1958-й - САМЫЙ ТРУДНЫЙ ГОД

1958-й - САМЫЙ ТРУДНЫЙ ГОД

25 ноября после ленча Эйзенхауэр пошел в свой кабинет, сел за письменный стол, начал подписывать некоторые бумаги и внезапно почувствовал головокружение. Он покрутил головой, как бы стряхивая это ощущение, и протянул руку, чтобы взять очередную бумагу. Это ему удалось с трудом, и, когда он попытался прочитать текст, слова, казалось, поползли с верхнего края листа. Сбитый с толку, раздраженный, Эйзенхауэр уронил авторучку. Поняв, что не может ее поднять, он встал со стула и испытал новый приступ головокружения. Чтобы не упасть, он ухватился за спинку стула.

Потом он снова сел и нажал звонок вызова Энн Уитмен. Когда она вошла, он попытался рассказать ей, что произошло, но обнаружил, что не может говорить внятно. Слова были совсем не те, которые он хотел сказать, они возникали в беспорядке и лишали его речь смысла.

Уитмен была ошеломлена, обнаружив Президента в Овальном кабинете и услышав его невнятную речь. Она позвала Энди Гудпей-стера. Когда он пришел из соседнего офиса, то сразу оценил ситуацию. Он взял Эйзенхауэра за руку, помог ему подняться со стула и дойти до двери. "Г-н Президент, я думаю, что мы должны уложить вас в постель". Эйзенхауэр, поддерживаемый Гудпейстером, шел без труда, и у него не было никаких болевых ощущений. Когда они дошли до спальни, Гудпейстер помог ему раздеться и лечь. Через несколько минут пришел д-р Снайдер. Айк лежал спокойно, потом повернулся, чтобы вздремнуть*1.

Снайдер попросил прийти врачей-неврологов, Гудпейстер позвонил Джону Эйзенхауэру, а Уитмен рассказала Мейми о том, что случилось. Первоначальный медицинский диагноз — легкая форма паралича. Снайдер предположил, что у Президента был спазм в одном из мелких капилляров головного мозга. К тем, кто находился в гостиной, присоединился Шерман Адамс. Он сказал, что позвонил Никсону с двоякой целью: проинформировать его и попросить присутствовать на торжественном обеде вместо Президента этим вечером.

К их общему ужасу, дверь отворилась, и они увидели Президента в купальном халате и шлепанцах. Он широко улыбался, ожидая поздравлений по случаю своего быстрого выздоровления. Когда он уселся, Мейми с изумлением спросила: "Зачем ты встал с постели, Айк?" В ответ он проговорил тихо и медленно: "А почему я не должен встать? Мне надо отправляться на обед". Снайдер, Мейми, Джон и Адамс одновременно запротестовали — он не должен был делать ничего подобного. "Со мной ничего не случилось, — ответил он. — Я в полном порядке". Мейми объяснила ему, что на обеде будет присутствовать Никсон, и предупредила: если он пойдет, то без нее.

Эйзенхауэр начал настаивать, а затем стал обсуждать те пункты своего делового расписания на оставшуюся часть недели, которые он не намеревался пропускать. Но речь его все еще была нечеткой, произношение плохим. Он понимал: то, что он говорит, не имеет смысла, и это усиливало его гнев. Мейми в испуге повернулась к Адамсу. "Мы не можем отпустить его в таком состоянии", — сказала она. Наконец они убедили его снова лечь в постель. Выходя из комнаты, он пробормотал: "Если я не могу присутствовать там, где я обязан быть, то лучше совсем откажусь от этой работы. Теперь все, вот таковы дела"*2.

Он спал спокойно, ночью у его кровати попеременно дежурили Джон и Снайдер. Утром врачи нашли, что пульс у него нормальный. Однако он все еще испытывал трудности, произнося слова. Указывая на акварель, висевшую на стене, он пытался выговорить название картины, но не мог. Чем больше он старался, тем больше начинал нервничать. Он метался на большой двуспальной кровати и бил кулаками по простыням. Джон, Снайдер и Мейми выкрикивали слова, которые приходили в голову, и наконец Мейми вспомнила название. "Контрабандисты", — выпалила она. Эйзенхауэр помахал пальцем, как бы требуя повторить название. Но даже после того как он услышал это слово во второй раз, он не мог повторить его. Измученный, он уселся на кровати. В тот же день, позднее, он немного занимался рисованием. Его навестили Адамс и Никсон. Никсон сказал, что торжественный обед прошел хорошо и что он планирует быть вместо Президента на конференции НАТО, которая намечалась на середину декабря.

На следующий день, 27 ноября, в среду, Эйзенхауэр работал в своей комнате с различными документами; в День благодарения он и Мейми присутствовали на службе в церкви, потом поехали на уик-энд в Геттисберг3. Его речь, казалось, восстановилась полностью. Так думали все, но не он. Поскольку он всегда произносил слова очень ясно и четко, то после случившегося и до конца своей жизни он испытывал беспокойство, когда в длинном слове иногда путал слоги. Правда, в частных беседах или в публичных выступлениях очень немногие замечали, если вообще замечали, этот его недостаток.

Но зимой 1957/58 года было особенно заметно, что Эйзенхауэр стал более раздражительным и вспыльчивым, он, как никогда, жаловался на свою работу. Президентство начало взимать свой налог. Эйзенхауэр сказал Сведу, что после Суэца вся его жизнь состояла из цепи последовательных кризисов. Но не столько они беспокоили его, сколько нарастающая критика в адрес его Администрации. Хотя мало кто из демократов обвиняли лично генерала Айка, многие ведущие журналисты были склонны делать это, и в особенности, когда дело касалось таких сложных проблем, как кризис на Среднем Востоке, Венгрия, Литл-Рок и прежде всего запуск спутника. Критики ставили вопрос о его способностях как лидера, указывая и на неуместную попытку покончить с законопроектом о гражданских правах, придав ему небольшую реальную значимость, и на экономический спад как на примеры его неудачного руководства. Больше всего он страдал от обвинений, что "проиграл" гонку в космосе и не заботился о национальной обороне. Вся эта критика подразумевала одно: он слишком стар, слишком утомлен, слишком болен, чтобы управлять страной.

