Укротительница всех

Укротительница всех

После того, как на экране она вошла в клетку с тиграми, я тоже решила стать дрессировщицей. Когда подкладывала взрывчатку под фашистский самолет, я жалела, что война кончилась и моему подвигу в ней нет места. А жесткая анархистка уводила неокрепшее детское сознание с праведного пути школьных учебников. Я тоже хотела быть такой же, как Леночка Воронцова («Укротительница тигров»), Аня Морозова («Вызываю огонь на себя»), Мария Захарченко («Операция „Трест“»). В конце концов, как артистка Касаткина, которая помыкала хищниками легко и непринужденно, после чего целовалась с красавцем-героем. И мне было плевать на социальный заказ, возложенный на ее героинь. Перед обаянием их силы и энергии я (и не только я) чувствовала себя как удав перед кроликом. Со временем выяснилось, что она укротительница не только хищников, но и

УКРОТИТЕЛЬНИЦА ВСЕХ

Жертвы для мужа — Предложение остаться в клетке — Почему мужья уходят от медсестер — Исповедь грешницы — Товарищ маршал

Она и в жизни, как укротительница, — резкие импульсивные движения, твердый голос с преобладанием низких ноток. Смотрит в упор, разве что хлыста в руках не хватает. Впрочем, он ей ни к чему, при ней и так подтягиваются. Нет сомнения, что эта женщина сама без каскадера входила в клетку.

— Вспоминать «Укротительницу тигров» — одно удовольствие. В клетку кроме меня входили и Кадочников, и Филиппов. Страшно было. Но этот страх проходил через несколько минут. Дальше — ощущение прострации. Однажды тигр Пурш стал на задние лапы, дико зарычал, перебил палку, а затем выбил из моих рук шамбарьер. Он так носился по вольеру, что несколько раз ударил меня хвостом по ногам — я еле устояла. И только слушала команды дрессировщика Эдера: «Бей! Ложись! Стоять!» Как выходила из клетки — не помню. К четырем тиграм дрессировщик меня допустить не мог (он нес за нас, артистов, уголовную ответственность), и тогда сделали стекло в вольере, внизу оно доходило мне до колен и поднималось на вытянутую руку. Когда тигрица Рада стала кусать трех тигров, они начали так прыгать, что вся массовка заорала, решив, что они ко мне перемахнули. И в этот миг странная мысль и совсем неуместная посетила меня: «Надо же, — подумала я, — одна баба трех мужиков гоняет». И как только я об этом подумала, разъяренная Рада разбила стекло и влетела в мой вольер. Эдер заорал: «Вода!» Но никакой воды не было. И тогда он сорвал замок и буквально вырвал меня из вольера.

— А вы всегда работаете без дублера?

— Как правило, без. Но в «Укротительнице» у меня была дублерша — Маргарита Назарова. Я дважды падала с лошади — на «Укрощении строптивой» и «Операции „Трест“». На «Операции» моя лошадь перепрыгнула через барьер и неожиданно сделала «свечку», потому что шел грузовик. Я не удержалась, упала спиной об землю. У меня — трещина в позвоночнике. «Скорая». Больница. Два месяца, лежа на доске. А спустя какое-то время приходит ассистентка и говорит: «Вы не можете нас выручить: листья опадают, а осень в фильме должна быть». Я говорю: «Есть же дублерша». — «Нет, важно ваше лицо, три камеры и галоп». Она пошла уговаривать врача, но он сказал: «Как вы безжалостны, какая боль будет у нее, когда она сядет на лошадь, а тем более помчит в галоп». Короче, муж приезжает: «Может, не надо?» — спрашивает он. «Конечно, надо. Осень кончается». И вот на носилках меня в «рафик» засовывают, на площадке лежа одевают, помогают забраться на лошадь. Я только успела оператору сказать: «Проверьте все стеклышки, я думаю, что второго дубля не будет». В общем, когда я сползла с лошади после полуторакилометрового галопа, я выла так на земле, как воют звери от боли.

А еще у меня был случай, когда я чуть не погибла на съемках картины «Вызываю огонь на себя». Помните, там эпизод, когда наши самолеты бомбят? На экране — хроника, а на земле пиротехники подкладывали взрывчатку. Но кто из них знал, куда пойдет волна? А волна пошла под мое корыто, которое было из очень толстой жести. Корыто разорвалось в куски, которые полетели прямо мне на голову. Меня рванул за руку осветитель. Секунда решала мою судьбу.

— А может, все это жертвы для мужа-режиссера, ради удачи которого можно и с больничной койки сползти, и на мину напороться?

