О чем рассказал Билл Рассел Вместо послесловия

Конечно же многие журналисты, узнав о его приезде в Москву, мечтали поговорить с ним, взять у него интервью, хотя он уже давно не спортсмен, не тренер, а журналист, телекомментатор. Еще бы, фигура Билла Рассела с давних пор окружена ореолом славы. Не без оснований он до сих пор считается лучшим баскетболистом–центровым всех времен. И когда Рассел приехал в Москву освещать соревнования Игр доброй воли, репортеры пытались встретиться с ним. Но… неожиданно натолкнулись на вежливый, однако твердый отказ. Билл неотрез отверг все предложения беседовать с коллегами, мотивируя это условиями своего контракта с Ти–би–эс. Все это происходило во временном офисе телекомпании. Обескураженные журналисты все еще толпились в недоумении, а Билл, вежливо раскланявшись, уже собирался уходить. Меня в этой толпе он не заметил, пришлось броситься вслед за ним и довольно–таки бесцеремонно стукнуть его по плечу. Он резко обернулся и удивленно повел головой по сторонам, не находя того, кто посмел таким образом обратиться к нему: с высоты своего роста он все еще не видел меня. — Билл, но я?то не журналист, надеюсь, со мной ты можешь поговорить… — я с улыбкой смотрел на него снизу вверх.

Лицо Рассела расцвело, он наклонился ко мне, нежно и как–то бережно обнял и сказал:

— Я рад, Алекс, что ты нашел меня. Конечно, для тебя у меня всегда есть время.

— Если помнишь, Билл, мы познакомились в 56?м на Олимпиаде в Мельбурне. Мне было 28 лет, я был молодой тренер и, честно тебе скажу, во все глаза смотрел на ваши тренировки, в которых ты явно выделялся. И хотя тебе было всего 22 года, авторитетом, что меня поразило ты пользовался потрясающим даже у более старших игроков вашей команды. В своей книжке «Баскетбол завоевывает планету» я уже описывал запомнившийся мне случай, когда другой ваш центровой — Холдорссон случайно и слегка оцарапал тебе нос в схватке под кольцом. И до того испугался, что бросился вон из зала…

— Чего не помню — того не помню… Но если ты говоришь, что так было, то верю.

— Спасибо, Билл. Но я продолжу воспоминания. Просто, чтобы ты понял, кем ты был тогда для нас, какое впечатление произвел на меня. Ты открыл для нас баскетбольную Америку. Твоя игра под щитами, блок–шоты, подстраховка в защите, первый пас (почти всегда результативный, голевой), на мой взгляд, стали эпохой в баскетболе. Я впервые увидел центра ростом 207 сантиметров, достающего край щита. Причем, насколько я знаю, ты и просто в высоту прыгал как раз на 207… Я сразу понял, что ты будешь самым великим баскетболистом в мире. И когда наблюдал за тобой уже в Штатах, где ты выступал за «Бостон Селтикс», только уверился в своем мнении. И когда узнал, что тебя неоднократно называли «самым полезным игроком лиги», когда читал об очередной победе твоей команды, уже не удивлялся.

Билл, наши встречи всегда происходили у тебя на родине или где–то еще. И вот наконец ты в Москве… Как тебе наша столица?

— Да, я впервые в Москве и буквально очарован городом. Прямо–таки поразила красота улиц, проспектов, площадей, скверов и парков. Москвичи покорили меня теплотой, сердечностью, доброжелательностью. Что касается организации Игр доброй воли, то она выше всех похвал. Лишний раз понял, что вы можете все. Правда, у вас такой огромный опыт… Нашему Сиэттлу придется постараться, чтобы провести следующие Игры доброй воли на таком же высочайшем уровне.

— Послушай, Билл, тебе ведь, сколько помнится, как и мне, за пятьдесят. Но ты такой подтянутый, элегантный, собранный, что никак не дашь столько лет. Да еще говорят, что ты всегда строго одет, несмотря на жару, которой встретила тебя Москва… Как тебе удается быть постоянно в форме? Такое впечатление, что ты и сейчас можешь выйти на площадку и сыграть, как в лучшие годы…

— Конечно, баскетбол оставил свой след. И вообще стараюсь поддерживать тонус. Но сыграть… Нет, уже не смог бы. Правда, регулярно выхожу на площадку, вожусь понемножку с мячом…

— Хочу спросить тебя вот о чем. Повторяю: в моем представлении (да и не только моем) ты — самый выдающийся центровой в мире за всю историю баскетбола. Какова, на твой взгляд, роль центрового в современном баскетболе? Изменилась ли она с изменением правил?