Самое горькое разочарование было связано с проблемой запрещения ядерных испытаний. Американская позиция в этом вопросе — Соединенные Штаты прекратят испытания ядерного оружия только в том случае, если Советы одновременно согласятся на запрет дальнейшего производства вооружений, — неизменно отвергалась русскими. Вместо этого Булганин 10 декабря 1957 года предложил двух или трехгодичный мораторий на ядерные испытания. Неделю спустя Эйзенхауэр, отправившись на конференцию НАТО, обсуждал вопрос запрещения испытаний с англичанами и французами. Они, как и прежде, были против; англичане уже составили расписание проведения испытаний, а французы прилагали усилия к усовершенствованию своей атомной бомбы. Западные страны решили, что предполагавшиеся переговоры о разоружении должны вестись на уровне министров иностранных дел. Англия и Франция согласились также разместить на своих территориях американские МБР, когда ракеты будут иметь эксплуатационную готовность.

Президент не отвечал до 12 января 1958 года на обращение Булганина провести совещание на высшем уровне и на его предложение о моратории. В своем ответе Эйзенхауэр писал, что хочет встретиться с Булганиным (и с Хрущевым, который обладал реальной властью в России), но только после встречи на уровне министров иностранных дел. Он не мог согласиться на мораторий, который не был связан с прекращением производства ядерного оружия. Булганин отклонил предложение.

Вскоре, 27 марта, Булганин вышел в отставку, и, таким образом, Хрущев стал диктатором России не только номинально, но и по существу. 31 марта Хрущев объявил, что Россия в одностороннем порядке прекращает все дальнейшие испытания ядерного оружия. Подавляющая позитивная оценка во всем мире этого шага вызвала ярость у Эйзенхауэра и его советников, поскольку его неискренность была очевидна. Русские только что закончили самую большую серию испытаний из всех, которые когда-либо проводили, и они знали, что американская серия (кодовое название "Хардтэк") должна была вот-вот начаться. Особенно возмутительным было заявление русских, что если Соединенные Штаты и Соединенное Королевство не преу кратят своих испытаний, то "Советский Союз будет, разумеется действовать свободно в вопросе испытания атомного и водородного оружия"*4. Советам в любом случае требовалось несколько месяцев, чтобы подготовиться к проведению новой серии испытаний; хитрый маневр Хрущева заранее оправдывал возобновление русскими испытаний без их перерыва в соответствии с намеченной программой, а всю ответственность возлагал на американскую сторону (программу "Хардтэк").

2 апреля на пресс-конференции Эйзенхауэр ответил на предложение Хрущева, отказавшись от его обсуждения, потому что это — "просто побочный вопрос". Он сказал: "Я полагаю, что это трюк, и не думаю, что его надо воспринимать серьезно; считаю, что каждый, кто внимательно изучит это дело, поймет это". В редакционной статье в журнале "Нэйшн" было сказано: "Если все это является "трюком", то остается только обратиться к Богу с пожеланиями, чтобы наши государственные мужи могли время от времени придумывать такие трюки"*5.

В апреле к дебатам подключилась новая группа. На волне постспутниковых требований о создании поста советника по науке при президенте Эйзенхауэр образовал Консультативный комитет по науке (ККН) и назначил д-ра Джеймса Киллиана, президента Масса-чусетского технологического института, его главой. Киллиан и его коллеги, в частности физики Ганс Бете и Исидор Раби, сделали подробный анализ американской политики. Они пришли к заключению, что можно создать такую систему проверки, которая хотя и не будет абсолютно безошибочной, но в то же время может обнаружить любой ядерный взрыв, мощность которого выше двух килотонн. После этого Даллес позвонил Эйзенхауэру и порекомендовал написать Хрущеву и дать согласие на более раннее советское предложение о проведении технических переговоров по вопросу создания системы проверки, выявляющей нарушения запрета атомных испытаний. Эйзенхауэр согласился с этим, а потом добавил: "Наша позиция заключается в том, что мы хотим рассматривать испытания как симптом, а не как болезнь"*6.

26 апреля Даллес встретился с Груентером, Робертом Ловеттом (министром обороны при Трумэне), Беделлом Смитом и Джоном Макклоем. Это была тщательно подобранная группа — Эйзенхауэр искренне восхищался каждым из них и, конечно, должен был прислушаться к их рекомендациям. Даллес обрисовал им ситуацию достаточно подробно и получил их согласие посоветовать Эйзенхауэру взять в свои руки инициативу в поиске соглашения о запрещении испытаний. Имея такую поддержку, Даллес написал проект письма Эйзенхауэра Хрущеву, в котором повторил прежнее предложение о проведении технических переговоров по созданию системы проверки и подчеркнул, что "изучение технических вопросов подобного рода является необходимым предварительным условием реализации политических решений"*7.

Другими словами, Даллес хотел сделать решительный шаг и отделить производство будущего оружия от вопроса о запрещении ядерных испытаний. Это ознаменовало фундаментальное изменение позиции Америки в вопросе разоружения. К ужасу Страусса и к восторгу Даллеса, Эйзенхауэр согласился с рекомендацией и 28 апреля направил письмо Хрущеву. Через три дня Эйзенхауэр сказал Даллесу, что он совершил исторический поворот в позиции, так как "если мы не предпримем определенных позитивных шагов, то в будущем окажемся в "моральной изоляции" от всего остального мира"*8.

