БЛИЖЕ К ДЕЛУ

БЛИЖЕ К ДЕЛУ

За всё благодарю я Бога! Теперь судья мне Он один! Везде мне скатертью дорога, И сам себе я господин.

М.А. Дмитриев

Проницательный читатель наверняка уже заметил, что я как-то бочком обхожу вопрос о тех прелестях Копенгагена, которые произвели на меня при первом с ним свидании неизгладимое впечатление. Мною тогда владело эдакое восторженно-радужное настроение, и я даже воспользовался тургеневскими и андерсеновскими образами для того, чтобы точнее описать моё тогдашнее умонастроение. Кстати, именно первое впечатление о стране оставляет самый глубокий след.

Что ж, должен признаться, что поэзия краткосрочных загранкомандировок не идёт ни в какое сравнение с прозой длительных. Во-первых, наслаждаться достопримечательностями в ДЗК некогда: нужно устраивать свой быт, начинать работать, ходить по магазинам, экономить, выяснять отношения в советской колонии, ходить на собрания, то есть жизненная установка здесь принципиально иная. Во-вторых, тобой овладевает определённая инерция (проистекающая из первого объяснения), согласно которой мы не очень-то торопимся сходить в Третьяковку или Большой театр в Москве. А зачем? Всегда успеется. Вот эта занятость, ежедневная загруженность, усталость и инерция, к сожалению, не создают того благоприятного фона, на котором происходят короткие набеги на заграницу.

...А между тем я постепенно расправлял крылышки и осторожно стал выходить «на люди» — резидент разрешил предпринимать целенаправленные шаги по заведению полезных связей. Это совпало с завершением занятий по вождению у датского преподавателя, и я мог наконец-то сесть за руль закреплённой за мной машины.

Всем дипломатам, впервые выехавшим в заграничную командировку, первые три месяца запрещалось самостоятельно передвигаться по городу на автомашине, а перед тем как сесть за руль, дипломат должен был сдать своеобразный экзамен по вождению посольскому шофёру-механику. В течение всего карантина я кругами ходил возле «моего» «Форда-17» и любовно сдувал с него пылинки.

Боже праведный, что это был за автомобиль! Синий, как датское весеннее небо, стройный, как арабский иноходец, сильный, как табун тех самых семидесяти лошадей, что были спрятаны под его капотом. Он весь сиял, сверкал краской и никелировкой, дурманил свежим синтетическим запахом и ждал, терпеливо ждал, когда же я сяду за руль. Каждый день я проходил мимо навеса, и сердце моё сжималось от тревожно-радостного ожидания. И вот спустя три месяца с момента прибытия в резидентуру «шеф» разрешил наконец взять застоявшееся оперативно-транспортное средство.

До сих пор я крутил руль автомобиля только в присутствии инструктора: сначала с дядей Борей в спецшколе на «Волге», потом с господином Хансеном на «фольксвагене». Совсем другое дело — остаться один на один с огромным лимузином в общем-то незнакомом городе.

Дело прошлое, и теперь могу признаться, что испытание карантином я не выдержал. При выезде из-под навеса я от перевозбуждения не обратил внимания на то, что «форд» стоял с резко вывернутыми колёсами, и когда я медленно тронулся с места, то его сразу повело вбок, и по всему правому борту раздался характерный скрежет от соприкосновения упругой жести с грубой деревянной стойкой. Я похолодел от страха, но продолжал обречённо ехать вперёд, чтобы провести царапину от переднего крыла до заднего. Чувство стыда перед возможным свидетелем моего позора перевесило обуревавшее чувство неизгладимого горя, и я с царапиной на новеньком авто выскочил с посольского двора и направился к месту моего проживания в Ванлёсе.