— Есть, конечно, такая ситуация — у мужа сниматься ответственно. Обыватели думают, что все по блату, если муж режиссер. Но ведь из одиннадцати фильмов, поймите, что я ни одного ему не завалила. Рязанов однажды сказал: «Конечно, если бы у меня была такая жена, как у Колосова, я бы тоже сделал потрясающие картины». Это его упрекали в том, что жена помогает уровень держать. А я считаю так (твердо и решительно), что если сложился творческий союз людей, учившихся у одного педагога и верящих в одну идею (то есть психологическую разработку, изучение материала эпохи, времени, людей) и такой союз выигрывает, — это гордость. Я что, его опозорила? Когда я слышу такие разговоры («Касаткиной повезло, муж снимает»), во мне рождается еще больший азарт. Желание победы. Не злость.

— Значит, вы почувствовали себя укротительницей. Но уже в жизни. Я ошибаюсь?

— Между прочим, когда «Укротительницу тигров» мы сдавали на «Ленфильме», то дрессировщик Эдер сказал при всех — битком было в зале: «Я, Эдер, делаю предложение Людмиле Касаткиной стать укротительницей тигров. У нее есть настоящий кураж. Я ей доверяю одиннадцать штук». Я отказалась: «Ну что делать, я больше люблю людей». Он еще тогда рассердился: «Неужели вы не почувствовали в клетке власть, сильнее которой нет ничего на свете?» Власть? Нет — азарт.

Я вот очень люблю моего попугая Борю дрессировать. Он уже умеет говорить: «Где моя Люля? Люля пришла». На очки садится, в глазки заглядывает. Я его укрощала любовью.

— А вот я, Людмила Ивановна, уверена в том, что каждая женщина в душе хочет быть не укротительницей, а укрощенной. Вас, такую смелую и куражистую, кто-нибудь укротил?

— Выходит, укротил. Говорят, я была хорошенькой. У меня было много поклонников. Но меня называли девушкой из прошлого века. Потому что если кто-то до меня дотрагивался руками, я бежала, как оглашенная. Такая недотрога была. И поэтому когда за мной начал ходить Колосов, вернувшийся с войны, пионы носить… Помню, его подвели ко мне в гитисовском дворике:

— Вот познакомься, это Людмила Касаткина. У нее сегодня день рождения.

— А можно мне сегодня зайти вас поздравить? — спросил он робко.

— Отчего же. Конюшовский переулок, двадцать два, квартира пятьдесят.

И вот он надраил свои сапоги, начистил пуговицы на гимнастерке, приходит с пионами, а ему говорят: «Тут такой нет». Это я пошутила над ним (смеется). Четыре года мы дружили до женитьбы. Я сказала ему: «Я должна проверить, люблю ли я тебя, а ты меня по-настоящему». И за четыре года он отвадил от меня всех моих поклонников. Знаете, чем он меня тронул? После четвертого курса мы поехали в разрушенный Севастополь от ЦК комсомола бригадой работать. Денег нет, нам только дорогу оплатили. Жара страшная, есть хочется. И вот иду я по улице и вдруг вижу, что у ларька, где продают виноград, стоит Колосов и считает на своей руке копеечки… А потом он принес мне ветку винограда… Я видела, как он считал, где он это купил… (Слезы на глазах.)

Однажды в Финляндии на приеме, устроенном правительством в мою честь, я произнесла тост. Роскошно сервированный стол был, послы, шикарно одетые гости. А я сказала: «Я благодарю господина Кекконнена за честь, которую он оказывает мне. Я благодарю народ Суоми за его гостеприимство. Но мой тост будет, простите меня и поймите, за наших русских мужиков!» Пауза была звенящая. Посол наш сполз под стол. «Потому что, знаете, они какие? Вот мой муж, если у него в кармане есть один рубль, он не успокоится, пока на меня его не истратит. Вот среди вас есть такие?» Пауза. Хохот. Аплодисменты.

(С возвышенной ноты переходит на смех.) Хотя Андрей Попов, когда мы снимали «Укрощение строптивой», говорил: «Ты укрощала тигров? А теперь я буду тебя укрощать».

— Интересно, есть ли в творческой биографии Людмилы Ивановны Касаткиной белые пятна?