Впервые в ядерный кок сверхдержавы были заняты ведением серьезных переговоров по разоружению, которые обещали некоторую надежду на успех. Парадоксально, но человек, больше всех сделавший для того, чтобы убедить Эйзенхауэра согласиться на неизбежный риск, связанный с проведением таких переговоров, — Джон Фостер Даллес был и тем человеком, на которого возлагали большую долю вины за длительную задержку.

К 1958 году Даллес значительно смягчил свою позицию в вопросе затрат на нужды национальной обороны. Во время первого срока пребывания Эйзенхауэра на посту президента государственный секретарь был главным лицом среди членов Кабинета, выступавшим за выделение больших средств Министерству обороны. Он настаивал на том, что Америка должна значительно опережать русских в вооружении, чтобы иметь возможность проводить эффективную внешнюю политику. Однако во время самых серьезных кризисов в его карьере, связанных с Суэцем и событиями в Венгрии, Даллес понял: военная мощь Америки не оказала влияния как на события в Восточной Европе, на что он так надеялся, так и на события на Среднем Востоке, где американское экономическое давление, а не военная сила вынудила французов, англичан и израильтян отступить. После приобретения такого опыта и после ухода из Кабинета Джорджа Хэмфри Даллес стал главным сторонником сокращения расходов на нужды Министерства обороны.

Что касается Эйзенхауэра, то о нем нельзя сказать, что он утратил интерес к расходованию средств на нужды обороны. Несмотря на волну послеспутниковой истерии, Эйзенхауэр решительно был против финансирования программ чрезвычайных и экстренных мер. Когда 28 января лидеры республиканцев заявили, что "нельзя устоять" против требований производить больше бомбардировщиков Б-52, Эйзенхауэр пожаловался, что "мы производим военную продукцию, которая так чертовски дорога", и указал на невозможность представить себе атаку русских настолько успешной, "чтобы не остались неповрежденными бомбардировщики в количестве, достаточном для нанесения ответного удара. Если шестисот самолетов мало для этого, то, конечно, семисот также будет недостаточно"*9.

На заседании Совета национальной безопасности 25 апреля Эйзенхауэр продолжал жаловаться на непомерные затраты на оборону. По его словам, каждый раз, когда осуществляется пробный запуск ракеты "Титан", "мы выбрасываем на ветер 15 миллионов". Такая цена, он надеялся, "не позволит допускать промахи или попадания, близкие к промахам". После того как представители Министерства обороны горячо защищали свои программы и оправдывали расходы, связанные с их выполнением, Эйзенхауэр заметил: "...теперь мы начинаем думать, что самолет постепенно устаревает, но это также верно и в отношении баллистических ракет первого поколения". Он считал ошибкой "запустить производство на полную мощность" и предсказал, что Б-52 будут годны к применению еще много лет после того, как устареют ракеты первого поколения. Попытка массового производства бомбардировщиков и новых ракет "вызовет невиданную инфляцию в Соединенных Штатах".

Затем в дискуссию вступил Даллес. К общему удивлению, он высказал мнение, что даже Президент идет слишком далеко в затратах на военные нужды. Даллес коснулся фундаментальных проблем, связанных с гонкой вооружений. Он напомнил Эйзенхауэру, что Президент часто цитировал на заседаниях СНБ слова Джорджа Вашингтона "о желательности для Соединенных Штатов обладать вызывающей уважение военной мощью". По мнению Даллеса, Соединенные Штаты "не должны пытаться стать самой сильной военной державой в мире, хотя большинство дискуссий в СНБ, кажется, свидетельствуют о том, что мы должны иметь всего больше всех и все лучше, чем у всех". Он задал вопрос: "Неужели в правительстве не было группы, которая когда-нибудь думала о потолке нашей военной мощи?" Даллес предложил, чтобы "вызывающая уважение военная мощь", а не преобладающее превосходство стало той целью, к которой надо стремиться. "В области военных возможностей, — сказал Даллес, — достаточно — значит достаточно. Если мы не поймем этого, то наступит время, когда вся промышленность нашей страны будет работать на военный истеблишмент". Он хотел, чтобы русские "уважали" американскую военную силу, а не были ею до смерти запуганы.

Эйзенхауэр пришел в изумление. После смерти Тафта он почти никогда не защищал свою Администрацию от обвинений, что она тратит слишком много на военные цели; обычно все было наоборот. И он совершенно не предполагал, что Даллес, именно он и никто другой, будет выступать за сокращение расходов, а не за увеличение. Выслушав основные критические высказывания Даллеса, он отметил, что сбережение средств, конечно, "одна из наиболее важных проблем, которыми занимается Объединенный комитет начальников штабов". Даллес прервал его, он совсем не был уверен, "что это именно так и есть". Он понимал, что основное занятие ОКНШ заключается в том, чтобы "рекомендовать военные средства, которые обеспечили бы самый высокий уровень национальной безопасности", он не порицал их, "это правильно и это их работа". Но существует другая сторона проблемы, и он сожалел, что эта сторона никогда не обсуждалась на заседаниях СНБ*10.

Аллен Даллес и ЦРУ оказали некоторую поддержку позиции государственного секретаря. Для Президента ЦРУ в то время было источником дискомфорта. Русские самым решительным образом протестовали против продолжающихся полетов У-2. 7 марта Эйзенхауэр сказал Гудпейстеру, чтобы он информировал ЦРУ о приказе Президента "прекратить полеты немедленно"*11. Через неделю Катлер принес последний доклад ЦРУ "Оценка ситуации в мире", который он охарактеризовал как "пример великолепной работы". Эйзенхауэр не согласился с такой оценкой. Он сказал Катлеру, что такой доклад "мог бы написать старшеклассник"*12.