Как ни странно, после вышеописанного мелкого недоразумения всё пошло хорошо и гладко, и мне показалось мало тех десяти километров, которые отделяли Ванлёсе от посольства, я позволил себе выехать на автостраду, ведущую в город Роскилле. Движение там было очень интенсивное. На оживлённом перекрёстке, пропуская встречные машины, двигающиеся нескончаемым потоком, я начал выполнять левый поворот, но замешкался, не успел воспользоваться паузой между жёлтым и красным светом и остался стоять посередине, загородив дорогу хлынувшему поперечному потоку транспорта. Датчане стали гудеть и выражать своё недовольство. Ничтоже сумняшеся я стал пятиться назад, но маневр был сразу прерван каким-то досужим джипом. Он прошёлся своим рогатым металлическим бампером по задней стенке багажника и смылся по направлению к Роскилле. Когда я наконец завершил левый разворот, то мною владело настроение, близкое к самоубийству.

Домой вернулся в мрачном настроении. Общение с женой оптимизма не прибавили. Прошла бессонная ночь. На следующий день поделился своей бедой с коллегами, и они меня тут же утешили:

— Бери с собой пару «вискаря» и поехали познакомим тебя с Володей. Он у нас мастер на все руки. Шеф ничего не узнает.

Володя оказался мастером-жестянщиком с фигурой Гаргантюа и замашками Швейка, содержавшим небольшую мастерскую и постоянную клиентуру в основном из таких же, как я, бедолаг-дипломатов, нуждающихся в быстром ремонте автомашин. По рассказам, Володя был потомком русских эмигрантов и через пень-колоду говорил по-русски. Он бросил беглый взгляд на повреждения и сказал, что на следующий день всё будет готово. Говорил Гаргантюа-Швейк таким писклявым голосом, какой обычно бывает у кастратов, и я невольно подумал о том, не исполняет ли он одновременно и должность главного надзирателя в каком-нибудь подпольном копенгагенском гареме. Я прошёл с ним в маленькую конторку и «выгрузил» на стол две бутылки «Вани-пешехода»[16]. Володя-жестянщик тут же переместил их в шкафчик и запер его на ключ. Он подмигнул мне правым глазом: мол, всё будет «хоккей» — и взял у меня из рук ключи от машины. Никаких документов на ремонт он, естественно, оформлять не стал.

Забегая вперёд, скажу, что этот удобный сервис, который Володя любезно предоставлял некоторой части дипкорпуса под страхом наказания со стороны полиции и налоговых властей, стал со временем довольно дорогостоящим предприятием. Датский Швейк вошёл во вкус (вероятно, сказалась всё-таки русская натура!) и повысил таксу за нелегальный ремонт до пяти, а к концу моей ДЗК и до десяти единиц вышеуказанного алкогольного изделия.

Ещё одной колоритной фигурой, скрашивавшей однообразный быт советской колонии в Дании, был Оскар. Он арендовал часть огромного озера рядом с городом Фреденсборгом, летней резиденцией королевской четы, куда заядлые рыбаки посольства, в том числе посол, часто выезжали на отдых. Оскар за символическую плату выдавал рыбакам лодку, а если улов у них был никудышный, то и снабжал из своего личного садка рыбой.

Оскар был добродушнейшим человеком, настоящим эпикурейцем, большим любителем поговорить «за жизнь», порассуждать о природе вещей или покритиковать глупых правительственных чиновников в Копенгагене. Он часами рассказывал о том, как он, участник Сопротивления, в годы немецкой оккупации Дании обманывал «фрицев» и какие опасные задания ему давали подпольщики. Одна из комнат в доме Оскара была увешана охотничьим и боевым оружием, и он иногда выносил какой-нибудь «манлихер» и, как ребёнок, забавлялся с ним, прицеливаясь в пролетающую галку и звуком «паф» изображая мнимый выстрел. В нём было что-то от Тараса Бульбы и от деда Щукаря одновременно.

В один прекрасный день Оскар перестал брать деньги за предоставляемые традиционные услуги и перешёл к сбору натурального налога. Думается всё-таки, что на эту мысль натолкнули его сами клиенты, которым было дешевле расплачиваться с ним спиртным, покупаемым по дипломатической скидке, чем деньгами, которых им платили не так уж и много. (Достаточно отметить, что водитель троллейбуса в Копенгагене получал в месяц больше, чем советский посол.)

