Ситуация в обществе

Страна Советов в тот момент энергично боролась за своё существование. Новому руководству ключевыми советскими учреждениями (ОГПУ и Коминтерном), вставшему у руля в 1926 году, кремлёвские вожди дали указание найти новые методы работы, которые позволили бы намного оперативнее прежнего выявлять врагов рабочего класса и ликвидировать их.

Не случайно же Маяковский, прекрасно разбиравшийся в окружавшей его обстановке, на протяжении всего 1927 года пугал в своих стихах советский народ происками врагов внутренних и внешних. Вспомним, что публиковал он тогда в прессе.

В газета «Труд» 16 апреля:

«Коммуна – / ещё не дело дней,

а мы / ещё / в окруженье врагов,

но мы / прошли / по дороге / к ней

десять / самых трудных шагов»

В газете «Рабочая Москва» 25 июня поэт указывал на Польшу:

«А мы, товарищ, / какого рожна

глазеем / с прохладцей с этакой?

До самых зубов / вооружена

у нас / под боком / соседка».

В «Комсомольской правде» 12 июля называл врагов, появившихся справа:

«Товарищи, / опасность / вздымается справа.

Не доглядишь – / себя вини!

Спайкой, / стройкой, / выдержкой / и расправой

спущенной своре шею сверни!»

Даже в стихотворении «Маруся отравилась», напечатанном в «Комсомольской правде» 4 октября и предварённом фразой из той же газеты: «В Ленинграде девушка-работница отравилась, потому что у неё не было лакированных туфель…», нашлось место для таких строк:

«Легко / врага / продырявить наганом.

Или – / голову с плеч, / и саблю вытри.

А как / сейчас / нащупать врага нам?

Таится. / Хитрый!»

Выходит, что в этом «сворачивании шей» и срубании голов всем «врагам» страны Советов Маяковский принимал самое активное участие. Ещё находясь в Ялте, он 5 августа заключил договор с местной кинофабрикой. Документ начинался так:

«В.В.Маяковский обязуется до 25 августа 1927 года представить художественный, вполне законченный, кадрированный сценарий на тему т. Горожанина "Борьба за нефть"».

На обороте договора рукою Валерия Горожанина написано:

«Согласен передать кинотему "Борьба за нефть" тов. В.Маяковскому на условиях совместной обработки сценария».

Маяковский и Горожанин работу выполнили в срок, написав "сценарий в 5-ти частях с прологом и эпилогом – «Инженер д'Арси» (история одного пергамента)"».

В комментариях 13-томного собрания сочинений поэта говорится:

«Этот сценарий о происках английского империализма носил очень актуальный характер в 1927 году, когда возникла реальная угроза военного нападения империалистической Англии на Советский Союз».

Но отношения между странами вскоре наладились, и фильм снимать не стали.

Во второй половине ноября 1927 года Маяковский приехал в Харьков, где выступил с чтением поэмы «Хорошо!». На этот раз он остановился не в гостинице, а в квартире Валерия Горожанина, который сделал поэту памятный подарок. На обладание им требовалось специальное разрешение, и Горожанин оформил его поэту:

«С.С.С.Р.

Об'единённое

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ПОЛИТИЧЕСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ

при

Совете Народных Комиссаров

Губ. или Обл. Отдел.

«_» дня 192_»

УДОСТОВЕРЕНИЕ № 107

Выдано гр. Маяковскому Владимиру Владимировичу, проживающему по Лубянскому проезду, в доме № 3, кв. 12 – в Москве, на право ношения и хранения револьвера «Маузер» № —…

Оружие принадлежит Маяковскому В.В.

Действительно по «1» декабря 1928 г.».

На этом документе – фотография поэта, гербовая печать и подпись Горожанина.

Кто же он такой – этот даритель маузеров?

В «Указателе имён и названий» 13-томника поэта сказано просто и загадочно:

«ГОРОЖАНИН Валерий Михайлович (1899–1941) – знакомый Маяковского».

Что же это за «знакомый»?

Аркадий Ваксберг:

«… предположительно его подлинная фамилия – Кудельский… <…> Скорее всего, Маяковский, познакомился с ним в тогдашней украинской столице Харькове, где Горожанин был крупной чекистской шишкой (возглавлял секретный отдел ГПУ Украины). Настолько крупной, что от щедрот своего сердца тут же сделал Маяковскому необычный подарок: револьвер с удостоверением к нему – "на право ношения"».