В июне ЦРУ представило свои последние оценки производства Советами бомбардировщиков и ракет, и, хотя в докладе признавалось, что управление ранее значительно завышало данные о советских усилиях в этой области, Эйзенхауэр остался доволен новыми выводами, поскольку они свидетельствовали: в конце концов значительных причин для беспокойства не было. Например, в августе 1956 года по представленным ЦРУ данным русские к середине 1958 года должны были иметь 470 бомбардировщиков типа "Бизон" и "Медведь" и 100 МБР. Но в июне 1958 года, по оценке ЦРУ, Советы фактически имели 135 бомбардировщиков и совсем не имели МБР, готовых к применению. Эйзенхауэр прокомментировал этот доклад так: "Советы преуспели в этом деле значительно больше, чем мы. Они перестали выпускать своих "Бизонов" и "Медведей", а мы продолжали сохранять производство, основываясь на ошибочных оценках и затрачивая громадные средства, исходя из ложной предпосылки о необходимости обеспечить стопроцентную безопасность". Государственный секретарь Даллес полностью согласился с этим мнением*13.

Имея такую сильную поддержку со стороны ЦРУ и государственного секретаря, Эйзенхауэр мог противостоять политическим требованиям об увеличении расходов на военные цели. На встрече с лидерами республиканцев 24 июня он решительно заявил, что выступает против строительства атомных авианосцев, так как "они будут бесполезными в большой войне", а во время малой войны в них нет необходимости. Что же касается ракет и Б-52, то Президент, по его словам, "просто не знает, сколько раз можно убить одного и того же человека". Сенатор Леверетт Салтонстолл сказал, что страна нуждается в большем количестве армейских резервистов, национальных гвардейцев и морских пехотинцев. Президент желал знать почему. Он сказал, что "восхищается" солдатами морской пехоты, но подчеркнул, что "руководил высадкой с моря двух самых больших десантов, которые были в истории, и ни в одном из них не было ни одного морского пехотинца. Если послушать, как люди говорят о морских пехотинцах, то нельзя понять, каким же это образом удалось обеспечить высадку самых больших в истории морских десантов"*14.

Несмотря на частые заверения Президента перед лицом всей страны, что Америка находится впереди в области систем доставки к цели ядерного оружия, очень немногие верили ему, пока не был запущен на орбиту американский спутник. В декабре 1957 года ни фоне шумной пропагандистской кампании Соединенные Штаты пытались запустить спутник с помощью ракеты "Авангард", но она загорелась, упала на землю через две секунды после взлета и разрушилась полностью. Такая неудача могла обойтись очень дорого мак бюджету страны, так и ее престижу. 7 января Ноулэнд предупредил Эйзенхауэра: если в ближайшее время Соединенные Штаты не запустят на орбиту спутник, то требования увеличить расходы из федерального бюджета "дико" возрастут*15.

Нельсон Рокфеллер, выдвинувший свою кандидатуру на пост мэра г. Нью-Йорка, был одним из тех, кто считал: не может быть никаких ограничений в средствах, необходимых для финансирования каждого разумного проекта, включая полет на Луну. 16 января он высказал свое мнение Президенту: если Соединенные Штаты используют ядерный двигатель, можно будет запустить спутник, который достигнет Луны и вернется обратно; он предсказал, что "это будет самым выдающимся достижением нашего времени". Эйзенхауэр сомневался*16. 4 февраля он сказал лидерам республиканцев, что "в нынешней ситуации скорее склонен иметь хорошую ракету "Рэдстоун" (МБР), чем обладать способностью поразить Луну, поскольку на Луне нет никаких противников"*17. Однако идея полета на Луну была слишком возбуждающей, чтобы от нее можно было отмахнуться. 25 февраля на совещании в Овальном кабинете Киллиан и заместитель министра обороны Дональд Кворельс предложили создать самолет с атомным двигателем и выделить 1,5 млрд долларов на ближайшие несколько лет для запуска на Луну ракеты с ядерным двигателем.

У Эйзенхауэра не было твердого убеждения на сей счет. Он относился к таким предложениям как к чистой фантазии, не имеющей отношения к реальности. Он объявил 6 марта, что отклоняет все предложения о постройке самолетов с ядерным двигателем, поскольку такие усилия, имеющие под собой скорее престижные соображения, были бы потерей ценнейших ресурсов и талантов. Ученые отнеслись критически к такому заявлению. Эйзенхауэр игнорировал их мнение.

31 января Соединенные Штаты вывели на орбиту свой первый спутник, но этот запуск вызвал почти такое же замешательство, как и неудача с "Авангардом", потому что спутник, названный "Эксплорер I", весил всего тридцать один фунт. В марте наконец военные моряки осуществили пуск ракеты "Авангард", но спутник, который она доставила на орбиту, весил всего три фунта. Замешательство усилилось в мае, когда русские запустили в космос второй спутник весом в три тысячи фунтов.