— Конечно. Про жизнь я не буду говорить, если можно. Белые пятна моей биографии в театре были очень горькие. Ну вот скажите (темпераментно и с болью), что такое для актрисы играть, играть, играть, а потом бац — и перерыв. Не стало Попова, одни режиссеры, с которыми я работала, ушли, пришли другие. И дело не в возрасте: я очень плавно переходила от девочек к женщинам. И никогда не молодилась. Тут я согласна с теми мудрецами, которые говорят, что лучше уйти раньше, чем позже. И, понимаете, когда ждешь от премьеры до премьеры пять лет… Это же было, было. Двенадцать лет я играла спектакль «Орфей спускается в ад». На аншлагах! Но двенадцать лет. Мою биографию в театре продлил режиссер Александр Бурдонский, который увидел меня сначала в «Орфее», потом в «Шарадах Бродвея» и вот сейчас в роли Елизаветы Английской в спектакле «Ваша сестра и пленница». Это же подарок судьбы! (Яростно, радостно, с затаенной болью).

— А поражения или неудачи были? Хотя в это трудно поверить.

— Вот мы репетировали с Хейфецем «Дядю Ваню». Он мне дал роль Елены Андреевны, а я говорю: «Простите, это не моя роль. Моя роль — Соня».

— Как, вы не хотели играть красавицу и выбрали замечательную, чудную Соню, но очень некрасивую, почти урода?

— Да! Потому что Соня любит закусывать по ночам и Соня — работяга. Для меня она личность. Я не хожу по земле с ощущением, что я красивая. Ну нету у меня этого ощущения. И что вы думаете? Я вынуждена была уйти из спектакля. Я сказала мужу: «Сережа, я не могу, я плохо себя чувствую, я фальшивлю, это все неправда». И была генералка, даже известная критик Вишневская меня похвалила, но я ушла. Вот моя неудача, я считаю. Меня никогда не тянуло к женщинам-вамп.

— А голос у вас, Людмила Ивановна, как раз из этого разряда. Кстати, я давно хотела спросить, вы специально меняли голос и добавляли в тембр демонические, страстные краски?

— Это такой меня родила мамочка. Когда я впервые услышала на радио свой голос, я рыдала. Долго мучилась, пока не привыкла. Но низы… Когда с балетом в пятнадцать лет было покончено, я стала заниматься в Доме пионеров в переулке Стопани. Там я читала Пушкина. И мой педагог Анна Гавриловна Бовшек сказала: «Я замечаю у тебя низкие нотки, они бывают редко в твоем возрасте. Тебе пятнадцать? Так вот, я даю тебе задание — выучить кусок из „Войны и мира“ „Кутузов часто не спал по ночам…“. Я хочу знать, как ты про мужика читаешь. Твои обертоны богаче, чем ты думаешь. Давай заниматься».

И когда я пришла поступать в ГИТИС на актерский и читала там «Итальянскую сказку» Горького (дрожащим голосом), очевидно, я читала это на низах, заливаясь слезами, и от этого кто-то из приемной комиссии вытирал глаза. «Что это — пыль?» — подумала я. Оказывается, маленькая, беленькая, с тоненькими косичками, без каблучков девчонка читает на низах и заставляет плакать! Когда я пришла в театр, меня какое-то время держали на ролях голубых героинь. Но я-то чувствовала, что мне это трудно, я напрягаюсь, это надо где-то выше говорить. А выше я не чувствую. И я стала тянуться к другим ролям. Хотя я не считаю, что я такая манкая, сексуальная, еще какая-то.

— А какая? Ваши ощущения?

— Настоящая или фальшивая. «Я же фальшивлю, когда говорю с мужем, который, как мне сказали, мне изменяет». Это в старом спектакле «Океан» (он уже не идет). Да, я медсестра. Он — капитан третьего ранга. У нас две девочки. Но мне сказали это… (Шепотом и с болью.) И мои чувства — подлинные они или нет? Я ходила за медсестрой из поликлиники трое суток. Сидела на приеме. Потом бежала с ней за детьми: одного из сада забирали, другого — из школы. По магазинам. Потом вместе стирали, вместе готовили. Я трое суток прожила ее жизнью.

— Не понимаю, Людмила Ивановна, а зачем?

— Я пришла в поликлинику и сказала: «Хочу знать, что у вас за профессия». И еще — почему он разлюбил медсестру и изменял ей. Также я ходила в суд, когда играла судью в спектакле «Ковалева из провинции». Почему я ходила к судье? Я хотела понять, как судят человека, и некоторыми судами была возмущена. Я нашла сороколетнюю судью. Пришла на первый процесс (ужасно неправильно судит), на второй, третий. «Я хочу понять, — сказала я удивленной помощнице судьи, почему и как рождается приговор?» Я спорила по трем процессам. А судья мне сказала, что только десять лет можно быть судьей, дальше сердце черствеет.