— Никогда не менялась и не изменится. Центровой как был, так и остается стержнем команды, на который накручивается вся игра. Только большой центр делает большую команду. Это старая истина, она не нами придумана, однако от этого она не сделалась менее справедливой.

— Хорошо, но игра–то изменилась. Следовательно, должны были в чем–то измениться и игроки…

— Знаешь, по нынешним любительским правилам когда–то уже пробовали играть профессионалы. К тому же и у нас в НБА правила нередко подвергались корректировке. Ну и что из этого? Центровой остался главной ударной силой у щитов. И был им при любых правилах. Если центровой не выигрывает щит, не страхует партнеров, не умеет ставить заслоны и блокшоты, не организует контратаки и не успевает к их завершению — какой же это центровой? Это не центровой, каким бы высоким он ни был.

— Ты многовато хочешь, Билл. Так могут играть только самые классные центры. Ты вот так играл…

— А что изменилось? Нужно и сегодня так играть.

— Я видел всех ваших ведущих центров и, замечу вновь, считаю тебя сильнейшим…

— Любопытно услышать от тренера наших самых главных конкурентов: почему ты так думаешь?

— Ты был самым универсальным, самым стабильным, самым командным игроком. А эти качества я выделяю как главнейшие. Скажем, Чемберлен, Алсиндор (Абдул — Джаббар, Уолтон, а теперь Берд, Семпсон — выдающиеся центровые. Но… Для них самое важное — щегольнуть собственной результативностью, самим забить как можно больше. Ты же забивал очков по 12–15, что маловато вроде бы для центрового, да еще такого класса, но все равно играл лучше них. Чем ты сам объяснишь это?

— Я никогда не был жадным. Меня не интересовало, сколько очков я набрал, меня волновало только, сколько очков у моей команды. И также мыслили, а значит, и соответственно действовали те шесть–семь звезд, которые непременно были радом со мной на площадке. Мы бились за свою команду, мы считали ее турнирные очки. Я же еще могу сказать, что получал от результативного паса не меньше удовлетворения, чем от точного броска. Или: я ставлю заслон, а партнер увеличивает результат. Тоже было очень приятно. По–моему, нечто подобное исповедует и ваш Сабонис…

— Согласись, что такое мировоззрение для ведущих игроков профессионального клуба — редкость, абсолютно не характерно. Даже сейчас баскетболистов в первую очередь оценивают по их результативности, хотя это, безусловно, неверно. Что помогло вам, ребятам из «Бостон Селтикс», сделаться такими ревнителями командной чести, а не индивидуальной?

— Не что, а кто… Нас воспитал такими самый великий тренер Америки — и не только в баскетболе — Арнольд Ауэрбах. Это благодаря ему наши взгляды в корне отличались от общепринятых. Да, это был тренер… Мы любили его, и боялись, и даже ненавидели подчас, но большего авторитета для нас не существовало.

— Билл, я написал книгу о лучших баскетболистах–центровых, завершить которую и хотел беседой с тобой. Ты ведь играл против некоторых из них. Помнишь ли кого–нибудь из тех ребят?

— Очень хорошо помню Круминьша, которого, честно говоря, мы до начала олимпийского турнира опасались, поскольку были наслышаны о нем. Да и рост его впечатлял. Конечно, помню молодого Зубкова, который мне очень импонировал. Помню Петрова.

— А из сегодняшнего поколения наших центровых знаешь кого–нибудь? Что, можешь о них сказать? — Знаю многих. Приятно удивил еще в Монреале Ткаченко. И потом я не раз наблюдал за ним. Мощный — и при этом подвижный, координированный, пластичный при такой массе. Он и Сабонис — великолепные игроки. Должен заметить, что у вас всегда были классные центры. И в прежние годы, и особенно теперь. И все же мои современники из числа советских баскетболистов вряд ли могли претендовать на место в профессиональном клубе, все же играли они в другой баскетбол. А вот Ткаченко, Сабониса, я уверен, с удовольствием приняли бы в любую команду НБА. И насколько я знаю, такие предложения уже делались. Я же считаю, что им было бы полезно поиграть среди наших звезд. Выиграли бы от этого только вы — и сами ребята, и, вообще, ваш баскетбол…

— Что ты можешь сказать о сегодняшней сборной СССР?