Основной принцип Эйзенхауэра в подходе к созданию ракет и спутников заключался в том, чтобы дать каждому роду войск возможность выполнять собственную программу и надеяться, что хоть одна из этих программ обеспечит прорыв. Результат оказался плачевным. Генералы и адмиралы пререкались друг с другом, высказывали пренебрежительные замечания по поводу усилий, предпринимавшихся их коллегами из другого рода войск, и игнорировали министра обороны. В январе 1958 года Эйзенхауэр предложил провести реорганизацию в Пентагоне. Он хотел предоставить больше власти министру обороны и держать начальников штабов родов войск подальше от комитетов Конгресса (где они всегда говорили, что Администрация Эйзенхауэра не выделяет достаточных средств для выполнения стоящих перед ними задач). Однако Конгресс совсем не хотел отказываться от своей прерогативы — выделять средства каждому роду войск в отдельности. Некоторые критики Эйзенхауэра даже утверждали, что он пытается создать Генеральный штаб по прусскому образцу. Другие обращали внимание на то, что Эйзенхауэр хочет осуществить централизацию наверху, но при этом игнорирует реальную проблему — потери и дублирование при выполнении космической программы; они хотели, чтобы он объединил деятельность нескольких ведомств по освоению космоса в одно суперуправление вне рамок Министерства обороны.

Эйзенхауэр был против создания отдельного Министерства космоса. Он опасался, что для этого учреждения приоритетом станут спутники, тогда как он хотел, чтобы приоритет оставался за ракетами. Он сожалел, что нельзя объединить все усилия по освоению космоса под крылом Министерства обороны, и он не стал предпринимать никаких действий по реализации полета на Луну или других престижных программ, так как не хотел "тратить таланты и т. д.на участие в спецпрограммзх вне системы Министерства обороны" *18.

Но Президент не мог удержаться на такой позиции, против нее выступали почти все демократы, большинство республиканцев, ученых и ведущих обозревателей газет. 2 апреля он уступил, обратившись к Конгрессу учредить Национальное управление по аэронавтике и исследованию космоса (НАСА). Законопроект предусматривал, что НАСА будет контролировать всю деятельность, связанную с исследованием космоса, "за исключением тех вопросов, которые в соответствии с решением Президента относятся к области национальной обороны". Две недели спустя на пресс-конференции Джеймс Рестон сказал, что нередко задумывался над тем, почему Президенту потребовалось пять лет, чтобы подойти к проблеме создания НАСА.

"Я полагаю, что мой ответ на этот вопрос следует из того, что за эти пять лет у меня было множество неприятностей", — отрезал Эйзенхауэр. После этого его речь стала просто непостижимой. Даже откорректированный редакторами стенограмм его ответ звучал так: "...мне кажется, что это был значительный фактор, что мы должны продвигаться в споре, который, по моему мнению, стал очень, очень важным"*19. С плохим синтаксисом или без него, несмотря на опасения Эйзенхауэра, Соединенные Штаты получили гражданское управление по исследованию космоса.

Между тем у Шермана Адамса были серьезные неприятности. Ни один человек, за исключением самого Эйзенхауэра, никогда не относился к нему с большой симпатией. Резкость и отсутствие эмоций были основными причинами его широкой непопулярности. Этот человек, казалось, совсем не имел никаких человеческих чувств. Однажды Эйзенхауэр написал портрет Адамса, используя в качестве натуры цветную фотографию. Президент работал над ним много часов. Когда он подарил этот портрет Адамсу, тот лишь сказал: "Благодарю вас, м-р Президент, я думаю, что вы польстили мне". И, повернувшись на каблуках, вышел*20.

Дурацкие истории, преувеличенные во много раз, о его предполагаемом огромном влиянии на Президента были всего лишь элементом расхожих вашингтонских сплетен и газетных клише. Истина же заключалась в том, что Адамс почти никак не влиял на действия Президента — он был вратарем, человеком, который составлял расписания, сглаживал возникающие проблемы, но никогда не участвовал в принятии решений. Тем не менее каждый, чья просьба была отклонена Белым домом, возлагал вину за это на Адамса; каждый, кого Эйзенхауэр не хотел видеть в своем Овальном кабинете, думал, что из-за Адамса его не принял Президент; каждый, кто возражал против решения Эйзенхауэра по конкретному вопросу, считал виновником такого решения Адамса. Республиканцы из числа старой гвардии ненавидели его, они полагали, что не без его влияния Эйзенхауэр отклонял их любимые проекты. Демократы ненавидели его, потому что он был республиканцем и потому что в январе 1958 года выступил против Демократической партии — возложил на нее вину за Пёрл-Харбор и за проигрыш в космической гонке.

Демократы контролировали Конгресс, а следовательно, и комитеты Конгресса, и расследования. Как и республиканцы в 1953 — 1955 годах, они хотели использовать власть для того, чтобы вывести на чистую воду своих политических противников. В начале июня 1958 года подкомитет Комитета по торговле между штатами и с заграницей Палаты представителей выдвинул против Адамса обвинение: он, мол, позволил промышленнику из штата Новая Англия по имени Бернард Гольдфайн оплатить его счета в гостинице Бостона; Адамс, в свою очередь, стал предпринимать определенные усилия по оказанию влияния в пользу Гольдфайна, у которого были сложности во взаимоотношениях с Комиссией по ценным бумагам и биржевым операциям из-за налогов и в вопросе соблюдения нормативных предписаний комитета.

17 июня Адамс отвечал в комитете на вопросы. Он признал, что в своих взаимоотношениях с Гольдфайном не проявил осторожности, но в то же время утверждал, что единственным его действием в пользу Гольдфайна был телефонный звонок в Комиссию по ценным бумагам и биржевым операциям с просьбой ускорить слушания по делу Гольдфайна. На следующий день Эйзенхауэр провел пресс-конференцию; открывая ее, он зачитал заранее подготовленное заявление. Он активно выступил в защиту Адамса. Никто, заявил Президент, не может сомневаться в "целостности характера и личной честности" Адамса. О себе же Эйзенхауэр сказал: "Лично я очень хорошо отношусь к Адамсу. Я восхищаюсь его способностями. Я уважаю его за прямоту в личных и служебных делах. Я нуждаюсь в нему*21. Но это выступление не остановило демократов, которые учуяли запах крови. Расследование продолжалось, были установлены факты получения Гольдфайном подарков, и республиканцы из старой гвардии усмотрели в этом деле свои интересы и стали требовать отставки Адамса (первыми за отставку ратовали Барри Голдуотер и Билл Ноулэнд).

