Интерлюдия 3 АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ

Интерлюдия 3

АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ

Пассионарная вспышка одного монгольского этноса обернулась смертельным ожогом для других стран, включая великие и малые народы Руси. Однако поражение и почти трехвековое порабощение русского народа имело не одни только отрицательные, но и положительные политические последствия. Раздробленные и малосильные русские удельные княжества под властью монгольских ханов постепенно обретали цементирующее общегосударственное начало. К такому выводу еще в 20-е годы XX века пришла плеяда русских историков-евразийцев, опиравшихся, впрочем, на давно известный тезис Н.К. Карамзина: «Москва обязана своим величием ханам»[46].

В самом деле, в трагическом XIII веке раздробленные самостийные и слабосильные русские удельные княжества, так сказать, по определению не способны были ни врозь, ни вкупе дать сколь-нибудь серьезный отпор хорошо вышколенным и привыкшим к беспрекословной дисциплине ордам степняков. Сплоченной силе необходимо было противопоставить еще более сплоченную, централизованную и дисциплинированную силу. Так оно и случилось, но только три века спустя. В конечном счете монгольские ханы оказались жестокими, но хорошими учителями. Это прекрасно понимали все историки-евразийцы:

«Московское государство возникло благодаря татарскому игу. Московские цари, далеко не закончив еще "собирания Русской земли", стали собирать земли западного улуса Великой монгольской монархии: Москва стала мощным государством лишь после завоевания Казани, Астрахани и Сибири. Русский царь явился наследником монгольского хана. "Свержение татарского ига" свелось к замене татарского хана православным царем и к перенесению ханской ставки в Москву. Даже персонально значительный процент бояр и других служилых людей московского царя составляли представители татарской знати. Русская государственность в одном из своих истоков произошла из татарской, и вряд ли правы те историки, которые закрывают глаза на это обстоятельство или стараются преуменьшить его значение». Приведенные слова принадлежат одному из основоположников евразийского движения — Н. С. Трубецкому.

Ему вторит другой историк-евразиец — Петр Николаевич Савицкий (1895—1968): «В лоне монгольской державы сложилась новая Русь. Едва ли не этим определилась и определяется вся дальнейшая судьба человечества». Еще более определенно он высказался в письме Л. Н. Гумилёву от 13 февраля 1963 года: «<…> Только слепой может отрицать, что на великую всемирно-политическую арену Русь в свое время была выведена именно "монгольским игом", превратившимся для Руси в великую монголо-татарскую "школу". Те историки, которые отрицают в современности эту очевидную истину, исходят — б[ыть] м[ожет], сами того не сознавая, — из представления о монголо-татарах XIII—XV вв., как о "низшей расе”, своего рода хищных зверях. Что может быть доброго от зверей?! На самом же деле Русь получила от монголо-татар немало хорошего. В числе прочего она получила от них навыки национальной и религиозной терпимости <…>».

Ту же мысль обстоятельно развивал еще один историк-эмигрант и приверженец “евразийства" Николай Александрович (по другим сведениям — Андреевич) Клепинин (1899—1939). Как и его старшие единомышленники он считал, что вхождение Северной Руси в татарское царство приобщило ее к мировой истории. Оно открыло Суздалю те горизонты, которых у него до тех пор не было. Единая татарская власть была одним из главных факторов укрепления русского единодержавия и великодержавия. Московские князья обязаны своей властью не столько своей силе, сколько ловкой политике, благодаря которой они получали от ханов ярлыки на великое княжение. Власть хана сделалась тем орудием, воспользовавшись которым московские князья превозмогли центробежные силы удельного сепаратизма. Укрепившись под властью ханов, Москва свергла татарское иго, из завоеванной стала завоевательницей, постепенно начала расширять свою власть на области, прежде находившиеся под татарами.