К Оскару стали ездить не только и не столько рыбаки, сколько любители рыбных продуктов. Он стал отлавливать сетями большие партии щук, лещей, налимов, угрей и продавать их за «бутилки». Скоро у него на полках образовались целые батареи аквавита — Оскар был в этой части большой патриот и пил только датскую водку. В качестве подарков он не брезговал и виски, джином или русской водкой, но за рыбу просил ольборгский[17] напиток. Со временем Оскар наладил продажу копчёностей, птицы и мясных продуктов. Особым спросом у советских гурманов пользовался копчёный угорь, который он отлавливал в своём озере и отдавал коптить в Хельсингёр — тот самый город, где, по легенде, происходили действия, описанные в шекспировском «Гамлете». Угорь был действительно королевским: он весь лоснился от жира, был подрумянен, вкусен и толст, как удав средних размеров.

Оскар хорошо изучил спрос русских на продукты и заранее готовился к их приезду.

— Билль ди ха оль?[18]

— Йес.

— Битте шён[19]. А рапп-рапп-рапп? — Так Оскар предлагал мороженых уток. — Едца? Аборре?[20]

Закончив торг, Оскар делал широкий жест и приглашал гостя к себе в дом. Он усаживал его за стол и предлагал на выбор аквавит или пиво с орешками. После этого начиналась беседа, затягивавшаяся не на один час, особенно если его русский собеседник хоть немного понимал и говорил по-датски. Если гость нравился Оскару, он вызывал свою экономку, полуглухую и полуслепую старуху, и заставлял её приготовить горячее — обычно оленину, которую ему поставлял зять из Ютландии.

Каких-либо наклонностей за ним замечено не было.

Скоро я получил хоть некоторое представление о стране пребывания, и помог в этом Геннадий Фёдорович Попов, заместитель ПэГэ, прибывший в Копенгаген в краткосрочную командировку для «оказания помощи на линии». На самом деле необходимости в такой помощи я не испытывал — просто для руководящего состава Службы существовали плановые ежегодные поездки за границу, чтобы не позабыть, как она выглядит.

Многим моим коллегам в течение всего срока ДЗК так и не удалось выбраться за пределы Большого Копенгагена или, в лучшем случае, острова Зеландия. Путешествовать по стране в то время могли послы, в крайнем случае резиденты и сопровождающие их лица, да и то при наличии убедительных мотивов.

Так что мне здорово повезло, потому что ГэФэ, переговорив с резидентом, быстро справился со своими служебными поручениями и выразил пожелание совершить небольшую экскурсию по Дании. Естественно, сопровождать моего начальника должен был я.

Мы выехали на юг, спустились до крайней точки острова Зеландия, в городе Вордингборге, сели на паром и вышли на плоскую землю острова Лолланд-Фальстер, пересекли её с востока на запад, в городе Накскоу опять сели на паром, переплыли на остров Лангеланд и в местечке Рудкёбинг остановились на ночёвку. Наутро мы по мосту переехали на остров Фюн, главную житницу и оплот фермерского консерватизма Дании, пересекли его с юга на север до города Богенсе, вернулись в главный город острова Оденсе, а оттуда тронулись в обратный путь. В городе Нюборге опять сели на паром, пересекли пролив Большой Бельт и в Корсёре снова ступили на землю Зеландии.

Дания — островная страна. Она занимает более 400 островов, на 90 из которых живут люди. Следовательно, вопросы сообщения между собой встали перед датчанами не сегодня. Главным средством коммуникации является паром. Паромы используются самые разные: от примитивных, бестрюмных, которые работают на малых переправах, до огромных современных красавцев, перевозящих в своём чреве железнодорожные составы и автомобили через Большой Бельт, через границу в ГДР или ФРГ.

Удивительно слаженно и чётко работают эти паромы! За считаные минуты в просторные трюмы въезжают десятки и сотни автомашин, и не успеешь подняться из машины на палубу, как он уже отошёл от причала и на приличной скорости режет форштевнем воду.