23 июня Эйзенхауэр так выразил свои чувства в связи с этой кампанией Полю Гоффману: "Из всего происходящего ничто не оказало такого депрессивного влияния на мою душевную энергию и оптимизм, как злобные, постоянные и демагогические нападки на Адамса". Эйзенхауэр признал: Адамс в своих взаимоотношениях с Гольдфайном "оказался не настороже", однако "остается фактом не только его честность, эффективность и преданность, но и то, что нападающие на него в большинстве случаев знали: это именно так и есть". Эйзенхауэр, по крайней мере, надеялся, что республиканцы не внесут свою лепту в этот шумный хор. Он сказал по этому поводу: "Я ненавижу политическую целесообразность все больше и больше с каждым днем"*22.

И все же Эйзенхауэр не мог полностью игнорировать ставшее почти единодушным требование республиканцев — Адамс должен уйти в отставку. В июле Эйзенхауэр направил Никсона к Адамсу с просьбой поговорить с ним о ситуации и подчеркнуть при этом: он испытывает такую глубокую привязанность к Адамсу, "что даже не хочет и обсуждать возможность его отставки". Однако Никсону поручалось также обратить внимание Адамса на то, какой он стал помехой*23. В своем разговоре в то утро с Адамсом Никсон основной упор сделал на предстоящие выборы в Конгресс. Если итоги выборов окажутся неблагоприятными для республиканцев, предупредил Никсон (прогнозы были именно такими), то обвинят в поражении Адамса, может быть, и несправедливо. Адамс отказался подать в отставку. Он сказал Никсону, что только Эйзенхауэр может решить, каким должен быть курс действий. Между тем расследование продолжалось. Гольдфайн был заслушан комитетом и произвел ужасное впечатление. Республиканская партия была потрясена, почти в таком же состоянии находился и Эйзенхауэр.

В январе 1958 года Насер объявил, что Египет и Сирия образуют новое государство — Объединенную Арабскую Республику (ОАР). ОАР начала вести радиопропаганду, возбуждая всеарабские чувства в Иордании, Ираке, Саудовской Аравии и Ливане. В ответ феодальные монархи Иордании и Ирака образовали свою федерацию - Арабский Союз.

К этому времени создалась ситуация, которой, по словам Эйзенхауэра, лучше бы никогда не было, — на Среднем Востоке активно продолжалась гонка вооружений: Соединенные Штаты снабжали оружием Саудовскую Аравию, Ирак, Иорданию и (в меньшей степени) Ливан, русские — Сирию и Египет, а Франция продавала вооружение Израилю. По мере превращения Среднего Востока в вооруженный лагерь обеспокоенность Эйзенхауэра нарастала. И хотя в целях пропаганды он утверждал, что его обеспокоенность связана с распространением коммунизма внутри арабских стран, доказательствами для подтверждения этого утверждения он не располагал; факты свидетельствовали о противоположном: в Египте, например, коммунистическая партия была запрещена законом.

Истинной причиной тревоги Эйзенхауэра был радикальный арабский национализм. Насер почти в открытую призывал арабов в феодальных государствах, таких, как Иордания, Ирак и Саудовская Аравия, поднять восстание против своих монархов и присоединиться к ОАР. Если ему это удастся и если он будет продолжать получать советское оружие и деньги, Хрущев, возможно, накинет петлю на основной источник получения энергии западным миром, а Израиль может быть уничтожен. В этих обстоятельствах, по размышлениям Эйзенхауэра, напрашивался единственный вывод: жизненные интересы Америки оказались под угрозой. Поэтому он пытался найти способ, как недвусмысленно продемонстрировать готовность и способность Америки к действию и ее решимость использовать силу, чтобы не допустить господства в регионе антизападного всеарабского национализма.

14 июля пронасеровские силы в Ираке устроили переворот в Багдаде, свергли династию Хашимитов и убили всех членов королевской семьи. Хотя прямых доказательств причастности Насера к перевороту не было, радио Каира в своих передачах призывало к убийству монархов в феодальных арабских государствах. Хусейн стал мишенью заговорщиков в Иордании; Сауд был напуган и требовал, чтобы Соединенные Штаты направили свои войска на Средний Восток, иначе он будет вынужден "двигаться в направлении" ОАР. По сообщению Аллена Даллеса, Президент Ливана Шамун настаивал на интервенции Англии и Америки. Казалось, весь Средний Восток был готов упасть в руки антизападных сторонников панарабизма, контролируемых Насером.

Это был большой кризис. Чтобы решить, как действовать в этих условиях, Эйзенхауэр пригласил на совещание братьев Даллесов, Никсона, Андерсона, Куорлеса, Туайнинга, Катлера и Гудпейстера в Овальный кабинет. Катлер вспоминал, что Президент "сидел за письменным столом в удобной позе, откинувшись на спинку кресла. Самый спокойный человек в этой комнате...". У Катлера было ощущение: Эйзенхауэр "точно знал, что намеревался делать"*24.

Так оно и было в действительности. Как писал Эйзенхауэр в своих мемуарах, "это было единственное совещание, я уже практически все решил... до того как мы собрались. Время быстро приближалось к тому моменту, когда мы должны были двинуться на Средний Восток, и в частности в Ливан, чтобы предотвратить тенденцию к хаосу"*25.