Она же мне сказала: «Помните: от сумы и от тюрьмы не зарекайся». Это правда. Вы вышли из дома, все было прекрасно, но дом сгорел. Все надо начинать с начала. Сума. Дальше: ехал по улице прекрасный человек, задавил пусть пьяного, но задавил. Все — тюрьма. И вот когда я играла судью, я хотела, чтобы люди поверили, что я способна или имею право судить человека.

— Что за допотопный метод? Ведь есть же воображение актера, другие приемы… Чтобы играть проститутку, вовсе необязательно ходить в публичный дом. Или как?

— Станиславский говорил, что если у талантливого человека отличное воображение, то, не будучи проституткой, ему легко представить, как она вела бы себя в предлагаемых обстоятельствах. Он был прав. А мне этого было мало. Вот мало (очень твердо). Я бы, конечно, не пошла в публичный дом, ибо я умею наблюдать. Слышали такое выражение «б-ь по-монастырски»? К нам однажды пришла в театр такая: белый воротничок, почти школьное форменное платье… Знаете, у меня такой зоркий глаз. Такая интуиция, с которой мне трудно жить. Я, к сожалению, не обманываюсь. Я хочу обмануться (очень твердо), но… Я начинаю наблюдать, как она разговаривает с мужчинами, как она смотрит, чем завлекает.

А было такое — сказала Сереже, что не готова сниматься в сцене, когда у меня отнимают сына (речь идет о картине «Помни имя свое». — М.Р.), и я не могла это представить. И тогда я нашла сторожа в концлагере, где мы снимали, и он мне открыл какой-то барак, где были свалены горы детских башмачков. И всю ночь (плачет)… всю ночь я рассматривала детскую обувь: стоптанную, с запекшейся кровью, новенькую. Башмачки из всех стран. Я старалась угадать, кому принадлежали ботиночки — мальчику, девочке, сколько им было лет и сколько они пробыли в концлагере до своей гибели… Наутро, когда я услышала по мегафону: «В барак, на съемку», я сказала: «Сегодня я могу сниматься, я сыграю, как у меня отнимали сына»…

— А куда в таком случае вы ездили наблюдать английскую королеву?

— Вот здесь, когда я все о ней прочла, включилась мое воображение, моя интуиция. Я все время искала субъективную правду и хотела понять: а как бы я вела себя в этой ситуации? Я искала общее в наших судьбах. У нее было горькое детство (Тауэр, казнь матери), у меня — тоже невеселое, хотя казни матери я не видела. Я нашла много смыканий. Я так много захотела сказать людям…

Она была великая королева, но глубоко несчастная женщина. И вот пока я не почувствовала ее боли (почти плачет), я не могла играть и репетировать. Андрей Попов говорил: «Людмила, с тобой нельзя репетировать. Вечером спектакль. Надо беречь силы, как бережет их Зельдин. А ты так подлинно существуешь, что и я вынужден затрачиваться, а ведь мне вечером на сцену выходить».

— А у вас остаются силы?

— А как же, а как же. Я не знаю только, где я их достаю. Я утром встаю, пока раскачаюсь, пока сделаю свою гимнастику. Я же в балетной школе до пятнадцати лет училась, у меня хореографический станок: сначала так, потом на приседаниях (больше всего потрясает нога, которая под прямым углом резко взлетает к голове). Двадцать минут мне хватает, чтобы я стала мокрой, затем душ, не горячий, прохладный. Выпила кофе — и побежала. Вот мое утро.

— Вы можете себе представить, как чувствует себя журналист, которому вы говорите: «Но о белых пятнах в жизни я говорить не буду»?

— Но вы тоже должны меня понять. Если бы это была исповедь… (А я пишу исповедь о моих взаимоотношениях с партнерами, о том, что я вижу, как бывает больно.) При том, что люди меня считают счастливой. (Быстро, почти без пауз.) А я и есть счастливая — у меня замечательный муж, сыночек хороший, у меня были прекрасные мама и папа… Но дело в том, что я не люблю исповедальных интервью. Это все равно, как я ненавижу женщин, которые рассказывают о своей близости с мужчинами. Я презираю их. У меня есть мой кусок галактики. На земле мне будет полагаться всего полтора метра. А там (палец вверх) у меня никто не отнимает кусок моей галактики. И вот ей (переходит на шепот) я буду шептать и говорить про себя. Потому я пишу, ни для кого, и никому не отдам, и сожгу рукопись в конце концов.

— Но ведь исповедь предполагает раскаяние в грехе. А они, как и у каждого человека, есть и у вас.