Во время этой поездки я впервые столкнулся с другим датским феноменом — наличие в стране огромного количества замков. Пожалуй, ни в одной другой стране не приходится столько замков и дворцов на душу населения, сколько в Датском королевстве. Большинство их, несмотря на преклонный возраст, прекрасно сохранились до наших дней и составляют завидную культурную коллекцию. Ожесточённые войны и сражения, которые на протяжении веков вела Дания, в том числе и на собственной территории, почти не сказались на их состоянии. Разумеется, всё это стало возможным благодаря государству и отдельным частным лицам, не жалеющим денег на поддержание памятников старины в надлежащем состоянии.

Помню, в Вордингборге наше внимание привлекла старая полуразрушенная Гусиная башня, сооружённая в середине XIV столетия легендарным королём Вальдемаром Аттердагом. Дания в тот период находилась в экономической, военной и политической блокаде со стороны экспансивной купеческой державы ганзейских городов. Ганза безуспешно пыталась подмять под себя королевство Аттердага, а тот в знак презрения к германским «купчишкам» решил соорудить башню, вершину которой украсил фигурой гуся. Почему именно гуся? Да потому, наверное, что на немецком языке слово «гусь» и «Ганза» имеют один и тот же корень. Недаром Вальдемар Аттердаг сравнивал ганзейскую державу со стаей гусей. Ганзейцы намёк короля поняли, неоднократно пытались взять башню штурмом, но успеха в этом предприятии не достигли. Что ж, всему, видно, своё время. Спустя шесть с лишним веков никакие Гусиные башни уже не смогли сдержать мощный экономический натиск Германии, являвшейся хребтом Общего европейского рынка, и Дания была обречена на присоединение к этому «ганзейскому» в полном смысле сообществу.

Гусиная башня являлась частью средневекового бурга, воздвигнутого аж королём Вальдемаром Великим примерно в ту пору, когда на Руси княжили Владимир Мономах и его сыновья. От города-крепости остались одни руины.

Поразил наше воображение замок Эгескоу, который мы посетили специально, свернув с главной дороги на второстепенную. Замок является классическим образцом архитектуры эпохи рассвета Ренессанса, но главная изюминка этого туристского аттракциона состоит в другом: он построен на дубовых сваях прямо на воде. Замок состоит фактически из двух зданий с двумя параллельными крышами. Он стоит в своём первозданном виде, не претерпев никаких изменений с момента окончания строительных работ в 1554 году. Замок окружает огромный парк с многочисленными аллеями, садами, цветниками, клумбами, растительными заборами и лабиринтами, оформленными в стиле рококо. Отдельные кусты пострижены в «скульптуры» различных птиц и зверей. Чувствуется, что эпоха Кристиана IV для страны была очень продуктивной с культурной точки зрения. Его с полным правом можно назвать королём-строителем.

В Оденсе нас больше всего интересовал сказочник Ханс-Кристиан Андерсен. Мы увидели в университетском парке большой памятник этой датской знаменитости и скромный даже по датским масштабам музей писателя, расположенный в крошечном домике в центре Оденсе на улице Ханс-Енсен-стрэде — в домике, в котором будущий писатель провёл свои детские годы. В двух-трёх комнатках музея выставлены предметы сохранившейся домашней утвари, несколько рукописей и прижизненных изданий сказок и очерков. Вся улочка, шириной в пять шагов, сохранена в том виде, какой она была при жизни молодого Андерсена? — игрушечные фахверковые, прилепившиеся друг к другу разноцветные с мезонинчиками домики под черепицей, с витыми лестницами внутри, в окошках герань или фарфоровые статуэтки, кое-где—круглые зеркальца в проёмах окон, через которые хозяйка дома, не высовываясь наружу, удовлетворяет своё женское любопытство и узнаёт, что же происходит на улице.

Признаться, такая умеренность в почитании выдающегося земляка нас тогда неприятно удивила. Но таковы датчане: они не склонны создавать себе кумиров и рассматривают своих знаменитостей, не отрываясь от грешной земли. Но именно эта непритязательная обстановка в доме сказочника и вокруг него по-настоящему даёт хоть какое-то представление о той атмосфере, которая существовала в период написания им запавших в детскую память сказок о Дюймовочке, Оле-Лукойе, Снежной королеве и Оловянном солдатике.

