в новой „Искре“, как видят теперь все и каждый. Не одни только русские буржуазные демократы приветствуют каждый, хотя бы самый мелкий и временный, поворот к оппортунизму во всех социал-демократических партиях. В оценке умного врага реже всего бывает сплошное недоразумение: скажи мне, кто тебя хвалит, и я тебе скажу, в чем ты ошибся» [Л: 8, 362].

Плеханов же видит в статье Струве «сплошное недоразумение», явившееся результатом политической наивности. Он напоминает Струве, что если даже согласиться с тем, что в вопросе о ближайших задачах политической борьбы и есть между ними согласие, то и догда это еще не сделало бы их менее непримиримыми врагами, ибо цели обоих противоположны. Цель Струве

«состоит в том, чтобы завоевать политическую свободу, но в то же время помешать пролетариату дойти до полного сознания враждебной противоположности своих интересов с интересами буржуазии» [П: XIII, 38],

в то время как цель революционного социал-демократа Плеханова состоит как раз в обратном – как можно скорее довести пролетариат до этого сознания, ибо он убежден, что

«даже борьба с абсолютизмом будет становиться у нас тем решительнее и тем победоносней, чем скорее и чем больше наш пролетариат проникнется идеями революционной социал-демократии» [П: XIII, 38 – 39].

Тогда совершенно понятно, что с точки зрения цели революционного социал-демократа деятельность Струве – этой либеральной Гретхен –

«представляется и должна представляться мне вредной, поскольку эта деятельность направлена на затемнение классового самосознания пролетариата. Поэтому принцип целесообразности побуждает меня, – пишет Плеханов, – бороться с единомышленниками Гретхен, а не сближаться с ними» [П: XIII, 39].

Отсюда ни в коем случае не следует сделать вывод, будто либеральное движение имеет своей целью только затемнение классовой сознательности пролетариата – поскольку оно направлено против царизма, оно встретит поддержку в рабочем классе, хотя для этого рабочему классу не нужно становиться под одно знамя с либеральной Гретхен.

Несмотря на то, что этот вопрос для нашей партии и в частности Плехановым был совершенно правильно решен еще задолго до выступлений «либеральной Гретхен» – русским социал-демократам долго еще приходилось выслушивать незаслуженные упреки даже от своих единомышленников. Значительно позже, когда РСДРП отказалась от участия на Парижской конференции, многие из западных социал-демократов упрекали нашу партию в том, что она не поддерживает движение, направленное против царизма. Венский «Arbeiter-Zeitung» в статье по доводу конференции бросил упрек РСДРП в том, что она не согласилась участвовать в совещании оппозиционных партий и организаций, находя в этом нежелании доказательство отказа от поддержки «противоказацкого движения». Плеханов справедливо пишет в ответ ей:

«На практике нам до последних лет не приходилось поддерживать „против казаков“ какие бы то ни было другие оппозиционные или революционные направления. Но это произошло не по нашей вине. Это произошло единственно потому, что, когда, – после затишья 80-х и начала 90-х годов, – мы выступили на арену борьбы „с казаками“, на этой арене не было никаких других оппозиционных или революционных элементов. Собственно в России мы, после указанного затишья, выступили первыми застрельщиками в борьбе „с казаками“. Нам первым пришлось испытать на себе всю тяжесть „казацких“ преследований, и нам оставалось лишь сожалеть о том, что нас слишком слабо поддерживали, – тогда еще слишком слабые, – другие элементы, враждебные царизму. Нелегкое бремя борьбы „с казаками“ до сих пор лежит главным образом на спине социал-демократических российских „пролетариев“, как в этом легко может убедиться „Arbeiter-Zeitung“, дав себе небольшой труд ознакомиться со статистикой совершающихся в России арестов и ссылок» [П: XIII, 161].

Именно так. Там, где все бремя борьбы лежало на пролетариате, там можно было и следовало говорить об обязанностях либералов поддерживать пролетариат и упреки следовало адресовать им, а не с.-д.

Западноевропейские социал-демократы просто плохо себе представляли подлинное состояние дел внутри страны и отсюда делали совершенно неверные выводы. Но Струве был бы наивен, если бы не предвидел все эти возражения Плеханова. «Освобождение» было широко осведомлено о фактах, которые приводит Плеханов в ответ «Arbeiter-Zeitung», как прекрасно было известно автору передовой статьи (П. Струве) и то, что еще некоторое время «Искра» будет повторять радикальные фразы и давать правильное освещение вопросам и фактам, но при всем том, или вернее именно поэтому, суть поворота, «победа реалистического понимания над доктринерским утопизмом» – была указана не без ясности. Забавным показалось Плеханову то, что Струве не заметил, что в основе его статьи лежит мысль о необходимости свою тактику сообразовать с «требованиями политической погоды».

«Если все течет, все изменяется; если у политического деятеля, преследующего великую историческую цель и имеющего, как говорят французы, le diable au corps (черта в теле), может и должно оставаться неизменным одно только желание: во что бы то ни стало добиться победы; если все остальное имеет для него лишь относительную ценность, то ясно, что принцип целесообразности является главнейшей заповедью его практического разума. Для такого деятеля во всякое данное время наилучшее средство есть то, которое вернее всех других ведет к цели» [П: XIII, 37].

Это правильно. Но из отзыва Струве он как раз и должен был вывести, что должно быть его новая попытка применить теорию к конкретной обстановке отводит его от цели, коли Струве хвалит, а вывода этого он не сделал. Это было лишнее доказательство тому, что поворот был проделан им надолго, а не временно, как думал В.И. Ленин.

Чем объяснить этот поворот? Я уже выше вскользь говорил об этом: Плеханов отставал невероятно от российской действительности, от рабочего движения внутри страны, он ставил перед рабочим классом задачи, которые были слишком узки и слишком примитивны для столь широкого и могучего движения, как то, что поднималось внутри России И характерно, что дальнейшие расхождения Плеханова с рабочим движением идут неровно, зигзагообразно; то он вырастал до уровня настоящего вождя и передового идеолога его, то оставался на уровне новоискровского оппортунизма, то отступал даже правее того.

Это еще лишний раз показывает, что мы правы. Перемеживающиеся влияния революционного темперамента с трезвым учетом неизвестной ему конкретной обстановки и создали ему эту крайнюю неровность тактической линии.