— Честно говоря, я знаю эту команду не слишком хорошо. Все в том же турне мне приглянулись Хомичюс, Йовайша, Тихоненко. Но должен заметить, что только присутствие таких великих центровых, как те, которых я назвал, делает вашу сборную поистине великой командой..

— А ваши сборные?

— О, это очень неровные коллективы. Год на год не приходится. Обычно самая сильная подбирается к олимпиадам, послабее — к Универсиадам, а на чемпионаты мира едут далеко не лучшие. Нынешняя — не исключение. В ней нет ни одной потенциальной звезды. Может быть, Робинсон — и все. Но общий уровень баскетбола у нас так высок, а сильные баскетболисты появляются так часто (просто как грибы растут), что вам в Испании все равно будет очень нелегко… (Как в воду смотрел выдающийся атлет.)

— Вернемся к тебе, Билл. Кого ты боялся из центровых соперников?

— Никого и никогда. Но к каждому относился с большим вниманием и уважением. Постоянно думал, как играть с ними — тем же Чемберленом, Алсиндором, Уилтоном… Думал и дома, до матча, и уже на площадке.

— Билл, ты играл до 39 лет, пять раз признавался самым полезным игроком лиги, четырежды — лучшим на подборах, десять раз в составе «Бостон Селтикс» становился чемпионом НБА. А вот тренером проработал совсем недолго, хотя успехи команды продолжались: еще четыре победы были на вашем счету, пока ты был играющим наставником бостонского клуба. Почему же ты все–таки оставил тренерскую деятельность?

— Нет более тяжелой и неблагодарной профессии, нежели тренерская. Банальна истина: выигрывают игроки, проигрывает тренер. Придумана она не нами, но жива до сих пор и будет жить. Меня это не устраивало.

— Сначала ты повесил на гвоздь кеды, а затем и тренерский свисток. Не грустно, не скучно без активной работы в баскетболе?

— С 74?го я работаю телекомментатором и по–прежнему нахожусь в гуще всех дел — в стране и в мире. Думаю, что мое понимание игры помогает ее развитию, популярности, а прежде всего повышению уровня культуры баскетбольного зрителя. Кстати, я — не исключение из правил. У нас всегда стараются привлекать к работе на телевидении, на радио лучших бывших тренеров и игроков. Так что считаю, что приношу пользу. Повторяю, тренерское дело — очень тяжелый кусок. Еще когда я был играющим тренером, я понял: надолго меня не хватит. Поэтому я просто поражаюсь твоему долголетию на этом нервном, стрессовом посту. И как ты так можешь?

— Знаешь, Билл, тренерство — моя жизнь, но тренерство — дурная привычка, от которой трудно, почти невозможно избавиться. Понимаю, что работаю на износ, но иначе не могу и другой жизни не представляю. Однако ведь и журналистика — не самая спокойная профессия…

— Да, но не тележурналистика, которая еще молода. Хотя стрессов и у нас хватает. Так что еще поживем. Тут ведь важно то, что теперь я отвечаю только за самого себя. А как тренер я отвечаю за всех и вся. И часто оказывался без вины виноватым. Честно тебе скажу, не хочется быть похожим на тебя только в одном: ведь сколько помню тебя, ты всегда был седым. Наверно, во многом это из–за твоей тренерской доли…

— Все так, Билл. И все же — останемся теми, кто мы есть и не будем гневаться на судьбу, на жизнь. Мы ведь сами выбрали свой путь. Так что пожелаю тебе, Билл, новых успехов в твоей важной работе и — до новых встреч.

— Спасибо, Алекс. А тебе желаю еще и еще приводить свои команды на пьедестал почета. Хотя ты и наш главный противник, но лично тебе я всегда желаю удачи и остаюсь твоим болельщиком…