В чем же тут дело? Татары лавинами находили на Русь и давили ее поборами и произволом ханских чиновников. Но татарское владычество не проникало в быт покоренной страны. Само татарское царство, как и все азиатские кочевые царства, было мозаичным. Оно втягивало в себя многие народы, подчиняло единой власти, облагало данью, карало неповиновение. Но оно в конечном итоге не утверждало насильственно своего быта. Несмотря на грандиозный размах завоеваний, на сосредоточенность воли на внешних деяниях, в татарском царстве отсутствовала внутренняя сила. И поэтому, быстро возникшее, оно сравнительно быстро и распалось. Татарские завоевания были лишены религиозных побуждений. Отсюда их широкая веротерпимость. Татарское иго можно было переждать и пережить. Татары не покушались на внутреннюю силу покоренного народа. И временным повиновением можно было воспользоваться для укрепления этой силы.

У советских историков концепция евразийства не встретила особой поддержки. Долгое время, заняв круговую оборону и практически в одиночку, ее отстаивал только Л. Н. Гумилев. Когда монголы, считал Л. Н. Гумилёв, впервые появились на границах Руси, у них были мирные по отношению к русским намерения. Их подлинными врагами были половцы, находившиеся в союзе с русскими князьями. Если бы русские князья перед битвой на реке Калке не убили вероломно татарских послов, то орда, скорее всего, не стала бы ввязываться в бой и прошла мимо. Только когда половцы оказались разгромленными, хан Батый замыслил поход на Русь, а затем и в Западную Европу. Если бы русские князья в свое время отказали половцам в помощи, то войны и нашествия на Русь могло бы вовсе не быть. Ибо кочевники не нуждались в землях, покрытых густым лесом, а русские, как оседлый народ, не могли угрожать степному монгольскому улусу. Кроме того, высказывалась крамольная мысль, что Батый вообще не имел планов завоевания Руси, а на территории русских княжеств татаро-монгольское войско оказалось случайно — чтобы обойти половцев с тыла.

По Гумилёву, поход Батыя не выпадал из общего контекста монгольских военных усилий. Пройдя по Руси «изгоном», монголы не оставляли гарнизонов и, таким образом, дань платить было после Батыева похода просто некому. Из 300 русских городов Великого княжества Владимирского монголы захватили лишь 14, а целый ряд городов (Углич, Кострома, Тверь, Ростов и другие), приняв предложенный монголами компромисс, вообще избежал разрушения, связанного со взятием. Что же касается Киева, то этот город к тому времени был сильно ослаблен и разрушен, поскольку выдержал в начале XIII века несколько осад и разорений от русских князей (1203 год — Рюриком Ростиславичем Смоленским, 1235 год — черниговскими князьями). Конечно, монгольский поход принес много жертв и разрушений, но такова была тогда каждая военная кампания. Ежегодные усобицы русских князей тоже стоили немалой крови и блага населению не приносили. Помимо всего прочего, монгольский этнос, находившийся на стадии (в фазе) подъема , столкнулся со славянской обскурацией (см. далее).