Эйзенхауэр повернулся к Туайнингу, намереваясь обсудить готовность Шестого флота и морских пехотинцев в восточном Средиземноморье. Государственный секретарь Даллес спросил почти жалобно: "Хотите ли вы выслушать мою политическую оценку?" Эйзенхауэр, видимо, смущенный, ответил: "Говорите Фостер... пожалуйста". Даллес сказал, что русские поднимут шум, но не более того, и предупредил: "...если Соединенные Штаты вступят в Ливан, то нам следует ожидать крайне негативную реакцию со стороны большинства арабских стран". Он опасался за судьбу нефтепроводов и канала, однако заверил Эйзенхауэра, что с правовой точки зрения высадку американцев в Ливане ни в коей мере нельзя сравнивать с нападением французов и англичан на Суэц, поскольку Шамун пригласил американские войска в страну. Он также предупредил, что очень немногих будет интересовать это различие.

Эйзенхауэр все это уже знал. Катлер отмечал, что Президент "в спокойной, простой и объективной манере... обсуждал то, в чем полностью отдавал себе отчет. Его спокойная уверенность была очевидна для всех". Он поручил Даллесу сказать Лоджу, чтобы тот потребовал срочного созыва Совета Безопасности на следующее утро; он поручил Джерри Пирсону собрать днем специалистов Конгресса по праву; он поручил Туайнингу отдать приказ Шестому флоту и морским пехотинцам начать движение в сторону Ливана*26.

Интервенция оказалась тем предложением, в котором убедить Конгресс было сложно. Руководители комитетов и подкомитетов Конгресса совсем не испытывали энтузиазма по этому поводу. Некоторые высказывали мнения, что интервенция нанесет ущерб репутации Америки. Сэм Рейберн опасался, что Америка может оказаться вовлеченной в гражданскую войну. Сенатор Фулбрайт высказал серьезные сомнения в том, что кризис инспирирован коммунистами. Только трое из приглашенных поддержали предложение. Но Эйзенхауэр собирал конгрессменов вовсе не для получения от них поддержки или консультаций — он позвал их, чтобы сообщить о своих намерениях. После окончания совещания, встретившись с братьями Даллесами, Туайнингом, Куорлесом, Хэгерти и Гудпейстером, он хотел "твердо определить последующие конкретные действия". Эйзенхауэр сказал Туайнингу, что морские пехотинцы должны высадиться на ливанский берег в 3 часа дня по местному времени, что соответствовало 9 часам утра 15 июля по вашингтонскому времени. Никто, включая и Шамуна, не должен был иметь никакой предварительной информации, поскольку Эйзенхауэр не хотел, чтобы противники этой акции в Ливане имели возможность организовать сопротивление. Эйзенхауэр проинструктировал Фостера Даллеса, что Лодж должен сказать на заседании Совета Безопасности: Соединенные Штаты хотят только стабилизировать ситуацию до того момента, когда ООН примет решение*27.

После этого Эйзенхауэр позвонил Макмиллану. К премьер-министру также обратились с просьбой о помощи и Шамун, и Хусейн, король Иордании. Макмиллан назвал их "парой пареньков". Эйзенхауэр информировал Макмиллана, что американские морские пехотинцы находятся на пути в Ливан. Макмиллан засмеялся в ответ: "Теперь вы делаете Суэц мне". Эйзенхауэр тоже засмеялся на другом конце провода. Макмиллан хотел действовать сообща; Эйзенхауэр настоял на том, чтобы интервенция в Ливане была односторонней американской акцией, и попросил Макмиллана быть готовым направить английских парашютистов в Иорданию. Президент не хотел создавать впечатление, что обе страны действовали по тайному сговору (хотя, очевидно, это так и было), поэтому он обещал оказать полную материально-техническую поддержку британским силам в Иордании, но отказался дать согласие на участие американского воинского контингента в этой акции. Он также заверил Макмиллана, что не оставит своего союзника*28.

Это был единственный случай за все время президентства Эйзенхауэра, когда он отдал приказ американским войскам начать военные действия. Четверть века спустя мотивы, которыми он руководствовался, все еще кажутся неясными. Ливану реально никто не угрожал; Шамун уже объявил, что не будет баллотироваться на пост президента на второй срок; не было никаких свидетельств о причастности кого-либо из русских или египтян к событиям в Ливане или к перевороту в Ираке; у американцев в самом Ливане не было никаких жизненных интересов. Кроме того, решение Эйзенхауэра осуществить вторжение находилось в явном противоречии с его реакцией на различные кризисы на Дальнем Востоке в период с 1953 по 1955 год. В то время он действовал осторожно и осмотрительно, причем в большей степени, чем его профессиональные и политические советники. В этой же ситуации он, напротив, выступал за интервенцию значительно активнее, чем политики или дипломаты из Государственного департамента. Он прямо-таки горел желанием, чтобы американские войска оставались в Ливане более года, и просто ждал, когда подвернется подходящий предлог. Почему его политика в отношении Среднего Востока была гораздо агрессивнее той, какую он проводил в отношении Дальнего Востока?

Одна из причин — в Ливане вероятность столкновения двух сверхдержав, а также потенциальная возможность сопротивления со стороны местного населения были намного меньше, чем в Индокитае или на побережье Китая. Кроме того, к 1958 году одним из обвинений, выдвигавшихся демократами против Эйзенхауэра, была его политика в области обороны, которая делала упор на большие самолеты и мощные бомбы. Максвелл Тейлор, начальник штаба армии, присоединился к критике демократов. Критика эта, ставшая широко распространенной, утверждала, что позиция "все или ничего" лишила страну возможности гибко осуществлять ответные действия, адекватные ситуации. Осуществив интервенцию в Ливане, Эйзенхауэр доказал, что это не так. В течение двух недель в страну был переброшен контингент, эквивалентный полному составу дивизии, имевший на вооружении пусковые установки для запуска ракет "Онест Джон" с атомными боеголовками; две другие дивизии находились в состоянии готовности и могли прибыть из Германии за несколько летных часов. В Ливане, другими словами, была осуществлена демонстрация силы, причем наиболее внушительная.