...В этих мирных сельскохозяйственных местах в своё время разыгрывались весьма драматические события. В 1657 году здесь появилось войско шведского короля Карла X. Начав кампанию против польского короля Юхана Казимира, отпрыска королевского рода Васа, дедушка Карла XII был вынужден её прервать, потому что в это время коварная Дания объявила шведам войну. Вообще-то объявление датчанами войны Карл X использовал в качестве предлога для того, чтобы выйти из неудавшейся войны с поляками и русскими, не потеряв престижа. Награбив в достаточном количестве серебра, золота, картин, статуй, гобеленов и т.п., шведы выступили в поход против датчан и скоро появились на южных рубежах Ютландии. Датчане ждали шведов и укрепили свою границу с Гольштинией, но шведское войско прорвало укрепления и беспрепятственно вошло в Ютландию.

Ранним утром 24 октября три шведские колонны двинулись на штурм датской крепости Фредриксодце на побережье Малого Бельта — первого препятствия на пути к острову Фюн. Южной колонне удалось преодолеть глубокий ров, подобраться к воротам крепости и подорвать их. Это решило исход двухчасовой битвы, и шведы одержали полную победу. Более тысячи датских солдат и мирных жителей пали при взятии крепости, около двух тысяч было взято в плен. Часть пленных присоединили к шведскому войску, что в те времена наёмничества было обычным делом.

Последний оплот Дании в Ютландии пал, но датчане оставались ещё не побеждёнными на своих островах, и датский флот неусыпно контролировал пролив Малый Бельт. К зиме Бранденбургское герцогство заключило оборонительный союз с Польшей, и внешнеполитическое положение Швеции значительно осложнилось. Карлу X нужно было во что бы то ни стало принудить Данию к капитуляции. Шведам был нужен сепаратный мир.

Но как преодолеть Малый Бельт?

Патовая ситуация получила разрешение в декабре, когда наступили сильные морозы и Малый Бельт стал покрываться льдом. Лёд связал датский флот и выстлал дорогу шведам на Фюн. В конце января шведская армия в полном боевом порядке ступила на ледовый мост и двинулась на восток. Лёд гудел и потрескивал под тяжестью артиллерии и лошадей, но держал. У самого фюнского берега шведов встретили датские войска, но в коротком бою они были рассеяны и обращены в бегство. Карл X, потеряв две роты кавалерии, которые в полном составе провалились под лёд и ушли навсегда в воду, овладел Фюном и вышел со своими солдатами на его восточный берег.

Но впереди был пролив Большой Бельт, который, по сравнению с Малым, представлял собой вроде бы непреодолимое препятствие. Однако шведам отступать было уже поздно. Ставка была сделана, и нужно было двигаться только вперёд. Высланные по побережью патрули скоро доложили, что для перехода пролива лучше всего подходит место напротив острова Лангеланд, у юго-восточной оконечности Фюна.

5 февраля шведы выступили в свой решительный поход в направлении Лангеланда. Под тяжестью людей, лошадей и артиллерии лёд треснул, и вода выступила на поверхность. Приходилось идти по колено в ледяной воде, ночью отдельные группы солдат попадали в промоины, но войско с пути не сворачивало.

Оно выбралось на берег, маршем прошло через Лангеланд, таким же способом, как и ранее, преодолело водную преграду между Лангеландом и Лолланд-Фальстером и 8 февраля 1658 года ступило на зеландский берег. До Копенгагена оставалась какая-то сотня километров.

Ледяной поход был завершён. Карл X сделал рискованную ставку и выиграл. 26 февраля в городе Роскилле был заключён мир. Согласно его условиям, Швеция получила в своё владение провинции Сконе, Халланд, Блекинге, Бухюс, а также норвежский Тронхейм и датский остров Борнхольм.