Ответным подарком Маяковского стало стихотворение «Солдаты Дзержинского», посвящённое «Вал. М.» (то есть Валерию Михайловичу). Оно было опубликовано в «Комсомольской правде» 18 декабря 1927 года (к десятилетию ОГПУ) и начиналось так:

«Тебе, поэт, / тебе, певун,

какое дело / тебе / до ГПУ?»

Дальше вновь говорилось о грядущих битвах с «врагами Союза»:

«Крепче держись-ка!

Не съесть / врагу.

Солдаты / Дзержинского

Союз / берегут.

Враги вокруг республики рыскают.

Не к месту слабость / и разнеженность весенняя.

Будут / битвы / громше, / чем крымское

землетрясение…

Мы стоим / с врагом / о скулу скула,

и смерть стоит, / ожидает жатвы.

ГПУ – / это нашей диктатуры кулак

сжатый.

Храни пути и речки,

кровь / и кров,

бери врага, / секретчики,

и крой, / КРО!»

Вряд ли тогдашние читатели комсомольской газеты понимали, кто такие эти «секретчики», и что означает зловещее слово «КРО». Ведь только сотрудники ОГПУ называли «секретчиками» своих сослуживцев, работавших в Секретно-политическом отделе ОГПУ, а аббревиатура «КРО» замаскировывала Контрразведывательный отдел.

Маяковский этим стихотворением показал, что он вполне профессионально разбирается в гепеушной специфике.

Ещё более знаменательно то, что в одном из первых вариантов этого стихотворения Маяковский хотел начать свою оду солдатам Дзержинского немного иначе:

«Тебе, Маяковский, / поэт и певун,

какое дело / тебе / до ГПУ?»

В самом деле, какое?

Ответа на этот вопрос стихотворение не давало. Зато у гепеушных «генералов», которые командовали «солдатами» этого ведомства, для поэта «дело» нашлось. Для него самого и для его квартиры. В неё-то и были направлены самые способные чекисты. Чтобы поучаствовать в вечерах, которые проводила творческая интеллигенция. В её среде, по мнению нового руководства ОГПУ, как раз и скрывались надёжно замаскированные классовые враги. Их-то и надо было научиться распознавать и умело разоблачать.

Квартира в Гендриковом переулке, которую, как мы помним, Маяковскому предоставило ОГПУ, была приспособлена теперь для гепеушной практики. Или учёбы. И разрешения на это никто у Маяковского не спрашивал. А у Бриков?

Аркадий Ваксберг:

«Достаточно самого факта: не тайное, а демонстративное лубянское присутствие в обители нашего треугольника было постоянным и непрерывным. Длилось годами. Но можно ли это слишком прямолинейно ставить Лиле в вину? И таким ли пассивным созерцателем в этой компании был Маяковский?

Стремясь отделить его "чистое" имя от "грязного" имени Лили, её обвинители, увлёкшись поиском подтверждений загадочных связей с Лубянкой, нарочито уходят от другого вопроса, ничуть не менее важного: что побуждало самого Маяковского тесно дружить с лубянской компанией, весьма далёкой от его творческих интересов, и какие связи он сам в действительности имел с крупнейшими функционерами этого ведомства?»

Примерно такие же вопросы возникали и у Валентина Скорятина:

«При всём моём уважении и любви к В.Маяковскому, не могу не задаться вопросом: понимал ли поэт, не скрывая знакомства с сотрудниками ОГПУ, … что эти его связи далеко не всем могут показаться безупречными? Догадывался ли, что уже к концу 20-х годов деятельность ОГПУ внутри и вне страны становилась всё более агрессивной, террористической, бесчеловечной по сути?..»

Все, кто задавал подобные вопросы, не могли найти на них ответа, потому что им и в голову не приходило, что поэт Маяковский мог являться штатным сотрудником лубянского ведомства. Поэтому, когда в начале тридцатых годов прошлого столетия на эти вопросы попытался ответить психоневролог Григорий Израилевич Поляков, сотрудник Института мозга, он выдвинул свою версию:

«М<аяковский> не в состоянии волевыми усилиями заставить себя заниматься чем-либо, что его не интересует, или подавлять свои чувства (желание, хотение превалирует над долженствованием). М<аяковский> всегда находится во власти своих чувств и стремлений».

Иными словами, с «лубянской компанией» Маяковский дружил не потому, что эти гепеушники были его сослуживцами, а потому, что дружба с ними вполне соответствовала его «творческим интересам», она была ему интересна, и поэтому связи с «крупнейшими функционерами» ОГПУ у Владимира Владимировича были самые что ни на есть тесные. Такое сложилось мнение у психоневролога.

Как бы там ни было, а осенью 1927 года началось…