Более сложным является вопрос об уплате дани, которая обычно считается наиболее весомым аргументом в пользу «татарского ига». Поход Батыя состоялся в 1237—1238 годах, платить дань Русский улус начал лишь в 1259 году. Разрыв в два десятилетия заставляет искать другие объяснения. Гу­милёв считал, что после смерти великого хана Угедея на ханском троне его сменил Гуюк. К этому времени в самом Монгольском улусе борьба за власть уже получила достаточ­ное развитие: злейшим врагом Гуюка и был Бату. С воцарением Гуюка у него оставалось мало шансов на победу в борьбе, ибо его военная сила и материальные средства были крайне ограниченны. После ухода других царевичей Чингизидов у Бату осталось лишь четыре тысячи верных монгольских воинов, и это в стране, население которой составляло более шести миллионов человек. В такой ситуации о наложении «ига» и речи быть не могло: напротив, Бату крайне нуждался в союзниках из числа русских князей, которые могли бы удержать население от бунта и в обмен на военную помощь пополнять казну хана. И Бату нашел союзника в лице Александра Ярославича Невского (ок. 1220-1263). Причин тому было несколько. Во-первых, князь Александр еще в 1242 году осознавал опасность западноевропейской агрессии на Русь. Ему, таким образом, союзники тоже были жизненно необходимы. Во-вторых, будучи Мономашичем князь Александр во внутрирусской политике противостоял черниговским Ольговичам. А ведь именно черниговские князья были друзьями половцев и врагами монголов. В-третьих, сам князь Александр Ярославич также был врагом Гуюка, поскольку его отец, Ярослав, был отравлен в Каракоруме матерью Гуюка, ханшей Туракиной. (Туракина поступила так, поверив доносу боярина князя Ярослава — Федора Яруновича.) Видимо, все эти обстоятельства и привели Александра Невского к мысли о союзе с Батыем. Александр поехал в Орду, побратался с сыном Бату — несторианином Сартаком и заключил договор об уплате дани в обмен на военную помощь. Политика Александра не встретила на Руси всеобщей поддержки и понимания, но даже после его смерти оказалась конструктивной. Так, в 1269 году орденские войска угрожали Новгороду. При появлении небольшого татарского отряда «немцы замирашася по всей воле новгородской, зело убояхуся и имени татарского». Русь, вернее, та ее северо-восточная часть, которая вошла в состав улуса Монгольского, оказалась спасена от католической экспансии, сохранила и культуру, и этническое своеобразие. Иной была судьба Юго-Западной Червонной Руси. Попав под власть Литвы, а затем и католической Речи Посполитой, она потеряла всё: и культуру, и политическую независимость.

Заложенные Александром Невским традиции союза Руси со Степью оказались жизнеспособны и плодотворны, они материализовались в политической практике Московского государства XVI—XVII веков, когда вся бывшая территория Золотой Орды вошла в состав Русского государства. Монголы, буряты, татары, казахи столетиями пополняли ряды русских войск и бок о бок с русскими защищали свое общее отечество, которое с XV века стало называться Россией.

Упомянутый выше видный историк из плеяды мыслителей-евразийцев, сын великого русского мыслителя-космиста В.И. Вернадского – Георгий Владимирович Вернадский (1887-1973) – посвятил эпохе так называемого татаро-монгольского ига программную статью «Два подвига св. Александра Невского» (1925), где сопоставил массовую пассионарность степной орды (хотя самим этим термином не пользовался) с индивидуальной пассионарностью русского полководца и подвижника. Окажись он во главе раздробленных русских дружин, растерявшихся перед внезапным и мощнейшим натиском степняков, неизвестно еще как бы сложилась русская история, но судьба уготовила Александру Невскому иную миссию — остановить вражескую экспансию с Запада и, что не менее важно, сплотить и сохранить русский дух внутри Русского государства. Для этого Александру Ярославичу пришлось искать компромисса с поработителями Русской земли — во имя ее же сохранения и будущего возрождения. Г. В. Вернадский подчеркивает: «Александр выделил в монголах дружественную в культурном отношении силу, которая могла помочь ему сохранить и утвердить русскую культурную самобытность от латинского Запада. <…> Христианский подвиг не всегда есть мученичество внешнее, а иногда наоборот — внутреннее: не только брань видимая, но и "брань невидимая", борьба с соблазнами душевными, подвиг самодисциплины и смирения…» Таким образом, два подвига, которым посвящена программная статья Вернадского, суть: первый — подвиг брани, второй — подвиг смирения; оба имели единую цель — сохранение нравственно– политической силы русского народа.

Статья Г. В. Вернадского писалась как бы в полемике с пресловутым русофобским опусом маркиза Адольфа де Кюстина «Россия в 1839 году», где очередной — на сей раз французский — Мюнхгаузен попытался исказить не только историю современной ему России, но и дегтем перепачкать ее достославное прошлое. Казалось бы, время де кюстинов безвозвратно ушло. Но нет, злопыхательский пыл разнокалиберных фальсификаторов русской истории за полтора века нисколько не поубавился. В 1983 году в Лондоне была издана очередная монография крупнейшего европейского специалиста по русской истории Джона Феннела «Кризис средневековой Руси: 1200—1304», через шесть лет книга вышла на русском языке. Английский «специалист» не просто принижает значение личности Александра Невского в отечественной истории — он отрицает фактическую сторону выигранных им сражений, называя Невскую битву и Ледовое побоище мелкими, случайными и малосущественными, о которых не сохранилось никаких достоверных известий, кроме агиографического «Жития святого благоверного и великого князя Александра», написанного более чем через сто лет после его смерти. (К сожалению, у английского историка нашлись последователи и в нашем отечестве).