Честолюбивому шведскому королю эта победа показалась недостаточной, и через полшда он нарушил перемирие с датчанами, чтобы «раз и навсегда решить северный вопрос», то есть уничтожить Датское королевство и утвердить шведское господство во всей Скандинавии. Шведское войско осадило Копенгаген.

Датчане похолодели от страха — слишком хорошо они почувствовали на себе все «прелести» бесчинств шведской солдатни. Нужно отдать должное датскому королю Фредрику III: он мобилизовал своих подданных на оборону страны, призвал на помощь немцев, бранденбуржцев и поляков. Скоро в проливы вошёл также и голландский флот и снял осаду с Копенгагена. Февральской ночью 1659 года Карл X Густав предпринял генеральный штурм датской столицы, но датчане отбили атаку шведов и удержали город. Война со шведами продолжалась более года, пока наконец в мае 1660 года в Копенгагене не был заключен новый мир, который в основном подтвердил условия Роскилле, но Швеция была вынуждена вернуть Дании Борнхольм и норвежскую губернию Тронхейм.

Накануне мира неожиданно скончался сам шведский монарх. Его наследнику, отцу Карла XII, было всего четыре года. В Швеции было установлено регентство, а это надолго отключило шведов от внешних активных действий и спасло Данию от их дальнейших посягательств. Но не надолго: и Карл XI, и его лихой сынок Карл XII попортят ещё много крови датчанам!

...Нам с ГэФэ при передвижении с одного датского острова на другой, естественно, не пришлось испытывать тех трудностей, с которыми в своё время столкнулся шведский король. Мы сделали большой крюк на север Фюна, чтобы лицезреть статую «Мальчика Пис», включённую в список туристских аттракционов городка Богенсе. ГэФэ очень настаивал на посещении этого местечка именно из-за «Мальчика Пис», которого он видел в оригинале в каком-то бельгийском или французском городе.

Мы долго колесили по улочкам городка, пока случайно не наткнулись на полуметровую ординарную гипсовую статуэтку этого мальчика, который, раскинув ручонки, писал маленькой струйкой на землю.

Разочарование было полное, особенно у ГэФэ. Он почему-то ожидал, что датская копия должна по всем параметрам превзойти оригинал, а когда он увидел то, что увидел, то... Одним словом, он молча сел в машину и стал ждать меня. Вместо мощного заключительного аккорда к своим богатым впечатлениям он получил хилую вульгарную струйку «пис».

Тридцать лет спустя после этого путешествия приходит на ум мысль: а не лучше ли было нам сделать крюк в Ютландии и посетить небольшой и сонный городишко под названием Хорсенс? Но нет, ни я, ни Гэ Фэ тогда и представления не имели, какие исторические связи протянулись от этого городка к нам в Россию. А жаль... В Хорсенсе, в самом центре Ютландии, кончили свои дни последние члены брауншвейгского семейства — дети племянницы российской правительницы Анны Леопольдовны и русского генералиссимуса, брауншвейгского принца Антона-Ульриха — принцы Пётр, Алексей и принцессы Екатерина с Елизаветой.

...23 сентября 1780 года из норвежского порта Берген курсом на Ютландию вышел линейный корабль «Марс». «Марсом» командовал 46-летний капитан Кристофер Люткен, отвечавший исключительно за навигационные вопросы. Все другие вопросы на корабле решал находившийся на борту камергер датского королевского двора, бывший генерал-адъютант графа Алексея Орлова при Чесменской битве, любимец петербургского двора, известный там под именем «датского красавца», Николай Теодор Плойарт. Ему была поручена деликатная и наисекретнейшая миссия взять на борт «Марса» в Бергене четырёх «высокопоставленных особ», тайно прибывших из Архангельска на корабле «Полярная звезда», и доставить их в Хорсенс.