— Да, как у каждого. Нет греха перед мужем, но столько цинизма кругом, что мне не поверят. Но я гордая и не могла допустить, чтобы за его спиной смеялись. Я помню, как наш артист Сошальский однажды сказал: «Ты не изменяешь своему Сереже. Тебе некого будет вспомнить перед смертью». — «Почему? Я буду Сережу вспоминать». Он махнул рукой и пошел. Моя вспышка, я закричала на мужа — это грех. Но мое достоинство заключается в том, как он говорит, что я тут же прошу прощения.

— Ваша профессия, вернее, ее природа — греховна. Артисты наблюдают друг друга из кулис, ревниво следят друг за другом. Это такое рождает в их душах…

— Когда мне было одиннадцать лет, я прибежала к маме зареванная: «У Тани новое платье, а я хожу вся штопаная-перештопаная». Вот тогда (качает головой) моя мамочка впервые в жизни ударила меня по щеке, вот так. (Удар рукой наотмашь рассекает воздух. Слезы.) «Ты не радовалась, что ей купили новое платье, ты (резкое ударение на „ты“). Ты плачешь, значит, ты дрянь».

— И с тех пор вы ни разу не испытали подобного чувства к коллегам?

— Если вы напишете, как я скажу, — «нет» — циники не поверят. Я не понимаю, что такое белая или черная зависть. Я могу сказать (с восторгом): «Как она сыграла эту сцену!» Я буду смотреть ее семь, десять раз, чтобы понять, «как». Восемнадцать раз я сидела возле дирижера и смотрела, как играет Доброжанская. Сейчас почему-то никто из молодых не ходит смотреть старших коллег.

Иногда мне говорили: «Это не твоя роль. Тебе дали несчастную женщину в спектакле „Орфей спускается в ад“, а ты такая благополучная». Значит, если я кажусь благополучной, это счастье. Слава Богу, что они так думают. И поэтому я хочу, чтобы во мне осталось то, что я не хочу отдать людям. Ведь в жизни каждого человека, и в моей тоже, есть не только радость.

Я не хочу вам рассказывать, как я билась головой о водосточную трубу и рыдала.

— Вас предали?

— (Не слышит.)…В ту ночь привели меня в храм, далекий отсюда. Видимо, я так рыдала, что ко мне подошел священник и спросил: «Что с вами?» Я рассказала. Он благословил меня и обещал молиться. Если можно, не пытайте меня. (Становится очень тихо.)

— Извините меня, если я заставила вас страдать. Мне бы не хотелось говорить с вами о Театре Российской армии, где дела не так уж чтобы… Я хочу спросить: у вас, как у актрисы армейского театра, какое звание? Полковник?

— Нет у меня никакого звания, я только народная артистка. Но если бы такая градация в театре существовала, то я была бы маршалом. Даже не генералом. Мы называемся служащими Советской Армии. Зарплата — актерская. Нам не платят «за звездочки», нет и надбавок. Я не тщеславный человек, я не просила этих званий (заслуженная и народная). Когда мне дали «Народную СССР» за картину «Помни имя свое», я поняла, что что-то произошло, увидев глаза мамы, наполненные слезами. До этого я звания воспринимала как еще один камень, положенный на твои плечи. Зрителям-то плевать, какой ты артист, народный или антинародный. Выходите на сцену и будьте любезны играть. Раньше за звание что-то прибавляли, сейчас смешно об этом говорить.

Но не надо этого касаться. Люди живут еще хуже. Когда я вижу этих несчастных стариков, которые на ладошках считают копеечки, чтобы купить батон… то я не имею права жаловаться, понимаете?

Но я все-таки верю, — многое будет пересмотрено, что-то измениться… для народа!!! Вот почему я так безумно люблю Елизавету, которая думала о своем народе. Она издала все законы, по которым до сих пор живет Англия, не имея Конституции. Она — не Екатерина, она выше. Вот если бы наши руководители думали о народе… Многое было бы по-другому.

— Скажите пожалуйста, товарищ маршал, как вы думаете, удачно бы сложилась судьба Людочки Касаткиной, если бы она начинала сейчас, когда для молодых актеров очень тяжелое время: в кино не снимают, а спектакли делают только со «звездами»? Как вы думаете, нашлась бы в искусстве клетка с тиграми, в которую бы она вошла дрессировщицей, а вышла — кинозвездой?

— Я уверена, что какая-то работа была бы сделана. И ее бы заметили.

— Я никогда не думала, что женщина, рискнувшая войти в клетку с живыми тиграми, так сентиментальна и плачет…

— Если вы думаете, что я укротительница по жизни, вы ошибаетесь. А знаете почему? Укротительница — это моя защитная краска… На самом деле я иногда ощущаю себя настолько беззащитной, люблю спрятаться за спину мужчины, почувствовать себя маленькой, слабой и выплакаться где-нибудь в углу… Понимаете?