Действительно, западно-европейские хроники хранят полнейшее молчание о битвах на Неве и Чудском озере. О первой из них умалчивают и современники — русские летописцы. Лишь о событиях, связанных с экспансией Ливонского ордена, сохранилась краткая запись в Лаврентьевской летописи. Да и та сделана таким образом, что на первый план выдвигается не князь Александр, а его брат Андрей: «В лето 6750 (1242). Великий князь Ярослав послал сына своего Андрея в Новгород Великий в помощь Александру против немцев, и победили их на Плесковском (Псковском) озере и взяли большой полон; и возвратился Андрей к отцу своему с честью». Вот и все, что можно узнать из ранних русских летописей об эпохальных событиях, в ходе которых решалась судьба России. В более поздних летописях появляются подробности, хорошо известные по школьным учебникам, художественным произведениям и классическому фильму Сергея Эйзенштейна. Откуда они взялись?

Как уже отмечалось, огромное количество древнерусских рукописных книг и документов погибло. Среди них множество ранних летописей, о содержании которых теперь можно только догадываться. Однако нельзя полностью игнорировать и стойкую устную традицию: народ дал любимому князю прозвание Невского, народ свято хранил в памяти его героические деяния. Это ведь только к радости «специалистов», вроде Джона Феннела, отсутствие соответствующей записи в какой-нибудь шведской или эстонской хронике может служить аргументом в пользу того, что случайная стычка на Неве не имела никакого значения для хода истории, а князь Александр получил свое прозвище неизвестно за что. По счастью, народ не состоит из одних только феннелов: в противном случае на Британских островах не сохранилось бы ни баллад о Робине Гуде, ни цикла сказаний о короле Артуре и рыцарях Круглого стола, ни волшебных легенд Уэльса «Мабиногион», в которых в «снятом виде», как вы­ражаются философы, сохранились факты реальной, хотя и очень далекой, истории или же предыстории.

Устные рассказы сподвижников Александра Невского, вошедшие затем в летописи и житийное повествование, донесли до нас и факты ноосферных явлений, сопутствовавшие всей жизни благоверного и великого князя. Наиболее известными и показательными являются видения в решающие минуты святых русских мучеников Бориса и Глеба. Впервые они явились перед Невской битвой ижорскому старейшине Пелугию (в крещении Филиппу). Он стоял в ночном дозоре, и когда начало всходить солнце, он вдруг «слыша шюм страшенъ по морю и виде насадъ (речное судно. — В.Д.) един гребущь по морю, и посреди насада стояща святая мученика Бориса и Глеба въ одеждах чръвленых, и беста рукы дръжаща на рамех. Гребци же седяху, акы мглою одеани. Рече Борисъ: "Брате Глебе, вели грести, да поможемь сроднику своему князю Александру"». Перед нами не вымысел, галлюцинация от бессонницы, а типичное ноосферное явление, пробуждающееся в экстремальной ситуации, когда чувства и сознание человека до предела обострены.

Александр принял ноосферное знамение как благословение, и с тех пор сродники Борис и Глеб окрыляли знамя его побед. В особенности это проявилось во время Ледового побоища. Сразу множество воинов увидело (понятно, что речь идет о внутреннем видении, то есть подключении к информационному полю ноосферы), как святые покровители Руси Борис и Глеб «даша ратнии плещи свои и сечахут их и гоняхут, яко по яеру, и не бе им камо утечи, и биша их 7 верст по леду до Суболического (западного. — В. Д.) берега; и паде Немець 500, а Чюди числа нет». Так говорится в Московском летописном своде конца XV века.