Этому событию предшествовала целая череда драматических событий в России: дворцовый переворот в пользу дочери Петра Великого Елизаветы, лишение русского трона царевича Ивана VI (Иоанна Антоновича), арест всего брауншвейгского семейства и длительное заключение в разных тюрьмах, отделение от родителей царственного младенца Иоанна и помещение его в Шлиссельбургскую крепость под другим именем, неудачная попытка поручика Мировича освободить свергнутого царя из тюрьмы и гибель бедного Иоанна от пули стражника, смерть Анны Леопольдовны и принца Антона-Ульриха в Холмогорах, что под Архангельском, длинные переговоры Екатерины II с сестрой принца Антона Юлианой Марией, оставшейся вдовой на датском троне, и, наконец, тайное препровождение четырёх принцев и принцесс из Холмогор в Данию — из одного заключения в другое. Потому что Екатерина II, после долгих размышлений, разрешила наконец отпустить их к своей тётушке в Данию при условии полной анонимности проживания. Хорсенс, насчитывающий тогда около трех тысяч жителей, стал новой — датской — тюрьмой для бедных родственников датской королевы.

Принцессе Екатерине было 39 лет, Елизавете — 37, принцу Петру — 35, а младшему Алексею — 34 года. Из них только Екатерина родилась на свободе в Петербурге, её сестра была рождена в крепости Динамюнде под Ригой, а братья — в Холо-могорах, в которых, не выходя за стены, они прожили с 1744 года. Любознательных читателей, желающих узнать подробности, отсылаю к книге Л. Левина «Российский генералиссимус герцог

Антон Ульрих» и к исследованиям норвежского журналиста-историка Бъёрна Братбака, здесь же хочу только упомянуть, что в Хорсенсе, на улице Сёндергаде, на деньги Екатерины II для «осколков» из брауншвейгского семейства было выстроено нечто вроде двора и тюрьмы одновременно. Ежегодно из Петербурга на счёт одного гамбургского банка на содержание хорсенского «двора», в который входили упомянутый выше Плойарт с супругой, несколько камеристок, выбранных специально королевой Юлианой, и 44 слуги, переводилось 32 тысячи рублей. Так это длилось до 1807 года, пока не умерла последняя из «холомого-рок» — принцесса Екатерина (в 1782 году умерла Елизавета, в 1788-м — принц Алексей, а в 1798-м — принц Пётр).

Королева Юлиана в одном из писем к Екатерине II заверяла: «Я постараюсь озолотить им цепи, насколько это будет возможным». Принцам и принцессам и в Дании так и не удалось осуществить свою давнюю мечту — просто погулять за городом по траве. Датская тётушка им в этом категорически отказала. В том же письме брауншвейгская датчанка сообщает своей цербст-анхальтской «товарке», что племяники, мол, жаловались ей, что «в нынешнем счастливом положении» они менее свободны, чем в Холмогорах. «Вот как сильна привычка на этом свете — сожалеют иной раз даже и о Холмогорах», — сочувственно ответила венценосная немка из Петербурга венценосной немке в Копенгаген.

Нужно ещё добавить, что наследниками всего имущества хорсенского «двора» стали датские короли.

Очень печальная история.

А я до сих пор вижу себя стоящим посреди небольшой, почти игрушечной, пустой площади в плотной провинциальной тишине городка Богенсе. Ни одного движения, ни малейшего звука не зафиксировали мои зрение и слух. Казалось, мы попали не в город, а взяли билет в театр на спектакль, для которого на площади была выстроена декорация из картонных одноэтажных домиков под черепицей. Но спектакль отменили, актёры и зрители, предупреждённые заранее, в театр не явились, и только мы с ГэФэ, русские туристы, не узнали об этом. Вот-вот появятся рабочие сцены и заберут с собой, вместе с волшебными лучами вечернего заката, и «Мальчика Пис», и нас, и эти ненастоящие домики и с придуманным, наверное, Андерсеном городком.

Спустя много лет мы с ГэФэ вспоминали о посещении Богенсе: он — с изрядной долей юмора, а я — с грустью. Мне было жаль, что взятые нами билеты на спектакль пропали и что я так и не увидел сцен из датской провинциальной жизни начала XIX века.

Чего я ожидал там увидеть, я не знаю до сих пор.

Наверное, что-то очень хорошее. А может быть, и не очень — типа приведенной выше хорсенской истории.