Чувства поэта

Эльза Триоле:

«Татьяна была в полном цвету, ей было всего двадцать с лишним лет, высокая, длинноногая, с яркими жёлтыми волосами, довольно накрашенная, "в меха и бусы оправленная"… В ней была молодая удаль, бьющая через край жизнеутверждённость, разговаривала она, захлёбываясь, плавала, играла в теннис, вела счёт поклонникам…

Не знаю, какова была бы Татьяна, если б она осталась в России, но годы, проведённые в эмиграции, слиняли на неё снобизмом, тягой к хорошему обществу, комфортабельному браку. Она пользовалась успехом, французы падки на рассказы эмигрантов о пережитом, для них каждая красивая русская женщина – эмигрантка – в некотором роде Мария-Антуанетта».

Татьяна Яковлева. Париж, 1927–1928

Маяковский тоже написал о Татьяне. Написал в стихах, которые потом назвал «Письмом товарищу Кострову из Парижа о сущности любви» (напомним, что Тарас Костров был ответственным редактором «Комсомольской правды»). В этом «письме» говорилось:

«Простите / меня, / товарищ Костров,

с присущей / душевной ширью,

что часть / на Париж отпущенных строф

на лирику / я / растранжирю.

Представьте: / входит / красавица в зал,

в меха и бусы оправленная.

Я / эту красавицу взял / и сказал:

– правильно сказал / или неправильно? —

Я, товарищ, – / из России,

знаменит в своей стране я,

я видал / девиц красивей,

я видал / девиц стройнее.

Девушкам / поэты любы.

Я ж умён / и голосист,

заговариваю зубы —

только / слушать согласись.

Не поймать / меня / на дряни,

на прохожей / паре чувств.

Я ж / навек / любовью ранен —

еле-еле волочусь».

Обратим внимание, Маяковский опять вспомнил о «дряни», о которой писал в стихотворении «Стих не про дрянь, а про дрянцо», опубликованном в августовском номере журнала «Экран». Заканчивалось оно призывом:

«Изобретатель, / даёшь / порошок универсальный,

сразу / убивающий / клопов и обывателей».

И именно в это время он обдумывал пьесу, которая получит название «Клоп».

7 ноября 1928 года состоялось выступление Маяковского в кафе «Вольтер». Парижская газета «Евразия» поместила обращение к советскому поэту Марины Цветаевой:

«Маяковскому

28 апреля 1922 года, накануне моего отъезда из России, рано утром на совершенно пустом Кузнецком я встретила Маяковского.

– Ну-с, Маяковский, что же передать от вас Европе?

– Что правда – здесь.

7 ноября 1928 года, поздним вечером, выйдя из Caf? Voltaire, я на вопрос: "Что же скажете о России после чтения Маяковского?" – не задумываясь, ответила:

– Что сила – там».

Стихотворные строки из «Письма товарищу Кострову» привёл в своих воспоминаниях о Маяковском и Павел Лавут:

«Он работал всюду: в поезде, на вокзале, в автомобиле, на улице, работал, находясь в движении:

“Подымает площадь шум,

экипажи движутся,

я хожу, стишки пишу

в записную книжицу”.

В словах этих нет поэтического вымысла. Всё правда…

Владимир Владимирович рассказывал мне, как однажды на шумном перекрёстке Парижа его чуть не сбила машина; пострадали только брюки, которые он потом долго очищал. Вот откуда строки:

“Мчат авто по улице,

а не свалят наземь.

Понимают умницы:

человек в экстазе”»

В этом «Письме» говорится и о том, как Маяковский представлял себе любовь:

«Любить – / это с простынь, / бессонницей рваных,

срываться, / ревнуя к Копернику,

его, / а не мужа Марьи Иванны,

считая / своим / соперником».

Не забывал Маяковский в тот момент и о просьбе человека, «которого любил», то есть Лили Брик. Вместе с Татьяной Яковлевой он посетил автосалон, и они вместе выбирали машину.

А в Москве 9 ноября в издательстве «Федерация» вышла книга Корнелия Зелинского «Поэзия как смысл». Начиналась она с предисловия, в котором говорилось:

«Конструктивизм, от имени которого я говорю в настоящей книге, есть русский литературный конструктивизм, новая литературная школа».

На следующий день в советской столице состоялась премьера фильма режиссёра Всеволода Пудовкина «Потомок Чингисхана». Показ прошёл с триумфом. В титрах было указано, что сценарий написан Осипом Бриком. Ничего не знавший об этом Маяковский в тот же день (10 ноября) отправил в Москву телеграмму:

«Покупаю Рено. Красавец серой масти. <…> Двенадцатого декабря поедет в Москву. Приеду около восьмого. Телеграфируй. Целую. Люблю. Твой Счен».

12 ноября Маяковский отправляет Лили Брик уже не телеграмму, а письмо:

«Дорогой и родной Кисит.

Я задержался с этим письмом, т. к. телеграфировал тебе "покупаю" и всё ещё не перевёл в прошедшее время "купил". Но сейчас, кажется, уже ничего не помешает и денежков с помощью добрых душ на свете я наскребу и назаработаю. Машин симпатичный, ты сама, должно быть, знаешь какой…»

Далее следовал рисунок «Рено» с сидящей на капоте кошечкой.

«Рисунок, конечно, корявый, но карточку из каталожницы я отдал вместе с заказом, а другой пока нет…

Рисунок В.Маяковского

Пробуду в Париже немного, чтоб самому принять машинку с завода, упаковать и послать, а то заканителится на месяцы. А пока сижу и раздракониваю пьесу и сценарий. Это первый бензин, который пытается сожрать реношка…

Кисит, телефонируй, пожалуйста, Кострову, что стихи я пишу и с пользой и с удовольствием, но многих удобств ради нашлю или навезу их слегка позднее».

Обратим внимание на бодрый тон письма – Маяковский вовсю балагурит! Знала бы Лили Юрьевна, что это за стихи, которые сочинялись для редактора «Комсомольской правды» Кострова, она бы, наверное, несколько иначе отнеслась и к другой неожиданной просьбе своего «Счена»:

«Лисит, переведи, пожалуйста, телеграфно тридцать рублей – Пенза, Красная ул., 52, кв. 3, Людмиле Алексеевне Яковлевой».

Некоторые биографы Маяковского считали, что деньги предназначались матери Татьяны. Но Павел Лавут впоследствии разыскал эту женщину, и, оказалось, что зовут её Любовь Николаевна. А Людмила Алексеевна Яковлева – это сестра Татьяны.

О самом себе Маяковский сообщал Лили Юрьевне довольно загадочно:

«Моя жизнь какая-то странная, без событий, но с многочисленными подробностями, это для письма не материал, а только можно рассказывать, перебирая чемоданы, что я буду делать не позднее 8-10. Пиши и телеграфируй много и обязательно.

Целую тебя, родненькая, и миленькая, и любименькая.

Твой С ч е н.

Облапь Осика.

Окончание реношных перипетий – телеграфирую».

Между прочим, деньги для покупки автомобиля вполне мог «наскрести» Маяковскому старый его приятель Лев Гринкруг, ставший парижским банкиром.