Против кого она была направлена? Не против Советов, которые примерно уже знали американский военный потенциал. Не против ливанцев, которые, по существу, были безоружными. Подлинной целью был Насер. Как позднее высказался Эйзенхауэр, он хотел повлиять на Насера, чтобы тот изменил свое отношение. Насер, как полагал Президент, "казалось, верил, что правительство Соединенных Штатов едва ли способно вследствие существующей в стране демократической системы использовать нашу признанную мощь для защиты наших жизненных интересов". Эйзенхауэр хотел произвести впечатление на Насера, показав ему таким образом, что он не может рассчитывать на Советы, и дать ему "пищу для размышлений". Эйзенхауэр также очень хотел продемонстрировать королю Сауду, что на Соединенные Штаты можно положиться, когда речь идет о поддержке друзей. (Президент сказал лидерам правовых органов Конгресса, что Сауд заявил ему совершенно определенно: "...если мы не вмешаемся, то лишимся всякого веса на Среднем Востоке".) Но главным образом дипломатия канонерок Эйзенхауэра на Среднем Востоке базировалась на понимании важности региона для Соединенных Штатов и их союзников. По мнению Эйзенхауэра, Средний Восток был более важен с точки зрения интересов США, чем Дальний Восток*29.

Морские пехотинцы высадились без всяких инцидентов и обнаружили, что в стране все продолжают заниматься своими повседневными делами. Заявив о своем обязательстве, Эйзенхауэр принизил его значение. В специальном послании Конгрессу, в выступлении Лоджа на заседании Совета Безопасности ООН и в обращении Эйзенхауэра по радио и телевидению, передававшемся на всю страну вечером 15 июля, была выражена надежда, что силы ООН смогут быстро войти в Ливан и это "позволит Соединенным Штатам быстро отвести свои силы". Он использовал слово "расположенные" в Ливане вместо "вторгшиеся". Американские силы обеспечат охрану аэропорта и столицы страны, не вмешиваясь в другие дела.

Через два дня, 17 июля, англичане направили 2200 парашютистов в Иорданию для подкрепления шатающегося режима короля Хусейна. Макмиллан продолжал просить о прямом американском участии, Эйзенхауэр и на этот раз не согласился. Русские, как Эйзенхауэр и предсказывал, в своих ответных действиях не шли дальше дипломатических маневров (Хрущев страстно призывал созвать встречу на высшем уровне и обсудить положение в Ливане, но в то же время поносил американскую агрессию.) Менее чем через четыре месяца кризис миновал. К 25 октября последние американские солдаты покинули Ливан. Эйзенхауэр добился осуществления своих главных целей без риска быть вовлеченным во всеобщую войну. (Насер летал в июле в Москву только для того, чтобы узнать, что Советы не выразили интереса бросать вызов Соединенным Штатам на Среднем Востоке.) Весь этот цикл событий, отмечает Эйзенхауэр в своих мемуарах, привел к "определенному изменению отношения Насера к Соединенным Штатам"*30.

Несмотря на внушительную демонстрацию американской мощи в Ливане, демократы продолжали обвинять Айка в пренебрежительном отношении к вопросам национальной обороны. Сенатор Саймингтон был первым среди критиков. Выступая на публичной встрече, он заявил, что Президент несет ответственность за то, что страна стала уязвимой для советского нападения. Айк пригласил его в Овальный кабинет и Терпеливо объяснил, что ЦРУ в своих оценках завысило советский производственный и военный потенциал; на самом деле Америка значительно опережала Советы по всем категориям стратегических вооружений. Запись Гудпейстера лишь в малой степени передает сказанное Эйзенхауэром: "Президент считает, что для его характера совсем не свойственно оставаться безразличным к обоснованным оценкам советской мощи". Саймингтона эти аргументы не убедили*31.

Айк испытывал осложнения даже в отношениях с членами своей собственной Администрации. Ни Джон Маккоун, преемник Страусса на посту главы Комиссии по атомной энергии, ни Куорлес, ни Нейл Макилрой не были убеждены, что желание Эйзенхауэра о введении запрета на ядерные испытания пойдет стране на пользу. Они настаивали на продолжении испытаний. В конце июля они предложили Президенту разрешить проведение испытаний новой серии ядерных устройств; эти устройства предназначались для оснащения антибаллистических ракет*. Комиссия по атомной энергии и Министерство обороны предложили осуществлять запуск ракет с авиабазы Эглин на берегу Мексиканского залива во Флориде в сторону залива. Государственного секретаря Даллеса это напугало. По его словам, принятие такого предложения нанесет большой ущерб отношениям с Мексикой и Кубой. (На самом совещании никто не поднял вопроса о том, как могут отнестись к этим испытаниям американцы, живущие на берегу залива.) Эйзенхауэр прислушался к совету Даллеса и приказал отменить испытания.

[* Антиракета — ракета для уничтожения межконтинентальной баллистической ракеты при ее полете по баллистической траектории.]

Между тем в Женеве технические эксперты из России и США продолжали вести переговоры, пытаясь договориться о такой системе проверки, которая оправдывала бы введение запрета на испытания. 4 августа Киллиан сообщил, что наметилось движение в сторону прогресса. Эйзенхауэр ответил Киллиану: "...если соглашение о технических условиях проверки будет достигнуто в полном объеме, то аргумент в пользу этого прекращения испытаний стал бы очень весомым". И Туайнинг, и Маккоун были категорически против, но Эйзенхауэр настоял на своем.